Случай на Патриарших

Я стояла у порога своей квартиры и смотрела на мужчину, представившегося моим отцом, испытывая странную смесь омерзения и непонимания. Зачем он пришёл? Не ошибся ли дверью? Семилетняя я, пожалуй, прыгала бы от счастья, но в двадцать семь человек, выросший без отца, не испытывает эмоций подобного толка. А вот желание дать пощечину зудом обдавало ладони.  Незнакомец не двигался, словно каменное изваяние. Он был на меня совсем не похож: светлые шелковистые волосы; зелёные, как изумрудные виноградные лозы, глаза; и мягкие, почти ангельские черты лица. Казалось, что жизнь обошла его стороной, ни разу не оставив своих грубых меток на нежной коже. В его облике угадывалось что-то неземное — слишком совершенное для простого смертного, и никак не родственное мне. Мужчина молчал и сурово смотрел на меня исподлобья, изучающе и настойчиво, словно пытался найти на моём лице что-то давно утраченное. Я не могла отвести взгляда, сжимая дверную ручку так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Что вам нужно? — наконец выдавила я, боясь, что кто-то из гостей услышит чужой голос. — Отчего же нужно непременно мне? — мужчина наигранно изобразил удивление, ткнув себе пальцем в грудь. Его губы исказила фальшивая улыбка, сменившаяся хищным оскалом. — Не подумала ли ты, что помощь нужна как раз тебе? Такая постановка вопроса заставила табун мурашек пробежаться по моей спине. — А ты думала, что будешь якшаться с дьяволом и тебе это сойдёт с рук? — процедил он сквозь зубы, его взгляд пронзил меня, словно я предала его лично. — У меня не было выбора! — я начинала закипать, но все еще помнила о своих визитерах, поэтому говорила исключительно шепотом.  — О, моя дорогая. Тебе внушили, что его не было, — он покачал головой с насмешливой жалостью. — Наивная бедная Лиза. Карамзинская! Между вариантом отстрадать юношескую любовь и жить дальше, жить эту жизнь, какой бы она не была, выбрала смерть. Знаешь почему? Я молчала, стиснув зубы. — Потому что так проще. Потому что ты слаба, — его глаза не моргали, гипнотизируя меня своим недобрым светом. — Думаешь, что принесла в жертву себя ради спасения человечества и великого замысла? — Хватит, — прошептала я, глаза щипали и наружу просились горячие слезы, мне хотелось заткнуть уши, убежать, оглохнуть, ослепнуть, лишь бы не слышать его противного смеха.  — И никто даже не знает. Ну просто святая мученица во плоти! Страдать ради других — это ведь так благородно. Только кто тебя в это втянул и по чьей воле ты оказалась в этом положении? Из-за кого ты совершила грех и спустилась в ад? Из-за кого ты жизнь свою угробила? Об этом ты не думала? Каждое его слово хлестало меня по лицу и обжигало грудь. «Неправда! Неправда!» — хотелось закричать, но горло сдавило железными тисками. — Ты поверила самому дьяволу. Ты в него уверовала, — на этих словах мужчина перекрестился и возвел глаза к потолку. — Господи, прости ее душу грешную, ибо не ведает что творит.  С этими словами он схватил меня за плечо, его пальцы впились в кожу так крепко, что я едва не вскрикнула. — А ну признавайся! — мужчина тряс меня, словно куклу. — Что он тебе наобещал? Богатство? Власть? Почему пошла за ним? Глаза застилала пелена горячих слёз, но я упорно молчала. — Боже милостивый! — присвистнул мужчина и отпустил меня. — Ему даже не надо было стараться. Да ты влюбилась в него! Эти слова ударили меня, как гром среди ясного неба. Желудок болезненно сжался, и меня затошнило. То, в чем я боялась признаться даже самой себе, теперь вытащили наружу и надругались. — Идёшь со мной. Сейчас же. — Вот еще! — выплюнула я, пытаясь захлопнуть дверь ему прямо перед носом. Он удержал её одним пальцем. — Время пошло, — произнёс он хрипло. — Суд сегодня в 7:40. — Суд? — Страшный. Суд. Сегодня Судный день. — Сегодня мой день рождения, — недовольно зашипела я, но передо мной уже никого не было. Я прикрыла дверь, пытаясь отдышаться.  