Случай на Патриарших

Туманность осеннего утра постепенно сменяла на посту госпожу Тьму. Всю ночь я не могла уснуть — мысли были заняты превратностями течения человеческой судьбы. Как некоторые непредвиденные события могут в один день или час вызывать полный хаос, там, где царил относительный порядок, полностью разрушая безопасное прежде место? В тяжелые моменты жизни каждый из нас задает себе один и тот же вопрос: почему именно я? Так и я задумывалась, почему среди семи миллиардов душ на этом голубом шаре именно мне выпала роль будущей матери Антихриста? Больше не в силах даже думать об этом, я легла, укрывшись увесистым одеялом по самый подбородок. Тишина, окутывающая еще спящий город, даровала мне благословение, и я боялась спугнуть ее своими темными мыслями. Наконец, мои веки накрыли глаза, позволяя мне погрузиться в поверхностный, но столь желанный сон. Я лежала посреди океана, окруженная бескрайней гладью вод. Лазурные волны мягко убаюкивали меня, нежно лаская мою кожу. Надо мной возвышалось голубое небо, украшенное пылающим солнцем; его лучи согревали меня своим теплом. — «Бог существует, — подумалось мне в тот момент, — и Он подобен этому солнцу — непостижимый, неизменный, неприступный, прекрасный и безжалостный». Я находилась в собственном секундном раю, который вскоре закроет свои врата для меня. Соленые слезы благодати падали в такой же соленый океан, растворяясь в синей пучине. Не осознавая, мои губы первый раз в жизни тихонько произнесли молитву, призывая прощение, не обращая внимания, услышит ли их кто-то на самом деле. Внезапно, спокойная прежде поверхность океана вспенилась, и первая волна подхватила меня. За ней последовали вторая и третья, каждая — выше предыдущей. Ветер завыл, подобно дьяволу, испытывающему мучения — он стонал и рыдал. Настала мертвая тишина, когда меня поглотила водная стихия. Захлебываясь соленой водой, я продолжала шептать свою молитву; в рот заливалась вода, а глаза щипало от соли. – Когда океан плачет и бьется в ярости о берег, он требует своей добычи — человека, — звонким набатом прозвучал знакомый голос в моей голове. — Неужели вы не видите, Елизавета Викторовна, что природа восстает против единственной ошибки, допущенной Богом — человечества? На мгновение меня выбросило на поверхность, и я сделала жадный глоток воздуха, прежде чем быть снова затянутой под воду. — Неужели вы не видите, Елизавета Викторовна, что вы здесь — лишняя? — глубокий голос Воланда, вибрировавший над моим ухом, внушал мне больший ужас, чем самая страшная буря. Невидимые души нераскаявшихся людей тянули меня в темную бездну; они хватали меня за руки и за ноги, они шипели подобно ядовитым змеям, готовым ужалить меня в любой момент. Золотой солнечный диск, который все еще щедро озарял мое лицо своим светом, отдалялся с каждым мгновением. Грозовые облака, подобно светящимся темным крыльям, широко распростертым над горизонтом, прятали этот божественный свет от меня. Губы продолжали шептать: — Бог! Только Бог! Что бы он не выбрал для меня при жизни, в смерти и после смерти, есть наилучшее! Вдруг этот свет сделался невыносимо ярким, заставляя меня зажмурить глаза, чтобы не ослепнуть. — …Зрачки расширены, — чужой мужской голос заставил меня вздрогнуть и распахнуть глаза. Первое, что я увидела — кипельно белый халат передо мной. Подняв взгляд, я наткнулась на незнакомого мне мужчину лет шестидесяти; его смеющиеся карие глаза разглядывали меня поверх оправы строгих очков-половинок. Он выпрямился, спрятал фонарик в карман халата, смерил меня странным взглядом, сел за свое рабочее место, и принялся писать что-то в медицинскую карту. На больничной зеленой стене за ним гордо висела табличка:

«Врач-психиатр высшей категории, доктор медицинских наук, профессор, Буянов Ю.П».

