Случай на Патриарших

Алекс мертв. Я не плакала, когда услышала эту жуткую фразу, которая раз за разом прокручивалась в моей голове, подобно заевшей пластинке, пока ехала в морг по еще не проснувшейся Москве. Алекс мертв. Мои глаза остались сухими, когда в ту ночь мне выдали свидетельство о смерти. Розоватый цвет, которым оно было окрашено, казался мне мерзким и неуместным. Причина смерти, выведенная черными, как уголь, буквами, въелась в мое сознание: удар острым предметом. Алекс мертв. Я не могла есть, я не могла спать, я не могла плакать все три дня до похорон. Кто-то мог сказать, мол, столько не спать — просто невозможно; но если я и спала, то с широко раскрытыми глазами, потому что все три ночи напролет я следила за синими стрелками часов, висящих на стене в моей гостиной, за всеми тремя — секундной, минутной и часовой, — не упустив ни секунды, ни минуты, ни часа. В своей собственной квартире я чувствовала себя потерянной, заблудшей, словно странница в чужом мире, и провела три дня, спрятавшись под обеденным столом. Кто-то заботливо присылал мне еду, но каждый раз она оставалась неприкосновенной, скапливаясь в холодильнике, за исключением корма для Кнопки. В день похорон, с трудом найдя в себе силы выползти из-под стола, и принять душ (пропотевшая хлопчатобумажная ткань моей ночнушки пахла кисловато, ведь я не мылась три дня, хотя, если честно, мне было плевать). В отражении зеркала ванной на меня смотрела незнакомка. Ее глаза казались пустыми и безжизненными, лишенными всякой искорки, которая однажды жила в них. Изможденное лицо, испещренное слезами, казалось чужим и далеким, словно я смотрела не на себя, а на свою тень. Надев черное платье, которое когда-то мы покупали вместе с Алексом, по привычке сфотографировала свой наряд, чтобы отправить другу смску, но поняла что я сделала, лишь нажав кнопку «send». Я снова начала курить. Алекс мертв. Стоявший у алтаря гроб едва виднелся из-под осыпавших его белоснежных цветов. Лица скорбящих рядом со мной в полумраке свечей казались восковыми и неживыми. Я стояла поодаль ото всех, почти у самого выхода из церкви. То здесь, то там я узнавала среди скорбящих знакомые лица — это были приятели Алекса по нашему университету и по нашему издательству. В переднем ряду склоняли покрытые траурным платком головы, мать и сестра Алекса. Я не могла набраться сил и подойти ближе к гробу, и посмотреть на человека, лежащего в нем. До сих пор я не смогла пролить ни единой слезы. Алекс мертв. Издалека, человек, лежащий в гробу не был похож на моего друга. Мне показалось, что он спал, и что если я прямо сейчас подойду и скажу «Алекс, просыпайся», он зевнет, лениво улыбнется и пробормочет «еще пять минуточек». В течение всей скромной церемонии отпевания, ломала голову над тем, с чем же я прощалась. Алекс мертв? Гроб закрыли и траурная процессия двинулась за деревянным ящиком, за цветами, за священником. Выйдя из церкви я заметила пологие лужайки кладбища, засыпанного толстым слоем снега, из которого, словно потухшие трубы, торчали мраморные надгробия. Все подошли к черному провалу могилы глубиной в несколько метров, вырубленной в промерзлой декабрьской земле. Гроб начали погружать в могилу, все собравшиеся, коих были пятнадцать или около того человек плакали, когда по очереди бросали туда горсть земли, смешанной со снегом. Я же стояла как истукан, не проронив ни слезинки, не в силах пошевелить пальцами, не то что рукой. Не дождавшись пока могильщики зароют могилу, все двинулись с кладбища, наверное, на поминки. Я осталась стоять. В немом созерцании наблюдала, как два могильщика залечивали нанесенную белизне снега рану своими железными лопатами. Надгробие, установленное ими, казалось бесчувственным свидетельством, которое ничем не сможет вернуть обратно моего друга.