В коридоре всё ещё витал густой и вязкий, словно патока, запах ладана и серы. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный и удушливый, как перед грозой. Я опёрлась лбом о холодную деревянную дверь, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Но ничего не помогало — ни холод древесины, ни судорожные вдохи, ни отчаянные попытки взять себя в руки. За моей спиной сгущалась темнота, живая и напряжённая, как струна на скрипке, готовая лопнуть. Я чувствовала её присутствие так же явственно, как чувствуют жар печи зимой или липкую сырость утреннего тумана. Темнота дышала медленно и властно, словно принадлежала не кому иному, как Князю Тьмы.  — Похоже, небеса решили напомнить о себе? — голос Воланда прозвучал резко, с насмешкой, но в нём таилась едкая усталость сущности, которая давно перевидала все на свете.  Я обернулась. Он стоял у стены, лениво засунув руки в карманы своего безупречного костюма. В его позе сквозило показное безразличие, но я видела — он кипел изнутри, как вулкан перед извержением. Тень, отбрасываемая его фигурой, казалась непокорной и непроницаемой, словно сама тьма пришла защищать своего повелителя от всякого света.  Лицо дьявола оставалось бесстрастным, но глаза — черные бездны — мерцали затаенным гневом. Впервые я ощущала от Воланда энергию чистого зла, вот только никак не могла понять его природы.  — Давно пора, — выпалила я прежде, чем успела подумать. — Каждому воздастся по вере его. Вы, кажется, сами так говорили.  Воланд замер. Его взгляд стал жестким, лицо мгновенно утратило ленивую отстраненность. Черты обострились, став резкими и суровыми, как у статуи, высеченной безжалостным резцом. — Вы слишком многое берёте на себя, Елизавета Викторовна, — ледяное напряжение прорезало его голос, и я внезапно вновь уловила в нём немецкий акцент, о котором уже успела забыть. Что это означало? Неужели Воланд нервничал? — Может быть, — я вскинула подбородок. — Но если по вере воздается каждому, то почему бы мне не поверить, что Бог способен понять даже дьявола?  Его лицо искривила холодная усмешка, но глаза остались мрачными, полными бездонной пустоты. Он сверлил меня взглядом, не моргая.  — Меня? — он проговорил с издевкой. — Вы наивны, как и все люди. Верите в то, что мир устроен справедливо, а ваш Создатель — милостив и неизменно прав. Хороший, добрый Отец. Не замечаете лишь одного: Он давно разочаровался в вас, в людях. Что до меня... — его голос стал почти шипением и он все больше походил на змия, — я не прошу прощения. Ни у кого.  — Это потому что вы в него не верите? — шагнула я вперед, стиснув кулаки. — Или потому что боитесь, что не получите его? — Замолчите, — процедил Воланд. Его губы сжались в тонкую прямую линию, а ноздри раздувались.     Но я не собиралась останавливаться. — Вы сами загнали себя в этот угол, — продолжала я, чувствуя, как мои слова обнажают нечто болезненное в нем. — И теперь пытаетесь убедить всех, что вам здесь удобно, изображая из себя сущее зло.  Воланд сделал шаг ко мне, и воздух между нами стал тяжелым и напряженным.  — Вы ничего не понимаете, — устало произнес Воланд, глядя сквозь меня, словно я нанесла ему удар кинжалом со спины. — Вы — человек. Вам позволено ошибаться, плакать, каяться, бухаться в ноги и надеяться. Вам позволено верить. Меня насильно лишили этой привилегии. — А кто лишил вас её? Бог? Или вы сами? — Хватит, — голос Воланда сорвался, и его руки сжались в кулаки, казалось, что его многовековое самообладание трещит по швам. — Вы говорите о вещах, которые вас не касаются. Более того, вы в них не сведущи.  — Я сказала, что я пойду на этот суд, — бросила я, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева. — Мне нечего бояться. И если Бог готов будет выслушать меня, а я верю в это, то я объясню Ему все. И Он поймет.  