Дверь кабинета скрипнула, и в проеме появилась голова медсестры. — Юлий Платонович, привезли буйного пациента. Что делать? — прозвенел ее высокий голос. — Вколите ему седацию и определите в палату. Как закончу с пациентом – приду, — деловито сказал, как я теперь знала, Юлий Платонович. Дверь захлопнулась, оставляя меня снова наедине с психотерапевтом. Я наблюдала за быстрыми движениями его руки, тщательно вычерчивающей мой диагноз. — Что ж, Елизавета Викторовна. Я несколько обеспокоен вашими жалобами на галлюцинации. Скорее всего, дело в неправильном подборе нейролептиков, — он еще раз посмотрел в лежащую перед ним медицинскую карту. — Или вы хотите мне рассказать о приеме каких-либо других психотропных веществ? — взгляд Юлия Платоновича оценивающе прошелся по мне в ожидании ответа. — Нет, — мой голос дергался. Украдкой я ущипнула себя, с глухой надеждой, что это все сон, но картинка осталась той же. К несчастью, это движение не ускользнуло от цепкого внимания Юлия Платоновича. — Елизавета Викторовна, давайте поговорим откровенно, — мужчина откинулся в кресле, и усталым движением руки снял с себя очки, потирая переносицу. — Из уважения к вашей покойной бабушке, я долгие годы молча прикрывал вашу зависимость от морфина, не желая марать вашу репутацию. Однако я не могу больше нести это бремя на своих плечах. Я нарушаю врачебный закон, не говоря о моей клятве Гиппократу. О клятве Господу Богу я вообще молчу. Поймите, у меня нет желания подорвать вашу карьеру в издательстве или обесчестить вашу благородную фамилию, но это последнее предупреждение. Вы либо прекращаете употребление наркотиков и следуете рекомендованной терапии с нейролептиками, либо я вынужден буду признать вас невменяемой и направить на лечение в психиатрический диспансер. В конце то концов, вы, будучи в неадекватном состоянии, ночью прыгнули в ледяной и грязный Патриарший пруд. Вас еле выловили, — он с возмущением развел руками. Только сейчас я заметила, что сижу насквозь мокрая, в прилипшей к телу пижаме. Стало холодно, и я поежилась. Выходило, что я или сумасшедшая, или наркоманка. Ни то, ни другое — далеко не самая приятная перспектива. Время подумать об этом будет позже, а сейчас надо выкручиваться. — Я вас не подведу, Юлий Платонович, — тихо прошептала я, опустив взгляд, чтобы он не смог прочесть правду в моих глазах. А правда состояла в том, что я уже сама не знала что есть правда. В душе появилась слабая надежда, что слова Воланда и его ужасные пророчества были всего лишь плодом моего морфинового воображения. Но, несмотря на все мои усилия, я не могла вспомнить ни единого случая, когда держала бы в руках наркотики. Да я даже укол делать не умею! Страшно было лишь то, что никто, кроме меня самой, не смог бы поверить в мою невиновность. Доктор нашел мой взгляд и сурово посмотрел на меня. Несколько секунд он молчал, затем тяжело вздохнул, открыл ящик под его столом и выудил оттуда маленькую баночку с таблетками. — Пить по одной штуке один раз в день. Побольше гуляйте, проводите время с друзьями. Массаж, чтение, спорт. Найдите себе хобби. Если почувствуете, что становится хуже — сразу приходите ко мне. Хочется надеяться, что мы нескоро свидимся с вами, Елизавета Викторовна. Возьмитесь, пожалуйста, за голову, и завязывайте с наркотиками. Ложно прожитая жизнь в разы страшнее смерти. Последние слова эхом прозвучали в моей голове. На ватных ногах я покинула душный, пропахший лекарствами, кабинет. Коридор больницы встретил меня запахом дезинфицирующего средства и своей удручающей атмосферой. Душевнобольные, или, как я предпочитала их называть, душевно-покалеченные, блуждали по залам, словно ходячие тени с пустыми, остекленевшими от препаратов глазами. — Нет, мне сюда точно нельзя, — пробормотала я себе под нос, чувствуя дрожь внутри, и быстро направилась к выходу. Спускаясь по широкой мраморной лестнице, мимо меня промелькнула фигура в белой смирительной рубашке. Мне показалось, или он держал в руках икону и крест? — Александр Николаевич, этот бомж опять убежал, — на верхних ступенях лестницы я заметила знакомую медсестру, а вскоре рядом со мной появился доктор в круглых очках, держащий разноцветные папки. На одной из них я разглядела надпись: «лечащий врач Стравинский А.