Александр Воскресенский

05.06.1980 — 01.12.2006

Закончив, один из могильщиков снял шапку, прижал ее к груди и сказал мне: — Вы уж простите нас, ради Бога. Работа у нас такая. Я только кивнула в ответ, слова застряли в моем горле, как преграда перед нависшими слезами. Через несколько мгновений я осталась одна среди тишины кладбища, словно сама была забытой душой, лишенной покоя, и единственное что мне оставалось — вмерзнуть в одно из надгробий. Я осталась одна. Алекс. Мертв. Это осознание поразило меня так неожиданно и сильно, что я потеряла опору под ногами и рухнула на скамейку, стоявшую рядом с оградой могилы. Холодный ветер драл горло, не давая сделать вдох и проглотить застрявший в нем ком. Вдалеке раздался чей-то сдавленный всхлип, я обернулась, но только потом поняла, что это был мой собственный. Тени исполинских черных сосен, поросших вокруг кладбища, отливали лиловым, и от них мне эхом возвращались мои рыдания. Я крепко зажала холодными руками рот, боясь потревожить сон Алекса и спящих вокруг незнакомых мне людей. Перед глазами то темнело, то своим кислотно-ярким светом ослепляло солнце, выглянувшее из-за серой завесы туч. Пытаясь прийти в себя, я на ощупь схватила голыми руками снег со скамейки, и яростно растерла им лицо. Снежинки, похожие на осколки битого стекла, царапали мое лицо; кожа саднила и щипала, но боль физическая всё еще была меньше боли душевной. Трясущейся рукой я попыталась зажечь сигарету, но не смогла — зажигалка издевательски плевалась мелкими оранжевыми искрами, словно дразнясь, а потом и вовсе убежала куда-то в снег. Тут кто-то протянул мне руку в кожаной перчатке и поджег мою сигарету. Я затянулась. Никотин не принес никакого успокоения, но хотя бы переключил изможденный мозг на простое действие, даря короткую передышку. Неизвестный тихо опустился рядом со мной на скамейку. Странным образом, несмотря на все горе, что обволакивало меня, я почувствовала, как мое внимание притянуло к присутствию этого человека. Мои глаза искали спасения, и нашли его в двух голубых озерах, отражавших мир и спокойствие. Рядом со мной сидел мужчина лет тридцати, его черты лица, столь тонкие, словно вырезанные из самого редкого белого мрамора, обладали непостижимым очарованием и сильно выделялись на фоне гнетущей атмосферы кладбища. Ветер трепал непослушный вихрь его золотистых волос. Его улыбка, такая мягкая и грустная, хоть и вобрала в себя всю горечь мира, все равно излучала доброту. — Михаил, — прошептала я, словно встретив старого друга. Описание Алекса было слишком точным — он, действительно, напоминал ангела. — Елизавета, — ответил он, его баритон звучал чисто и ясно, когда он снял свою перчатку и протянул мне руку для рукопожатия. Его ладонь была теплой и нежной, словно исцеляющей своим прикосновением мои ледяные и мокрые от снега руки. — Давайте обменяемся? Вы мне — сигарету, а я вам — перчатки? — вдруг предложил Михаил, затягивая меня в омут своих небесно-голубых глаз. Я кивнула, словно в трансе, и он аккуратно надел свои перчатки на мои продрогшие руки. Перчатки были велики мне на несколько размеров, но были такими теплыми и уютными, словно их волшебным образом подогрели. Позади послышался церковный перебор по усопшему — звон колоколов пронесся сквозь тишину, словно плач души, отдавая дань уважения ушедшему из этого мира. Колокола то гудели глубоким, тяжелым звоном, то звенели так, будто были маленькими колокольчиками, и своим звуком напоминали исповедальные слезы, обильно и беспомощно текущие по щекам. Михаил, не вынимая сигареты изо рта, перекрестился. Несколько минут мы сидели и молча курили, осматривая надгробие Алекса, бесконечные кресты вокруг, и уходящий вдаль густой лес, который стоял безмолвно, не шевелясь. — Алекс как всегда — обещал познакомить нас в понедельник вечером, а познакомил во вторник утром, — сделала последнюю затяжку я, и поплотнее завернулась в пальто. Михаил в ответ на мою фразу невесело усмехнулся и поджал губы. — Могу ли я спросить, почему вас не было на отпевании? — Вы