Случай на Патриарших

Как мне удалось добраться домой — загадка. Однако в памяти у меня навсегда сохранится мгновение, когда я переступила порог, а моя верная Кнопка бросилась ко мне, испуская радостный лай. Я скучала по моей пушистой подружке все это время, и обрадовалась ее появлению также, как радовалась, когда взяла ее еще совсем щеночком, сразу после ухода бабушки. Час или около того мы просидели с ней в кресле в обнимку, Кнопка радостно виляла хвостом и облизывала мне лицо. Погрузившись в тревожный сон, я перемещалась между пробуждением и сновидениями, словно борясь с ними. Когда я погружалась в мучительные видения, меня терзали кошмары — то у меня выпали все зубы, то я застряла в колодце с грязной мутной водой и не могла из него выбраться, то кто-то невидимый убивал меня острым клинком. К моему счастью, мои сновидения были нарушены неожиданным криком петуха, непонятно откуда взявшегося в центре Москвы. Воскресенье прошло за долгожданной уборкой своего жилища. Губками и моющими средствами я старалась вымыть далеко не грязь, а мысли о Воланде. При каждом воспоминании о нем, в моем сердце вспыхивала какая-то смесь гнева и недоумения, и я начинала усерднее тереть ни в чем невинную раковину. В понедельник я наконец пришла в редакцию, где накопилось столько дел, что в водовороте бумажек я не успевала думать о Воланде. Вторник прошел в бизнес встречах с подающими надежды писателями, а среда — во встречах с инвесторами, подающими надежды на финансирование издательства. Четверг выпал на последний день ноября, и я проводила летучки для сотрудников редакции по планам на предстоящий месяц. После собрания меня ждал звонок с партнерами из Австралии, и из-за разницы мне пришлось остаться в офисе до трех часов ночи. Дома меня хватало лишь на то, чтобы почистить зубы и свалиться в кровать без задних ног. В тиши ночи, когда мгновения покоя позволяли размышлять, я гадала: не мог ли Воланд специально наслать на меня такой объем работы, чтобы отвлечь мое внимание от его персоны, но эта мысль терялась в бесконечном потоке информации, обрабатываемой моей бедной черепушкой. Камень моего перстня отдавал каким-то коричневым цветом, и я не осмелилась озвучивать аллегорию цвета с моим настроением. Надежды на спокойную пятницу разбились о стеклянные вращающиеся двери офисной высотки. Алекс встретил меня у пропускного пункта, со стаканчиком ароматного кофе в руках (чему я была безмерно благодарна) и вкратце объяснил ситуацию, на днях сотрясшую стены нашей редакции. Павел Лыняев, глава отдела переводов, предоставил перевод нового иностранного бестселлера с трехдневным опозданием, вследствие чего съехали все возможные сроки, и книга поступила в магазины с задержкой в неделю. Как будто этого провала было недостаточно, ведь перевод оказался совершенно никудышным (по словам Алекса, фамилия одного из героев, «Гринвуд», была преобразована в ужасно несуразное «Зеленолесский»). Павел Лыняев был заурядным офисным клерком, дорвавшимся до власти в размере ста пятидесяти душ сотрудников — переводчиков. В коридорах шептались о его неподобающем стиле управления, о том, как он поднимает голос на подчиненных и заставляет их трудиться сверхурочно, но никто не осмеливался напрямую жаловаться. Причиной строгости (а, точнее сказать, деспотизма) Лыняева было то, что он являлся протеже Бориса Наумыча, который молил меня не увольнять Лыняева после каждого его промаха, и обещал, что непременно проведет с ним «воспитательную беседу». В моей жизни всегда было место для вторых шансов. Наверное, потому, что я верила в то, что каждый способен измениться, ибо мне казалось, что человеческая