Н.» Почему-то эта фамилия показалась мне знакомой, но я никак не могла вспомнить, где раньше видела её. Он, же казалось, меня даже не заметил. — Кто убежал? — переспросил Стравинский. — Ну этот, бездомный, — кивнула медсестра в сторону, куда скрылся пациент. От этой фразы у меня подкосились ноги, и я чуть не оступилась на лестнице. — Нет, это не бездомный, — пронеслось у меня в голове. — Это Иван Бездомный. Роман. Ну конечно же, как я могла забыть. Рукопись Мастера и Маргариты. Вот где я найду все ответы, — лихорадочно соображала я, покидая психбольницу. Холодный октябрьский воздух враждебно встретил меня, совсем не одобряя мой выбор одежды. Смутно узнав улицу, я обрадовалась, что нахожусь недалеко от дома, и быстрым шагом направилась в его сторону. Обычно оживленные московские улицы, сейчас были, на удивление, пусты, но мне было не до этого. Пижама противно прилипала к телу и мне казалось, что я слягу с воспалением легких. Буквально добежав до подъезда, я взбежала по лестнице на пятый этаж, перепрыгивая через три ступеньки, и, наконец, оказалась перед дверью своей квартиры. Однако мое воодушевление испарилось, когда ощупав карманы пижамы, я поняла, что ключа у меня нет. Несколько раз попыталась повернуть ручку, но дверь не поддавалась, лишь дверной глазок глядел на меня, выражая немой упрек. — Наталья Дормедонтовна, вы дома? Можно позвонить от вас? У меня дверь захлопнулась, — через минуту я уже стучала, или, скорее, совершенно беспардонно ломилась в дверь моей соседки сверху и старой подружки моей бабушки по совместительству. — По голове себе постучи, — послышался скрипучий старческий голос по ту сторону двери, сопровождающийся шаркающими шагами. Наконец, замок провернулся и дверь распахнулась, открывая вид на хозяйку квартиры. На меня снисходительно смотрела Наталья Дормедонтовна Абрикосова — одна из последних представительниц раскулаченного московского дворянства. Несмотря на без трех лет столетний возраст (хотя она всегда говорила, что ей шестьдесят с тютелькой), ее обаяние и грация были вне времени. С величественной осанкой и уложенными седыми волосами, она возвышалась во всей своей красе; даже в девять часов утра она предстала передо мной в своем «домашнем наряде» — роскошной белой блузе, строгой юбке, довершенной большими рубиновыми сережками и ансамблевым перстнем, что наверняка являлись фамильной драгоценностью. — Телефон знаешь где. Пойду поставлю нам кофе, — прозвучало из уст хозяйки, прежде чем она скрылась на кухне. Я направилась к углу прихожей, где находился старый советский телефон и рядом с ним — справочник. Из трубки послышался мелодичный гудок, и пальцы непроизвольно набрали нужный номер. Осознав куда я звоню, я уже собралась сбросить вызов, как на том конце провода ответил приятный мужской голос. — Приемная издательства Book Heaven Publishers. Александр Гордеев слушает. — Алекс? А ты чего в издательстве делаешь? — воскликнула я, чуть не выронив телефон из рук. Алекс был моей правой рукой, ногой и другими органами движения. За время работы в издательстве мы прошли с ним огонь, воду и аудиты. Воскресенский был не только моим замом, но и моим другом. — Лисица? Это ты откуда звонишь? — по ту сторону тоже удивились, — Хотя неважно. Лучше скажи, дорогуша, через сколько ты будешь в издательстве? К нам Наумыч притащил представителя какой-то важной шишки иностранной. Он с тобой хотят обсудить детали. Я его уже полчаса по издательству вожу с экскурсией, разве что подсобку не показал. Короче, дуй сюда скорее, — не успела я ничего ответить как в трубке снова раздались гудки. — Наталья Дормедонтовна, кофе отменяется.