Воланд медленно выпрямился, как леопард, готовящийся к прыжку на антилопу. Его величественный стан излучал энергию, способную подавить любого. Мои колени задрожали, как и все мои внутренности, я судорожно оперлась о комод прихожей.  — О, конечно, — его сарказм был обжигающим, как раскалённое железо. — Вы всерьез думаете, что сможете объяснить Богу, почему связались с дьяволом? Дать ему лекцию о моральных принципах тьмы? Не думал, что вы настолько глупы.  Я заскрипела зубами, не желая показывать, как его слова задели меня на самом деле. Подойдя к трюмо, я схватила пальто Воланда и почти надела его, но в последний момент отбросила, словно оно обожгло мне руки. Вместо этого надела свое, чувствуя внутри странную решимость. В зеркале заметила, как на лице Воланда заходили желваки. — А что, если кто-то должен это сделать? — я сделала шаг вперёд, размахивая рукой. Мысли лились рекой, обходя любые фильтры, сердце билось так, словно пыталось вырваться из груди. — Вы ослеплены своей ревностью к Богу. Чего вы хотите добиться своим желанием мести? Подтверждения вашего статуса творителя зла? Или наоборот - помилования? А вы переосмыслили свой поступок, чтобы вновь быть под сенью Божьей? Воланд, в вашем изгнании больше человеческого, чем вы хотите признать. Вас изгнали не потому, что вы злы, а потому, что вы не соответствовали идеалу и позволили перечить Отцу. Вы просто ошиблись. Только решать свою судьбу вы сами не можете. У вас нет воли, нет права выбора. Но воля есть у человека. У меня. Бог дал человеку свободу выбора, и именно эта свобода делает возможным грех и искупление, как вы и сказали. В отличие от ангелов, которые делают выбор раз и навсегда, человек способен к покаянию и изменению пути. Ваша судьба зависит от Него, хотите вы того или нет. Войдете вы в Царствие вечное или гнить вам в аду окончательно, решает только Бог. Я же лишь хочу помочь.  Воланд молчал, но его молчание было красноречивее и страшнее любых слов. Он шагнул ко мне так стремительно, что я едва успела отступить, вжимаясь в стену. Его глаза полыхали адским огнём, а дыхание стало тяжелым. — Вы ничего не понимаете, — прошипел он. — Ничего. — Тогда объясните! — я выкрикнула, чувствуя, как слезы жгут горло, а эмоции окончательно просятся наружу. — Объясните мне, почему я должна бояться Бога, если Он сам не безгрешен? — Это кощунство и богохульство, — его голос сорвался на яростный рык. — Ты не понимаешь, куда ввязываешься, Лиза, — его голос сочился ядом, но в нём звучало что-то ещё, что он пытался скрыть. — Небеса не место для таких, как ты. Они сожрут тебя заживо. Бессмысленно представать перед Судом Того, Кто пишет законы. Он перепишет их, чтобы дать тебе самое жестокое наказание. — И пусть! — выкрикнула я, подаваясь навстречу дьяволу. В голове гудело, а кровь прилила к щекам. — Я хотя бы попробую. Воланд сделал шаг вперёд, его глаза вспыхнули опасным огнём.   — Ты не пойдешь туда, — схватил меня за руку.  — Это не тебе решать! — выпалила я, вырывая руки из его хватки, чувствуя, как гнев захлестывает меня с головой. — Не смей меня трогать. Ты боишься не за меня, а за себя! Боишься, что потеряешь мать Антихриста, да? Почему я не могу туда пойти? В чем я виновата? В том, что хочу увидеть тебя таким, каким тебя видело небо когда-то? — я сделала шаг вперёд, оказываясь совсем близко к нему. — Потому что хочу понять, почему вы палили мир огнем и мстили людям не за зло, а за своё изгнание? — Замолчи, — прошептал он, но его голос дрожал. Воланд задыхался от ярости, но под этой эмоцией я видела нечто большее — муку, спрятанную так глубоко и так давно, что он сам, кажется, уже не помнил ее причины. Я не успела осознать, что сказала, как Воланд оказался передо мной. В глазах его было отчаяние и обида на всех, в первую очередь на себя самого, которую он не мог больше скрывать. Воланд смотрел на меня так, будто видел впервые — не как на пешку на своей шахматной доске, а как на женщину, способную понять все, что он знал о себе. Он смотрел на меня так, словно наконец признавал меня. Воланд с силой обхватил мою талию, притягивая меня ближе.  — Ты... — начала я, но его губы накрыли мои, резко, властно и яростно, словно он пытался заставить меня замолчать.  Это был жестокий, мучительный, требовательный и отчаянный поцелуй, в котором не было места нежности — только жгучая потребность доказать что-то и себе, и мне. Здесь каждый пытался победить другого, но никто не желал выиграть. Дьявол хотел впитать мою суть, выжечь ее, уничтожить. Он наконец показывал мне свою истинную природу. Привыкший получать все без отказа, сейчас он был не только требовательным — в нем явно сквозила растерянность, словно он пытался убедить себя, что не теряет контроль.  Я задыхалась, но Воланд не отпускал меня. Его ладонь скользнула вверх по моей спине, прижимая меня к себе так плотно, что между нами не осталось и миллиметра пространства, сдавливая мои ребра до такой степени, что скоро бы послышался их хруст. Ему было необходимо физически ощущать допущенную им слабость. Другая рука удерживала мой затылок, словно я могла вырваться и убежать. Но я не собиралась бежать.  Я впилась ногтями в его плечи, чувствуя под пальцами не гладкость дорогой ткани, а силу, что скрывалась под ней. Его дыхание было рваным и тяжелым, а сердце... было ли оно у него вообще? — стучало так близко к моему, что границы между нами начали стираться. Когда мои дрожащие пальцы скользнули в его волосы, Воланд застыл на мгновение. Я продолжала нежно держать его, вопреки тому, что мужчина практически насиловал мои губы. Дьявол издал низкий, по-первобытному звериный стон, едва слышный, но обжигающий мой слух, и  всем телом вдавил меня в стену, наконец, разрывая поцелуй. Его губы на мгновение замерли на моих, словно он пытался взять себя в руки, но не мог. Воланд спрятал голову в изгибе моей шеи и тяжело дышал, его грудь резко вздымалась и опускалась.  — Чёрт бы тебя побрал, — прошептал он хрипло.   — Уже, — выдохнула я.  Я почувствовала, как его холодные губы коснулись моей шеи, там, где кожа была особенно уязвима. Он прикусил её, а затем сразу мягко извиняющимся поцелуем прикоснулся к этому месту. Из меня вырывались тихие стоны, дрожь пробегала по всему телу. Мой разум кричал, что это неправильно, что я должна остановиться, но тело уже не слушалось. — Моя, — прошептал он хрипло, еле слышно, его голос был сорванным. Я бы не услышала этого, если бы он неосознанно повторял это, словно находясь в забытье. — Моя. Моя. Meine. Mine. Лиза… Этот короткий, сорванный звук — мое имя, произнесенное дьяволом с такой мучительной нежностью — прокатился по моему телу, заставляя ноги подогнуться, и только то, что Воланд прижимал меня к стене не позволило мне упасть.  Пальцы медленно двигались по его скулам, гладя и успокаивая его, вопреки всему, что происходило между нами. Воланд тихо простонал мне в губы и прижал меня еще крепче, словно боялся, что я исчезну, растворюсь вместе с этим мгновением. — Не делай этого, — выдохнул он едва слышно, но его голос сорвался на шепот, полный боли и желания. — Не трогай меня так... Его губы вновь коснулись моих, но теперь в этом касании не было ярости, а лишь уязвимость, которой он, кажется, боялся больше самого Света. Но внезапно он остановился. Воланд застыл, его дыхание тяжёлое и рваное. Он нехотя шагнул назад, словно разрывая невидимые цепи, что связывали нас. Его грудь резко вздымалась и опускалась, а лицо было искажено смесью ярости и потери. Его пальцы дрожали, когда он провёл рукой по своим взъерошенным волосам в нервном жесте. Его потемневший блестящий взгляд впивался в меня, будто искал ответ на вопрос, который он никогда не решался задать. — Это не должно было случиться, — сказал он резко, но голос предал его — в нём звучала боль, которую он не мог скрыть. — Но случилось, — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слёзы.   — Ты играешь с огнем, Лиза, — его взгляд стал снова холодным, но я видела трещины в этой маске.  — А ты? — бросила я. — Разве не ты начал эту игру?   — Я допустил большую ошибку, Елизавета Викторовна, — сказал он наконец, его голос прозвучал неожиданно мягко. — Простите меня.   С этими словами он исчез, оставив меня стоять посреди комнаты, слишком ошеломленную, чтобы ответить, я все еще ощущала жар его прикосновений и холод пустоты, что осталась после него. В квартире царила странная тишина, словно сам воздух затаился в ожидании чего-то неотвратимого. Стены казались зыбкими, а пол не вполне твёрдым. Казалось, будто сама реальность исказилась под тяжестью того, что только что произошло.  В комнате все еще витал его запах — пряный, терпкий, с примесью табачного дыма и чего-то неуловимо темного, мрачного и проникающего сквозь мою душу. Свита исчезла так же внезапно, как и их хозяин. Даже Кнопку прихватили.  Опустившись в кресло, я обхватила голову руками. Сердце билось неровно, словно пыталось бежать куда-то вперед, хотя время, казалось, застыло, как Москва под стеклянным колпаком декабрьского льда. Я коснулась своих губ, горячих и дрожащих, будто они пылали от его прикосновения. Поцелуй Воланда не был ни сладким, ни невинным — он был подобен огню, который выжигал все до основания. В этом поцелуе не было ни капли земной страсти, лишь ярость и отчаяние существа, которое не могло и не хотело любить, но все же сдалось этому пороку. Умеет ли дьявол любить?  «Моя…» — эхом звучало в голове. Его хриплый голос, как призрак, преследовал меня.  И, наконец, самое невозможное — его последние слова: — Я допустил большую ошибку, Елизавета Викторовна. Простите меня. «Простите меня».  Я содрогнулась, едва снова не зажмурившись от воспоминания. Воланд — воплощение зла, дьявол, князь тьмы — извинился. Тот, кто говорил, что никогда этого не делает. Почему? Он мог уничтожить этот поцелуй своим презрением, обратить все в пыль одной своей усмешкой. Но нет, он выбрал извинение. Это слово было совершенно несоразмерным его могуществу. «Что это значит?» — спросила я себя и не находила ответа. Снова подошла к трюмо и остановилась, глядя на свое отражение. Лицо было бледным, глаза блестели странным огнем, а волосы растрепаны так, будто я только что вырвалась из когтей ночного кошмара. Искусанные губы, несмотря на мои попытки не думать об этом, хранили его терпкий вкус. Я нервно их облизнула. Осторожно проведя пальцами по шее, вздрогнула — кожа огнем горела там, где его губы оставили красные метки. Его клеймо на мне.  Сердце билось так бешено, что невозможно было обмануть себя. Я чувствовала страх и в то же время непостижимое влечение, которое граничило с ненавистью к самой себе. Что, если я отвалю камень? Меня все равно распнут? Что если именно в его объятиях и есть святость?  Время неумолимо тянулось, медленно и лениво, как жевательная конфета. Каждое мгновение казалось вечностью, и я уже не знала, как пережить это ожидание. Резко вскочила на ноги, вытащила первую попавшуюся пластинку. “The Downtown Lights”. Давненько ее не слушала.  «Откуда мне знать, что ты чувствуешь?» — раздался из проигрывателя мечтательный голос певца, а я снова погрузилась в мысли.  