природа подвластна изменениям. Ошибаться — вот неотъемлемая часть нашей жизни, и если эта ошибка исправима и не слишком серьезна, то, возможно, нет смысла в беспощадном осуждении. Не подумайте однако, что я была мягкотелой — взамен на свое понимание, я рассчитывала на понимание с их стороны, и если такого не случалось, то, к сожалению, приходилось расстаться с сотрудником. Этот случай как раз был таким. Хватит с меня. Книжные магазины уже грозились судебными исками, и я их понимала — буквальный перевод имен и фамилий есть самый страшный грех любого переводчика (и это если не считать смещение всех возможных сроков). Алекс открыл передо мной стеклянную дверь, и мы оказались в просторном кабинете Лыняева. Воздух в кабинете был насыщен чудовищным, концентрированным ароматом мужского одеколона, и судя по реакции Алекса, не я одной мне не нравился этот запах. «А духи Воланда нравились» — прозвучал язвительный шепот в самой глубине сознания, и я отмахнулась от этой мысли, как от назойливой мухи. — А! Наш вождь со своим вассалом, — расплылся в скользкой улыбке Лыняев, лениво поднимаясь со стула, — Проходите, я ждал вас. Он растягивал все гласные в словах и звук «с», отчего напоминал мне шипящую гадюку. Я поняла, что от одного его вида меня тошнит, и дабы отвлечь внимание от его неприятной физиономии, перевела взгляд на богатое оформление его кабинета — вся мебель была из красного дерева, покрытого золотом, а черная кожа кресел блестела, словно полированная до зеркального блеска. Подобное великолепие заставило меня задаться вопросом: когда у нас в редакции появилась комната Эрмитажа на выезде? — О, новый шкаф? — я махнула рукой в сторону предмета мебели, который торжественно стоял, завернутый в прозрачный целлофан, в углу комнаты. Одна из его дверей венчалось зеркалом, окаймленным золотой резной рамой. Наверху, где рама соединялась, красовался огромный жук-скарабей. Его металлические крылья отражали свет, переливаясь и поблескивая, словно он ждал момента, чтобы ожить и взлететь — одним словом, всем своим видом жук напоминал того, которого мне показывал Воланд. На секунду мне показалось, что жук пошевелился, и я еле заметно поежилась, отводя взгляд. — Девятнадцатый век времен регентства, стиль египетского возрождения, — пояснил Лыняев с видом знатока; очевидно, данная тема интересовала его гораздо больше, чем недавний провал выхода новой книги. — Мило, — прокомментировала я, даже не улыбнувшись, — Павел? Тот наконец отвлекся от любования опостылевшим шкафом и посмотрел на меня. — Всё. Ты свободен. Меня поразил собственный ледяной тон голоса. Мне всегда было трудно принимать решение об увольнении людей. По своей природе, я стремилась видеть в них не только работников, но и людей со своими надеждами, мечтами и проблемами. Иногда мне казалось, что я несу на себе не только ответственность за издательство, но и за жизни и судьбы ее сотрудников. Так что же изменилось сейчас? На мгновение в кабинете наступила мрачная тишина. Алекс с упоением разглядывал цветастый персидский ковер под своими ногами, а Лыняев застыл со странным выражением лица, не предвещающим ничего хорошего — глаза его таращились и часто моргали, на лбу проступила испарина, а кожа побагровела, придавая мужчине странное сходство с вареной свеклой. — То есть? — он сжал какую-то бумажку в руке и вперился в меня гневным взглядом. Наверное, на месте этой бумажки он представлял меня. — Мы договаривались, что переводы должны сдаваться строго в срок. Ты решил проигнорировать это соглашение, — мои глаза следили за тем, как сдуваются и раздуваются ноздри бывшего начальника отдела