можете спрашивать у меня что угодно, Елизавета. Алекс отзывался о вас с такой любовью, что я заочно уважал вас и до нашего знакомства, — бархатный голос мужчины, казалось, усмирял разбушевавшуюся вьюгу своей безмятежностью. — Боюсь, мама Алекса, узнав кем я приходился ее сыну, не захотела меня видеть на похоронах и очень ясно дала мне это понять. Но я, ни в коем случае, не виню ее. Матери не должны хоронить своих детей. — Спасибо, — увидев недоумение на лице своего собеседника, я объяснила. — Одной фразой вы дали мне понять, почему Алекс влюбился в вас. Кончики ушей Михаила покраснели, а сам он зарделся, и попробовал спрятать скромную улыбку, кутаясь в свой шарф. Только сейчас, я заметила, что из кармана его пальто торчал бутон белой розы. Мужчина осторожно извлек ее, держа в руках с такой нежностью, что мое сердце сжалось от этого зрелища. Михаил прикоснулся к лепесткам губами, и встал на колени, совершенно не боясь запачкать землей свой кипельно-белый костюм. Он возложил цветок к могиле с таким почтением и любовью, что я впервые за эти дни улыбнулась. Хотя улыбка эта была явно не счастливая. Внезапно, откуда-то справа, послышались шмыгающие звуки. Мы обернулись на источник звука, и с трудом различили маленького пушистого белого зайца — он сливался с таким же белым снежным покрывалом. Его маленькие лапки оставляли невесомые следы на хрустящем утоптанном снегу. Заяц, казалось, полностью игнорируя человеческое присутствие, допрыгал до могилы, остановился, и пошевелил ушками и розовым носиком. Из обилия красных, желтых и зеленых цветов, он выбрал одинокую белую розу и понюхал ее. Я даже не заметила, что по моим щекам снова потекли соленые слезы, пока Михаил не подал мне платок. С трудом успокоившись, я спросила: — Алекс рассказывал вам почему он зовет меня Лисицей? — и тут же исправилась. — Звал. Михаил медленно покачал головой, его глаза озарились едва заметным любопытством, когда он взглянул на меня. Почему-то мне показалось, что он абсолютно все знал. — У меня в детстве была плюшевая игрушка — рыженькая лисичка. С Алексом мы часто играли вместе, но он никак не мог отличить «Лизу» от «лисы», и всегда называл меня Лиса. В какой-то момент прозвище превратилось в «Лисицу». А у Алекса был плюшевый зайчик, — воспоминания с головой захлестнули меня, и я не понимала что мне делать. Я смеялась, плакала, и все глубже погружалась в истерику. Как можно примириться с мыслью, что больше я никогда не услышу его голос, его смех? Никогда больше не обниму его, никогда больше не будет посиделок в моей квартире. Теперь мне все казалось бессмысленным и пустым, а мир утратил свои краски. Вместе с Алексом умерла какая-то важная частичка меня, без которой, как оказалось, я жить тоже не могла. Михаил, наблюдая за моими муками, мягко положил руку на мои плечи, по-дружески приобнимая меня, и мне показалось, будто своим прикосновением он вытягивал все печальные темные мысли из меня. Я уткнулась в его плечо в желании скрыться от всего мира; на душе стало удивительно тепло и спокойно, и после трех дней без сна, мне захотелось просто уснуть. Я устала. Я устала. Я устала. — Елизавета, вы совсем замерзли, пойдемте в церковь, погреемся. Алексу мы нашими слезами точно не поможем, — мягко произнес Михаил. Он помог мне подняться, и слегка надавив на плечи, повел меня прочь от Алекса. Весь путь до церкви он спокойно реагировал на мои постоянные оглядывания назад, на могилу Алекса, и только лишь придерживал меня за локоть — было скользко. Переступив порог церкви, мы оказались внутри, где нас встретил полумрак, пропитанный ароматом ладана и тишиной, такой плотной, что можно было почувствовать ее на себе. Михаил молча направился к свечной лавке, а я за то время, которое он покупал свечи, написала записочку за здравие Натальи Дормедонтовны. Ко мне подошел Михаил, вложил в ладонь свечу, и мы вместе направились к квадратному кануну с золоченым распятием Христа. Михаил зажег свечу от одной из уже горящих, и передал огонь и моей свече. Несколько минут мы стояли