***

Спустя тридцать с копейками минут, я находилась в офисе издательства — просторном помещении с высокими потолками и панорамными окнами, пропускающими мягкий свет. — Ну слава богу, ты здесь, — передо мной возник Алекс. Прищурив глаза, он с одобрением осмотрел мой наряд с головы до пят. В спешке, я воспользовалась гардеробом (и ванной), любезно предоставленным мне Натальей Дормедонтовной; и теперь на мне красовался раритетный комплект твидовой Шанели. — А разве издательство не закрыли после публикации последней книги? — заметила я, пытаясь разобраться в ситуации и собрать недостающий пазл. — А, ты об этом? — Алекс махнул рукой с неопределенным выражением лица. — Ну так трубы наконец-то поменяли, потолки побелили. Заметила, вон как офис теперь сверкает? Алекс продолжал что-то рассказывать, но его слова проносились мимо меня. Получается, в офисе всего лишь был плановый ремонт. Надежда на мою вменяемость улетучивалась с каждой минутой. — А вот с «Понтием Пилатом» было интересно. Сначала книгу никто не замечал, а потом какой-то критик настрочил плохой отзыв в своем блоге, и случился настоящий ажиотаж. Книгу раскупили за считанные секунды, продажи астрономические, — без умолку болтал Алекс, а меня, словно обдали ледяной водой второй раз за день. «Понтий Пилат», а не «Мастер и Маргарита»? — А как твоя жизнь? — несмотря на ураган мыслей, бушующий внутри, сейчас нужно было делать вид, что все идет привычным чередом. — Жизнь бьет ключом, — изобразил наигранный восторг Алекс, — при этом гаечным, при этом по голове. С этим помощником иностранца я целый день вешаюсь, а дел и так выше чердака. Хвала небесам, ты вернулась из отпуска. Я натянуто рассмеялась, уже не удивляясь своему непамятству относительно отпуска. Вялая улыбка окончательно сошла с моего лица, когда я увидела выходящего из лифта Бориса Наумыча — спонсора моей редакции и грозу офиса по совместительству. — Было приятно знать тебя, друг мой, — я сделала скорбное выражение, Алекс рядом прыснул в кулак. — Смешно вам? — поравнялся с нами Борис Наумыч, его лицо побагровело и выражало крайнее недовольство, — а мне вот совершенно не смешно. Лиза, если ты забыла, то я напомню- в обязанности спонсора входит вкладывать в твое издательство денежки, а потом получать их обратно с процентами. Вкладывать – получать, — он подпрыгивал на месте и выглядел весьма комично, хотя ситуация, конечно, смешной не была. Наумыч все не останавливался, — и я не обязан развлекать представителя какой-то немецкой шишки, — завопил он, вена на его шее запульсировала и мне показалось, что он сейчас взлетит. Неизвестно что было бы дальше, как вдруг из-за его спины возник странного вида мужчина в клетчатом костюме. — Шишки! Где?! — выкрикнул он, мотая головой по сторонам в поисках. Наумыч побледнел и сконфуженно замолчал. Тем временем, клетчатый герой, не обнаружив шишек, обратил внимание на меня. — Ба! Голубушка! Так вы, должно быть, Елизавета Викторовна собственной наружностью? — восторженно спросил мужчина, и не успела я кивнуть, как он тут же энергично раскланялся, бережно схватил мою руку и потряс ее. — Очень приятно-с, да да. А то мы уж думали не свидимся с вами-с, ан нет, нам сегодня повезло-с, — незнакомец широко улыбался и часто моргал. О ком это он говорит «мы», если он один? — А вы..? — ошеломленная такой энергичностью, ко мне наконец вернулся дар речи. — Фамилия моя широко известна узким кругам, — заявил клетчатый с преувеличенной важностью, поправив пенсне и вытянувшись, как туго натянутая струна, — Коровьев. Без церемоний. Чувствуя, как мурашки бегут по моей спине, я подумала: возможно ли, что передо мной стоит тот самый Коровьев? Если это действительно слуга Воланда, то значит, я не сумасшедшая, и все, что со мной произошло, было реальностью. В голову закралась крамольная мысль — лучше уж быть сумасшедшей наркоманкой, чем быть матерью антихриста, и я еле удержалась от того, чтобы хлопнуть себя по лбу. Тем временем, Коровьев внимательно наблюдал за моей реакцией. Намерения демона были мне неясны, но я понимала, что нужно действовать хитрее, чтобы перехитрить его, если это вообще возможно. А значит, пока