Воланд боялся. Я видела это в его глазах, в нервном движении, когда он провел рукой по своим растрепанным волосам. Но боялся не Страшного Суда и не небесного гнева. Он боялся меня. Боялся того, что я для него значила. А что я значила? Я пыталась об этом не думать, но мысли никак не покидали мою больную голову. «Ты моя слабость», — говорил его взгляд, даже если он никогда не произнёс этого вслух. Это пугало меня не меньше, чем его самого. Вновь взглянув на часы, я почувствовала раздражение — стрелки едва сдвинулись вперёд. Время словно нарочно замедлилось перед тем, что должно было произойти. В каждом шорохе, каждом звуке скрипнувшей половицы мерещился отблеск приближающейся Вечности. Я подняла руку и снова коснулась шеи, где все еще горела невидимая метка от его поцелуев. — Простите меня... — эхом звучало из раза в раз в голове. Воланд, который никогда не извиняется, извинился передо мной. И это изменило все. Я судорожно вдохнула, пытаясь вернуть контроль над своим телом и мыслями.   «Сегодня суд...»   Слова отца прозвучали в голове так чётко, что я обхватила себя руками, пытаясь подавить дрожь. Страшный суд. Моя душа должна будет предстать перед лицом вечного Света.   Я начала беспокойно ходить по комнате. Мои шаги звучали гулко в этом тесном пространстве, которое внезапно стало казаться слишком тесным для меня и моих мыслей.   Подойдя к окну, я посмотрела на улицу. Наконец наступило утро, и хотя солнце не радовало жителей столицы своим присутствием, тьма отступила. Серая Москва жила своей привычной жизнью и казалась безразличной к моим тревогам: трамваи скрипели на поворотах, прохожие суетливо перебегали дорогу, ветер гнал вихрем снег. Никто и не догадывался, что где-то там, за гранью времени и пространства, готовится Суд.   Я прикусила губу, ощутив привкус крови. О чём я могла думать перед лицом вечности? О своих грехах? О своих оправданиях? О любви, которая привела меня на самый край пропасти?   «А кто сказал, что любовь — это оправдание? Да и с чего ты решила, что эта любовь вообще есть?» — ехидный голос отца прозвучал вновь, и я стиснула зубы. В голове тут же всплыло дедушкино: «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!».  Мне невыносимо хотелось курить. Я знала, что это бессмысленно и глупо, но всё же нашарила заныканную пачку сигарет в ящике стола. Руками, дрожавшими от нервов, чиркнула спичкой, и огонек вспыхнул, осветив моё лицо.   — Дьявол тебя задери, — выдохнула я сквозь зубы, затянувшись.   Дым окутал меня, и на мгновение стало легче. Воспоминание о поцелуе Воланда казалось невыносимым, но я не могла забыть его. Он оставил след не только на моём теле, но и где-то глубже, где нельзя было просто стереть воспоминание.   Я бросила сигарету в пепельницу и резко вскочила на ноги.   Время шло, и я не могла оставаться в этом состоянии. Мне нужно было что-то делать, иначе я сойду с ума.   Я подошла к шкафу и открыла его настежь. Платья висели ровными рядами, но ни одно из них не подходило для встречи с Богом.  «Как будто ему есть дело во что ты одета» — хмыкнула я.  В конце концов я выбрала простое серое платье — ни траурное, ни праздничное, а скорее нейтральное, попытка успокоиться.   Переодевшись, я поправила волосы и на мгновение остановилась перед зеркалом. Женщина, смотревшая на меня оттуда, казалась чужой — упрямая, измождённая, но готовая идти до конца.   Часы на стене глухо пробили шесть раз. Снова вечер. Донельзя тягучее время внезапно заторопилось и потекло рекой. Не в силах более оставаться в этом состоянии, я схватила пальто Воланда, решительно накинула его на плечи. «Пойти куда-нибудь, сделать хоть что-нибудь!» — думала я с отчаянием утопающего. Внезапно в голову пришла мысль: Наталья Дормедонтовна Ключ повернулся в замке с металлическим стоном, и дверь отворилась. Я решительно вышла на лестничную площадку и стала подниматься вверх по ступеням. Пыльные окна пропускали тусклый свет, от которого тени плясали по стенам, как сумасшедшие. Поднявшись на нужный этаж, я подошла к двери Натальи Дормедонтовны и уверенно нажала на звонок. В душе теплилась надежда на ее привычное бодрое «Ах, Лизонька, это ты?».  