молча. Мои мысли путались в этой тишине, а пламя свеч плыло из-за снова подступающих слез. Не знаю, о чем думал в тот момент Михаил, но я молилась, прося о мире для Алекса, прощении за все несказанные слова, за все не сделанные мной поступки. — Надеюсь он в лучшем мире, — тихо промолвила я, поставив свою свечу рядом со свечой Михаила. Он помрачнел или это тени от сияния свечей так странно залегли на его лице? Оставив Михаила возле распятия, я ходила от одной иконы к другой, рассматривая их. Потолок церкви был украшен многочисленными фресками с библейскими сюжетами. Но меня зацепила только одна. На ней был изображен обрамленный божественным светом ангел с огненным мечом в одной руке и зерцалом — в другой. Под острием его копья, в муках скрючился демон, искаженный злобой и яростью. Его темные крылья были широко расправлены, а глаза искрились лютой ненавистью. — И произошла война на Небе: Михаил и Ангелы его воевали против змия, и змий воевал против них, но не устоял, и не нашлось ему места на Небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, — раздался голос над моим ухом. Я и не заметила, как Михаил тихо подошел ко мне. Смысл сказанного медленно раскрывался передо мной, и я вздрогнула. — Это вы?! — воскликнула я, позабыв, что мы находимся в церкви. — Тише, Елизавета Викторовна. Я вам сейчас все объясню, — Михаил потянул меня к выходу. Как только мы вышли из церкви, он взял меня за руку и щелкнул пальцами. Мы оказались в моей квартире. Напряженный взгляд Михаила встретил мой, словно ожидая разрешения, что-то сказать. — Елизавета, прошу выслушайте меня, — взмолился он. — Вы единственная можете помочь Алексу. Такого рода заявление ввело меня в ступор. — Что это значит? — Понимаете, меня послали на землю, чтобы повлиять на вас, чтобы у вас был выбор между светом и тьмой, — торопливо старался объяснить Михаил, слова вырывались из него, словно поток неудержимых мыслей и чувств. — Но? Михаил задержался на мгновение, словно находил в себе силы для следующих слов. — Я встретил Алекса. Случайно или по замыслу Отца, я не знаю. И я… — Вы влюбились в него, — закончила я за него предложение. — Да, — кивнул Михаил, — я не знал что могу испытывать такое чувство, но оказалось, что могу. Тем временем, мы были так увлечены друг другом, что я совсем забыл о вас, а вы к тому времени уже попали под влияние Воланда. Неприметно для взгляда, но ощутимо для сердца, эти слова пронзили меня, словно стрелы, затронув самые глубины моей души. Почувствовать себя марионеткой в руках Воланда было унизительно, как будто я потеряла контроль над собой, попав в сети его иллюзий и обмана. А ведь действительно, Воланд обхаживал меня все это время, внушая всякое, а я и рада была поддаться. В этот момент я обозлилась сама на себя. Почему я не задавалась этим вопросом раньше? Дура. Надумала себе всякий бред. Воланду нужно было воплотить свой замысел, и не нужна была я. Видимо, мои эмоции отразились у меня на лице, потому что Михаил сказал. — Не вините себя, Елизавета. Вы не предали Бога. А вот я — да. Я испугался, что Отец накажет меня за неповиновение, и я никогда больше не увижу Алекса, — произнеся это, он вздрогнул и побледнел. — Но вы же могли дождаться, пока он умрет естественной смертью и воссоединиться в раю, — я все еще была скептически настроена, но скорее это была горечь от осознания неприятного факта использования Воландом меня. Михаил медленно кивнул, его глаза встретились с моими, и я увидела в них сожаление. — Вы правы, — подтвердил Михаил, смотря на меня своими большими грустными глазами, — но как я уже сказал, мы бы с ним не увиделись, ведь меня бы изгнали в ад. Тогда я подсунул Воланду ненастоящее пророчество, где было сказано, что вы искупите его грех своим чувством, и Отец простит его. И у вас родится не Антихрист, а самый обычный ребенок, который никак не поможет ему в Судный день. Ему это, конечно же, не понравилось, и он решил, что лучше будет отдалиться от вас. Это дало мне небольшую отсрочку придумать новый план. Я слушала это с