я не разберусь во всем, нужно делать вид, что я ничего не подозреваю. — Приятно познакомиться, — изо всех сил я старалась выглядеть дружелюбной, а не испуганной, — почему бы нам не пройти в мой кабинет и не обсудить ваше дело за чашкой кофе? — Без возражений! — воскликнул Коровьев, радостно кивая, и аккуратно подхватывая меня за локоть — Пройдемте, пройдемте. Мой кабинет встретил меня в том же виде, в котором я видела его в последний раз в злополучный день допроса Ратникова. Настенная полка, уставленная книгами, мягкий узорчатый ковер, стол с уже ненужными бумагами — все оставалось на своих местах, словно время в этой комнате остановилось. Словно действительно не было закрытия издательства. Коровьев, с интересом осматривал кабинет. — Очаровательное местечко вы создали здесь, поистине райский уголок, — либо это моя паранойя, либо его слова несли скрытый подтекст. — Спасибо, — мой голос звучал удивительно спокойно, маскируя внутреннее волнение, — Так что же вы хотели обсудить? — И правда! — Коровьев деятельно закивал головой. — Я, как доверенное лицо профессора Воланда, прибыл с приятнейшим известием – мы решили поручить вашему издательству публикацию нового учебника профессора. — Я благодарна за ваш выбор, — старалась сохранить безупречную маскировку, хотя внутри все клокотало, — но могу ли я поинтересоваться, кто такой профессор Воланд? — Как?! — Коровьев взвизгнул, вскочил со стула и принялся мерить шагами мой кабинет. — Вы не знаете кто такой знаменитый профессор Воланд? Ой-ой-ой, что же это делается, — запричитал он, — профессор Воланд – доктор исторических наук и человек мудрейшего порядка. Чертовски хорош в своем деле, — его глаза странно сверкнули, — неоспоримый авторитет в своей сфере. Вы можете убедиться в этом, изучите материалы Берлинского университета и многих других учебных заведений по всему миру, где профессор регулярно читает лекции. Наконец, Коровьев угомонился, сел и начал громко пить кофе. Я же лихорадочно вбивала на клавиатуре слова, внутренне молясь, чтобы они обернулись ложью. Взгляд цеплялся за обрывки фраз, за фотографии, за знакомое лицо, смотревшее на меня с голубого экрана с насмешкой. — А о чем будет учебник? — с показной заинтересованностью, которая может только быть у главного редактора спросила я. В реальности, мне хотелось выйти на улицу и подышать свежим воздухом. — О, это будет больше, чем учебник. Его книга сотрясет основы мировой литературы! Воистину шедевральное произведение о загадочной природе человеческого разума, — вдохновенно продолжал Коровьев, улыбаясь, — эта книга заставит каждого задуматься о своем месте в этом мире. Звучало вполне в духе Воланда, но только Воланда не профессора, а Воланда – Сатаны. — Перед тем, как мы примем решение о публикации, я бы хотела лично встретиться с профессором Воландом и ознакомиться с его книгой, — я подалась вперед и пристально посмотрела на Коровьева, который, казалось, не замечал мой взгляд. — Ну, конечно-конечно, Елизавета Викторовна, дорогая, — воскликнул помощник, размахивая руками и хлопая в ладоши, — в скором времени вы будете представлены друг другу. Профессор Воланд уже в Москве, но в данный момент занят. Читает лекцию в университете. Да-с, так точно-с. В этот самый момент. А вы будьте готовы, профессор Воланд – весьма эксцентричная личность. — Эксцентричность — это всегда интересно, — обнажила зубы я, показывая внешнюю невозмутимость, — уверена, что мы с профессором Воландом найдем общий язык. Коровьев кивнул, приветствуя мою решимость. — Время покажет, — сказал он, поднимаясь с места, — а сейчас мне пора вернуться к делам профессора. Честь говорить с вами. До новых встреч, Елизавета Викторовна. — До свидания, — ответила я. Сквозь прозрачную дверь своего офиса я наблюдала за тем, как он исчезает в лифте, оставляя меня с множеством вопросов и тревожных мыслей. Сделав глоток уже остывшего кофе, я невольно перевела взгляд на богатую книжную полку, и тут я вспомнила. У меня было последнее, седьмое доказательство того, что Воланд – это Дьявол во плоти и никакой не профессор. И этим доказательством являлась рукопись «Мастера и Маргариты» у меня дома.