Но ответа не последовало. Я нахмурилась и нажала на звонок снова. Электрический звон разнесся по пустой лестнице, но за дверью всё так же царила тишина. — Наталья Дормедонтовна! — позвала я громче, но голос мой прозвучал глухо и неубедительно. Сердце неприятно сжалось. — Вы там? — снова спросила я, не сдержав нотки тревоги. Ничего. Мои мысли, и без того разорванные, совсем смешались. Исчезновение Натальи Дормедонтовны будто подчёркивало неестественность всего происходящего. Даже воздух здесь был другим — затхлым, неподвижным и будто бы мертвым. Я шагнула назад, беспомощно оглядывая пустую лестничную площадку. Куда могла деться вдова, которая обычно не покидала своих четырёх стен? Возможно, это было лишь совпадение. Но почему тогда эта тишина, эта замкнутость двери казались мне символом чего-то большего, зловещего и окончательного? Я спустилась на один лестничный проем и остановилась, прижимаясь к стене. Возвращаться в квартиру казалось невыносимым — душным заточением, а спуститься вниз на улицу и встретить лицо Судьбы лицом к лицу раньше времени — не хватало духу. Тусклый свет единственной пыльной лампочки слабо освещал бетонные ступени и облупленные стены, испещренные следами времени. Подъезд дышал затхлой сыростью, как старый больной дом, у которого вот-вот остановится сердце. Я осела на холодную ступеньку, обхватила руками колени и уткнулась в них лицо. Время двигалось вязко и мучительно медленно, словно уцепилось за каждую секунду и тащило её за собой с невыносимой леностью. Мысли кружили в голове с безумной скоростью, вызывая тошноту.  Воланд исчез, оставив меня наедине с этим миром, который стал для меня ещё более чуждым. Его голос, его взгляд, его извинение — всё это разрывало меня изнутри. «Простите меня», — эхом звучало в моей голове. Я вздрогнула и зажала уши руками. — Хватит! — прошептала я, но слова эхом прокатились по пустому подъезду, словно издевательский шёпот. Сумасшествие подступало ближе, обволакивая меня своими липкими щупальцами. В этом затхлом, гниющем пространстве, где не было ни времени, ни людей, я чувствовала, как реальность ускользает из-под ног. Стены казались живыми — они дышали, кривились, шептались между собой. Ступени уходили вниз в бездну, а перила вытягивались, словно лапы чудовищ, готовые схватить и утянуть меня туда, где царят хаос и тьма. Я тихо заскулила, прижавшись лбом к коленям.  «Так не должно быть… так не должно быть», — повторялись яркими вспышками мои мысли. Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, минута, а может, целая вечность. Но вдруг воздух вокруг изменился. В затхлом подъезде поднялся лёгкий ветерок, прохладный и свежий, как дыхание летнего сада. Я приподняла голову, потрясенная этим странным ощущением. Лампа под потолком мигнула, но её тусклый свет стал мягче, словно заискрился серебром. — Ты сходишь с ума, — утвердительно сказала я самой себе. Но вместе с этим пришло удивительное спокойствие. Дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться так, будто вот-вот разорвет грудную клетку. Ветерок ласково коснулся моей щеки, и я вздрогнула от этого ощущения — нежного, утешительного и совершенно невозможного в этой мёртвой тишине подъезда. Кто-то был здесь. Я чувствовала его присутствие так же явственно, как ощущала тепло собственных ладоней. Но взглянув вокруг, я не увидела никого. Только ветер шевелил полы моего (на самом деле, Воланда) пальто и игрался с волосами. — Кто здесь? — спросила я тихо, хотя не ожидала ответа. Тишина обернулась странным покоем. Моя тревога растворялась, уносимая невидимой силой. Словно кто-то обнял меня невидимыми крепкими руками.  Я поднялась на ноги, чувствуя себя так, будто пробудилась от кошмара. В груди больше не было этой давящей пустоты. Тот, кто был здесь, оставил после себя только тёплое воспоминание и легкое покачивание воздуха. Но в глубине души я знала — это не просто ветер. Возможно, Воланд снова играл со мной, а возможно... Я не закончила эту мысль. Вдалеке где-то прозвучал тихий бой часов.  Время близилось к 7:40.