переводов. — Лизочка, — терпеть не могла, когда меня так называли, а уж тем более не любила фомильярностей на рабочем месте. Лыняев же даже не заметил того, как я скривилась от этого обращения, — сделать перевод так быстро было просто невозможно. — Очень странно, потому что сегодня утром я позвонила издательство «Ленинград» и разговаривала с их главредом. Так вот, официальный текст книги поступил к ним аж на месяц позже, но это не помешало им сделать перевод в срок, и это без сверхурочной работы сотрудников. Кстати, об этом. Ты понимаешь, что это совершенно недопустимо? — Эти сотрудники сами провафлили все сроки, значит пусть сами и исправляют ситуацию, даже если им придется работать сверхурочно, — плевался ядом Лыняев, принимая позу сахарницы. — Так, — мне порядком надоел этот разговор, а от позолоты начинали болеть глаза, — даю тебе месяц на поиск работы. Потом сможешь сказать, что ушел сам. Идет? Не дожидаясь ответа, я скользнула к выходу, Алекс последовал за мной. — Где он сейчас? — тихо поинтересовалась я у Алекса, попутно улыбаясь проходившим мимо сотрудникам. — Он мечется, — оглянулся Алекс, слегка замедляя шаг, — глаза безумные. Идет сюда. «Не стоит, Павел, это лишнее» — подумала я, мои пальцы непроизвольно сжали стаканчик кофе. — Ты. Поганая. Сука, — с яростью выплюнул каждое слово Лыняев. Стук клавиш прекратился, и на нас уставилось по меньшей мере сорок пар глаз. — Ты не можешь уволить меня! Медленно развернувшись на каблуках, я отметила, что вид у него, и вправду, был безумным — глаза прыгали из стороны в сторону, как мячик для пинг понга; мужчина подпрыгивал на пятках и размахивал левой рукой, словно поломанной лопастью вертолета. — Ты думаешь, я не вижу что ты затеяла? Гнобишь меня из-за этой чертовой книжки, чтобы поставить на мое место своего дружка, — с этими словами он ткнул пальцем в Алекса, — хотя, учитывая то, с какой регулярностью ты появляешься в офисе, он скорее метит в твое кресло. Кстати, а где ты пропадала несколько недель? Тебе предложили более перспективную должность? Или ты нашла богатого женишка и залетела от него? Нет, сомневаюсь, что кто-то бы захотел с тобой… — Хватит, Павел, — предостерегающим тоном перебила его я. На деле же от крика и потока отборной грязи у меня на глазах начали наворачиваться непрошеные слезы — так было всегда, когда кто-то начинал на меня орать. Я стояла и думала, что самым позорным моментом моей карьеры будет расплакаться перед подчиненными. Погруженная в свои мысли, я не заметила, как руки начали дрожать, а горячий кофе грозился вылиться из стаканчика. Алекс, заметивший это, осторожно забрал из моих рук напиток. — Да ты просто монстр, — все не унимался Лыняев, — и все отлично знают, что за этими стенами у тебя нет никакой личной жизни. А знаешь, мне тебя жаль! Серьезно! Ведь кого ты увидишь на смертном одре? Никого. И ничего. «Дыши, просто дыши», — твердила я себе, словно молитву в ночи. И внезапно, будто дыхание призрака, я ощутила легкое касание на моей руке. Я вздрогнула, взглянув вокруг, но рядом никого не было. Кто бы то ни был отрезвил меня. — Значит так, Павел, — процедила я, голос мой отдавал сталью, — я уволила тебя не для того, чтобы поставить кого-то на твое место, нет. Я уволила тебя, потому что ты ленив, ненадежен, некомпетентен и тратишь больше времени на измены жене, чем на работу. — Да ты… — подошел ко мне ближе Лыняев, но я не дала ему продолжить. — А вставишь еще слово, — предупредила я, — Алекс вызовет охрану, и тебя проводят на улицу под конвоем. Ты этого хочешь? — Лыняев открыл рот, чтобы что-то сказать, но только отрицательно мотнул головой. — Так и думала. У меня дела.