***

Тем временем в квартире Елизаветы… — Мессир, нашлась рукопись, — Азазелло с гордым видом показал перевязанную бечевкой кипу бумаг Воланду, который восседал в удобном кресле. Из кухни в два прыжка выбежал Бегемот, за ним же с громким лаем следовала Кнопка. Собака, с горящими глазами, рывком бросилась вперед, цепляя хвост чужака острыми зубами. — Ай-ай-ай, — взвыл Бегемот, забираясь на штору, — всего лишь продегустировал лакомства из холодильника, — кот негодующе потер больное место. Воланд, окруженный полумраком, не обращал ни малейшего внимания на суматоху вокруг. Наконец, он перевел снисходительный взор ко все еще разъяренной Кнопке. Собака, словно ощутив над собой власть, задрожала, ощетинилась и послушно опустилась перед Воландом, покорно поскуливая. Дьявол лишь усмехнулся. — Точь-в-точь ее хозяйка, — холодно отметил Воланд, — бегает, суетится, не может принять и поверить в происходящее, будто не осознавая, что каждый ее шаг ставит под угрозу ее собственное существование. Черты его лица ожесточились, глубокие тени залегли в его глазах, делая его образ более зловещим. — Сегодня ей был предоставлен выбор, и она, не размышляя, сделала его. Однако же, наша дражайшая Елизавета Викторовна не учла, что своим выбором пошла против сил, которых не в состоянии понять или преодолеть. Против того, кто на пять шагов впереди нее. Слуги, смекнув, что Воланд размышляет вслух, поспешили скрыться. Мессир последним пристальным взглядом обвел скромное жилище девушки и заметил любопытный предмет на вешалке в прихожей. На крючке величественно висело его пальто, то самое, которое он одолжил девушке в их первую встречу на патриарших. Его острое обоняние уловило тонкий шлейф присутствия Елизаветы, запечатанным в каждом волокне драпового пальто. Привыкший чувствовать лишь запах крови и плоти человеческой, Воланд отшатнулся, когда в его нос ударила симфония нежных цветов и свежей зелени, созревших под ласковым солнечным светом. Это был аромат, которого он не ощущал уже несколько тысяч лет. Смерив свою собственную вещь ненавидящим взглядом, Воланд щелкнул пальцами. Спустя несколько мгновений квартира опустела, и ничто не могло намекать на то, что здесь кто-то был.