открытым ртом, смешение чувств внутри меня было непередаваемо. — Пока для вас все складывается как нельзя лучше. Кстати, это вы тогда притворялись моей бабушкой в видении? — Да, это был я, — подтвердил Михаил, а пазл в моей голове начал приобретать совершенно новые причудливые очертания. — Воланд не дарил Маргарите ребенка, это сделал Отец. — Допустим, — меня это сейчас мало волновало, я лишь пыталась понять что случилось с моим другом. — Но вы все еще не рассказали, почему вы убили Алекса. Михаил взглянул на меня с неподдельным восхищением. — А вы умная женщина, Елизавета Викторовна, — заметил он, вглядываясь в мои глаза. — Умная и рисковая, именно поэтому вы — единственная, кто может помочь. Итак, на чем я остановился? — на мгновение задумался Михаил. — Ах да, я рассказал все Алексу. И мы стали разрабатывать план. Я предложил ему убить его, чтобы он попал в рай как невинноубиенный. Мои глаза расширились от удивления. — Вы же ангел! — воскликнула я. — Вы не можете убить! — Я? — брови Михаила взметнулись вверх, и, казалось, он оскорбился до глубины души. — Разумеется не могу! Но я мог незаметно подстроить все так, чтобы Алекса убили. — Вы же ангел… — задыхаясь от нахлынувших чувств, снова произнесла я, мой голос дрожал, — нет, даже архангел! Больше всех преданный Богу! Да ваше имя буквально означает «Кто как Бог?» в значении «никто не равен Богу». Как же так получилось, что вы осознанно идете против Него и против Его плана, уподобляясь чуть ли не сатане, которого вы сами и свергли? В моей голове кипела буря мыслей, а сердце билось с такой силой, будто пыталось вырваться из груди. Мне трудно было поверить в то, что слышала, а голова заболела от таких подробностей. Все это казалось слишком абсурдным и невероятным, чтобы быть правдой. — Не вините меня, Елизавета Викторовна, — грустно покачал головой Михаил, его голос звучал пронзительно. — Это все любовь. Как объяснить вам тот огонь, который разгорелся в моей душе, когда я впервые увидел его улыбку? Чувства, словно волнами, заливали мое сердце, заставляя биться быстрее, несмотря на то, что я — ангел, и у меня нет сердца. Вы когда-нибудь вспомните мои слова и поймете меня, Елизавета. Когда любишь, пойдешь на все ради любимого. Но я представить не мог, что из-за этой любви мне придется перейти через самого себя, через свою суть. Несмотря на всю свою осведомленность, я не смог предугадать, что случится дальше. Любовь к нему стала моим бременем и благословением одновременно, и я не смог от нее отказаться, как бы трудно это ни было понять. А теперь… Михаил запнулся и тяжело вздохнул. — И что же случилось? — спросила я. — Алекс не захотел, чтобы я из-за него предавал Бога. Он не хотел, чтобы я мучился. Боялся, что Бог всё узнает и прогонит меня в ад. Тогда он решил, что если я буду в аду, то и он будет там, — на этих словах губы Михаила начали подрагивать, и он отвел взгляд, собираясь с мыслями, чтобы произнести, — и убил себя. Я вытаращила глаза. — Но он же самоубийца, его нельзя было отпевать и хоронить на кладбище! — Да, я впервые за все свое существование солгал. Ради него. Поэтому меня будут судить. И изгонят из рая, — лицо Михаила помрачнело, но тут он, словно что-то почувствовав, вмиг стал серьезным, и обратился ко мне. — Елизавета Викторовна, умоляю, помогите Алексу. Придумайте что-нибудь, — вдруг Михаил начал бледнеть и исчезать. — Что ж, Они все узнали, дорогая Елизавета. Спасите его, прошу вас! Я видела как по щекам ангела текут слезы, а из места на полу, куда они капали, выросло небольшое деревце, в котором я узнала смоковницу. Архангел Михаил взмолился: — Помогите Алексу! И скажите, что я его люблю. Люблю-люблю-люблю, — слова эхом отражались от стен моей квартиры. Смоковница зашелестела своими листочками. — Но как же мне это сделать?! — мой голос дрожал от бессилия и отчаяния, и я готова была рвать на себе волосы. Ответ, который мне дал ангел перед тем, как окончательно исчезнуть из моей квартиры, заставил меня застыть на месте: — Спуститесь в ад, Елизавета Викторовна.