***

После мучительного дня в офисе, когда каждая минута казалась часом, я и Алекс решили, что пора нам встретить конец недели с блеском, а именно — устроить традиционные посиделки у меня дома. В понятие «посиделки» входило прослушивание джазовых пластинок (с сопутствующим завыванием), уничтожение запасов мороженого из моей морозилки, чтение поэзии, разговоры по душам, перетекающие в ленивые танцы — и все это в сопровождении мартини. Большого количества мартини. — А знаешь этот? — вдруг, когда часы пробили полночь, Алекс, уже немного пьяный, рывком встал на диван и, как настоящий капитан, с бокалом в руке и сигаретой в зубах, начал оживленно скандировать:       Симпатичная леди с Атлантики,       Завязавши ботинки на бантики,       Знай гуляла по пристани       Со щенками пятнистыми       И порочила климат Атлантики . На заключительных аккордах своей импровизации, Алекс решительно махнул рукой, словно великий дирижер, управляющий филармоническим оркестром, и часть мартини разлилась на пол, образуя небольшую лужицу, которую тут же принялась слизывать Кнопка. Мы согнулись пополам со смеха, глядя на то, как Кнопка довольно облизнулась и, покачиваясь из стороны в сторону, вернулась на свою лежанку. — Кнопка, фу! Алекс, у меня сейчас собака из-за твоей страсти к декламации опьянеет, — с этими словами я устремилась к музыкальному центру, решив привнести немного хорошего джаза. Гостиная тут же наполнилась приятными голосами Луи Армстронга и Эллы Фицджеральд. «Рай. Я в раю» — запел Луи Армстронг, и слова песни, будто ласковое прикосновение летнего ветерка, заиграли в моей душе ностальгическими нотами. Это была наша с Алексом песня. Я, покачиваясь в такт музыке, наблюдала за Алексом, который растекся по дивану, мечтательно прикрывая глаза и забываясь в вихре дыма от своей затяжки. Мягкий свет восковых свечей играл на стенах, создавая уютное сияние, словно звездное небо летним вечером. Здесь, в этот самый момент, время, казалось, теряло свою значимость, словно река замедляла течение своих вод, чтобы мы могли насладиться каждым мгновением этой волшебной ночи. Это был наш рай. Но в глубинах моего сознания почему-то звучал неуловимый шепот тревоги, который я тщетно пыталась не замечать. — Хочешь затянуться? — лениво приоткрыл один глаз Алекс. Я мотнула головой. — Бросила. — И правильно, — одобрил Алекс, мыча песню. — Ты знаешь, Лисица, мне кажется, я влюбился. Его зовут Михаил Раевский. И он потрясающий. Я знала, что когда Алексу по-настоящему нравился мужчина, он произносил его имя целиком — так ему было легче представить полотенца с семейными монограммами. — Он такой…неземной, я даже не знаю как тебе объяснить. Я встретил его на крыше того модного отеля на Неглинной, он весь был облачен в белое. Словно ангел. И я подумал — «я пропал». Лисица, я влюблен, как мальчишка, — Алекс вновь закрыл глаза, и я поняла, что он представляет своего возлюбленного. Его щеки порозовели, и он буквально светился. Тут он улыбнулся смущенной улыбкой и продолжил. — Обычно я ошибаюсь, но я чувствую, что сделал все правильно, Лиз. И у нас все взаимно, представляешь! Я так в него влюблен, Боже. Мой друг говорил так искренне, так чувственно, что я не могла сдержать слез. Алекс, как человек, который многого натерпелся просто из-за того, что любил, как никто другой заслуживал такой любви. Я мечтала когда-нибудь испытать хоть кроху того светлого чувства, которое испытывал Алекс. — Твоя радость — это и моя радость, Алекс, — прошептала я, улыбаясь сквозь слезы. — Иди сюда. Я протянула руки к нему, приглашая к объятиям, и мы порывисто обнялись. В тот момент слова были излишними. — Спасибо, моя дорогая. Обязательно познакомлю вас, — пообещал