***

Второй раз за день я стояла перед дверью своей квартиры. Нужно было вызывать рабочего, кто мог бы взломать мою дверь. С глухой надеждой, я в последний раз дернула ручку двери и та с легкостью поддалась, впуская меня внутрь. В квартире царила тишина, которая казалась почти ощутимой. Не желая нарушить это безмолвие, я старалась не издавать лишних звуков. На цыпочках обошла все комнаты, заглянула в каждый уголок, но признаков чьего-либо присутствия так и не обнаружила. Как и не обнаружила спрятанной в тайнике рукописи, и моей собаки Кнопки. Не было ни ее голубенькой мисочки, ни игрушек, ни даже одного пучка волос, свидетельствующих о присутствии моей преданной Кнопки. Не в силах пребывать в своей квартире, я надела первое, что попалось под руку, схватила костюм и направилась к Наталье Дормедонтовне. Она любезно предложила мне поужинать, на что мой живот предательски заурчал, напоминая, что я не ела весь день. Абрикосова, изящно выгнув бровь, наблюдала за тем, как я поглощаю жаркое. — Милая, негоже тебе в обществе старухи ужинать. Есть хоть приятель какой? — Наталья Дормедонтовна хитро улыбнулась, и сделала глоток красного вина. — Вы же знаете, я только с работой могу дружить, — пожала плечами я, отламывая кусочек бородинского. — Работа — это днем, а ночью нужен кто-то, кто обнимет и согреет, и не только, — подмигнула мне соседка. — Ну для последнего необязательно жить с кем-то на постоянной основе. Во всяком случае это позволяет и даже поощряет двадцать первый век. А для остального, мне Кнопки достаточно, — «было» чуть не прибавила я. На душе снова сделалось грустно. — Какой Кнопки? — нахмурилась Дормедонтовна. Я же напряглась. — Ну собаки моей, черной пуделетки. Помните, я вам пару месяцев тому назад ее на передержку оставляла, когда в командировку в Питер уезжала? — я заранее знала ее ответ и все равно боялась его услышать. Руки дрожащим движением ломали хлеб, на короткое мгновение на кухне воцарилась тишина. — Ты про что вообще, Лизонька? Какая собака, если у тебя на них аллергия с детства. Да ты от пояса из собачьей шерсти пятнами идешь и чихаешь, — Наталья Дормедонтовна говорила с таким вниманием и заботой, что не оставалось никаких сомнений в правдивости ее слов. — Извините, я пойду, наверное уже. Спасибо вам за ужин и за костюм, — я вышла из-за стола. — Лиза! Постой, я что-то не так сказала? — услышала я уже из коридора. — Нет, что вы, Наталья Дормедонтовна, не берите в голову. Поздно уже, а мне на работу рано вставать, — часы и правда показывали одиннадцатый час, но спать не хотелось, — спокойной ночи вам.

***

После возвращения в свою квартиру, я осторожно закрыла дверь на все замки и огляделась вокруг. Отблески теплого света торшера и светильников плавно растекались по стенам, создавая уют, позволяя мне выдохнуть впервые за весь день. Сняв с себя толстовку, которую надела наспех, когда бежала к соседке, я аккуратно повесила ее на вешалку. И тут мой взгляд зацепился за пальто. Ну конечно же. Как я могла забыть про пальто Воланда? То самое пальто, которое я носила, не снимая, с самого момента нашей с ним встречи (и в чем мне было стыдно признаться). Оно висело там, тихо напоминая о прошлом. Схватив его, в надежде почувствовать его запах — смесь дорогого табака и мужских духов, я обомлела. В моих руках было самое заурядное пальто из самого заурядного сетевого магазина, коих было множество Москве. Самым ужасным было то, что это пальто я никогда не покупала. — Ну все, я точно сумасшедшая, — пронеслось у меня в голове, а в горле застрял ком. Мне начало казаться, что у себя в голове я слышу посторонний шепот, но никак не смогла разобрать, что мне говорят. Не в силах это вынести, я включила радио. Пространство тут же наполнилось звуками джаза. Я с ногами забралась в мое любимое кресло и прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться на музыке. Это была слишком тяжелая жизнь Но я боюсь умереть Потому что я не знаю, что там наверху За пределами неба — доносился до меня обволакивающий голос Ареты Франклин. — А может наглотаться тех таблеток, которые мне сегодня дал Буянов и дело с концом? — я ужаснулась своей мысли, как будто она была не моя. Из приемника донеслось: Снова опускаюсь на колени Были времена, когда я думала, что долго не протяну Но теперь, я думаю, я в состоянии продолжать Ведь я знаю, что перемены произойдут, о да, они произойдут — Нет уж, так легко не дамся, — я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела девушка с горящими глазами. Вспомнилась цитата: если у женщины в глазах искорки, значит тараканы в ее голове что-то празднуют. Я хмыкнула. — Если и удумала целиться в дьявола, то надо быть уверенной, что не промажешь, — с этой мыслью я наконец уснула.