Алекс, разрывая объятия. — Ты планируешь представить его маме? — осторожно поинтересовалась я. — Нет, конечно! — помрачнел Алекс, на его лице проскользнула тень сожаления. — Если она узнает, что после того, как из меня половину детства изгоняли дьявола и заставляли молиться, мне все еще нравятся мужчины, она меня проклянет. Не может смириться что у нее, такой набожной и правильной женщины, родилось такое отродье, как я. И так все время говорит, что если я хотя бы помыслю о чем-то таком, то непременно попаду в ад. — А ты сам в это веришь? — Сложно верить во что-то другое, когда с самого раннего возраста тебе внушают, что это грех и заставляют каяться просто за то, что ты любишь, — Алекс поморщился от неприятных воспоминаний и сделал глоток мартини. Я сжала руку Алекса в знак поддержки. Никогда не могла понять мать Алекса — неужели отказаться от общения с родным сыном проще, чем принять его таким, какой он есть? Как можно «верить» в то, что Бог любит всех и сам учит любви к ближнему, но при этом ненавидеть единственного сына за то? — Любовь не может быть грехом, Алекс. Точно также как и не может быть правильной или неправильной. Знаешь, говорят, мол путь влюбленного тернист, и в нем можно заблудиться, если вас ведет лишь слепая вера. Так вот, я тебе скажу, что даже если, по мнению других, вы верите в ложного для них Бога, что в этом плохого, если вы нашли в нем истинное счастье и любовь? — Ты чертовски права, Лисица. И когда ты успела стать таким философом в вопросах любви? — мой друг снова повеселел, в его глазах плескалась неприкрытое любопытство. — Колись, что у тебя там с профессором Воландом? И где он, кстати? Я руками обняла подушку, вздохнула и задумалась. Действительно, что у меня было с «профессором» Воландом? — Скажем так, он говорил мне, что я ему очень нужна для определенных целей, а потом, когда до этого, наконец, дошло, он сказал, что я ему больше не требуюсь, и уже неделю никак не проявляется. — Уу, — не одобрил Алекс. — А ты сама что думаешь? — Понимаешь…— замялась я. Слова, словно стая бабочек, кружили вокруг, но я не могла их поймать. — Все как-то запуталось. Сначала я убегала от него, не желая видеть, не то что говорить. Потом он устроил мне ад на земле, — я иронично хмыкнула. — И я не знаю как так получилось, но в какой-то момент мне показалось, что он открылся мне. Нет, это не был разговор по душам, потому что не может быть такого разговора с человеком, у которого нет души. Но я увидела его с другой стороны, Алекс. Я его, как будто, начала больше понимать, одновременно не понимая его совсем. Звучит ужасно, я и сама это понимаю, но не могу ничего с собой поделать. Я боялась и жаждала новой встречи с ним. А потом он сказал: Вы свободны, Елизавета Викторовна. Прям так и сказал, да…и с того момента я ломаю голову над тем, что же пошло не так. А Воланд…он как сквозь землю провалился. Сказав это, меня озарило — Воланд вернулся в ад. И хотя эта мысль должна была меня обрадовать, я не испытала ничего близкого к радости. Наоборот, мне казалось, что мной воспользовались и бросили. — Да уж, подруга. Ну ты и влипла! А Воланд твой — манипулятор, — деловито поведал мне Алекс. — И даже голову ломать не надо, он просто испугался ответственности и своих чувств. А ты им, словно, одержима. Хотя нет, он, скорее всего, обыкновенный нарцисс, и не умеет чувствовать, а тебе это нравится. Вы как Кэрри Брэдшоу и мужчина ее мечты. Ну точно, Лиз! Чего ты смеешься? Я тихо хихикнула — Алекс и не догадывался, что подвергал психоанализу самого сатану. Просто мечта дядюшки Фрейда. — На самом деле, ты отчасти прав Алекс. Но Воланд это не тот, чье поведение можно впихнуть в рамки психологии. Да и, честно говоря, я не особо тащусь от всех этих «психоштучек». Терапия — это игра в поддавки и очень скользкий путь. Сначала ты ходишь на нее раз в неделю, потом три раза в неделю, следующая стадия — ты через слово вставляешь «мой психолог говорит». — Мой психолог говорит, что это беспочвенные страхи, — насмешливо бросил Алекс. — Да и как вообще можно обходиться без психолога в этом городе? Это же Москва! Здесь даже у психологов есть свои психологи. Вот у меня их три. — Шутишь? — я вытаращила глаза. — Правда. Один — для легкого утешения, другой — для жестких разговоров, а к третьему я иду, когда просто хочу увидеть красивого мужчину. — Похоже на болезнь, — хмыкнула я. — Поэтому я и хожу к первым двум. Мы с Алексом прыснули. Но про себя я решила, что к психологу не пойду. От самокопания мне точно лучше не станет. Наверное, настало время забывать Воланда, а лучше — убедить себя в том, что его вообще никогда не существовало. Как это сделать, я, правда, пока не знала…может попробовать попить препарат, который мне дал Буянов? — В любом случае, дорогая, ни в коем случае не терпи такого отношения к себе, и не позволяй никому так с тобой обращаться, — наставническим голосом произнес Алекс, доедая последнюю ложку мороженого. — Ты чудесная девушка и заслуживаешь только самой лучшей любви. Тут Алексу кто-то позвонил и единственное, что я слышала от него в течение двух минут было: «Да ладно», «Кто бы сомневался» и «Так ему и надо». Повесив трубку, Алекс рассказал мне, что какой-то «доброжелатель» позвонил жене Лыняева, и сообщил ей адрес гостиницы, где бывший начальник отдела переводов планировал внеочередную встречу со своей любовницей. Жена поймала его с поличным и теперь требует развода, грозясь отсудить имущество. Мне это показалось немного странным, то что кто-то узнал все адреса, да еще и телефон жены Лыняева, но жалости к нему у меня явно не было. Мы с другом проболтали еще несколько часов, не замечая того, как быстро пролетело время. — Ой, совсем засиделся, — Алекс взглянул на часы, которые показывали начало второго ночи. — В понедельник после работы хочу познакомить тебя с моим Михаилом, так что ничего не планируй, пожалуйста. Забронирую нам столик в нашем любимом ресторанчике. Мы обнялись, и уже в дверях Алекс вдруг резко остановился, и посмотрел на меня немного странным взглядом. — Береги себя, Лиза. Пообещай мне, — неожиданно серьезным тоном проговорил мой друг. Я опешила от такой необычной просьбы, которая больше напоминала мольбу. Грудь тисками опять сжало наступающее чувство тревоги. — Обещаю, — еле слышно прошептала я, но Алекс меня услышал. Несколько секунд он разглядывал мое лицо, потом подался вперед, целуя меня в лоб, что было совершенно нетипичным для него жестом. Не успела я ничего сказать, как Алекс быстро растворился в полумраке подъезда. Если бы я тогда знала, чем это обернется…если бы я предложила ему остаться у меня на ночь…но судьба не любит частицы «бы».

***

В третьем часу ночи раздался телефон, который своей тревожной трелью не сулил ничего хорошего. Я шла по темному коридору босиком, в одной ночнушке, на ощупь пытаясь найти телефон. Наконец, мне это удалось, и я сняла трубку. — Алло? — Вы — Елизавета? — Да, — удивилась я. Женский голос в трубке мне был совершенно незнаком. — Ваш номер был указан на экстренный случай. Вы знаете Александра Львовича Воскресенского? — Да, — глухо повторила я; тело пробила дрожь, а дыхание стало редким и прерывистом — мне казалось, что я тону. Женщина отчего-то медлила с ответом и я сильнее ухватилась за трубку. — А что случилось? — Александр мертв.

***

— Михаил, ты сделал все, как я наказывал? — Да, отец мой. — Тогда присмотри за Елизаветой Викторовной. — Будет сделано, Отец.