Случай на Патриарших

Каким блаженством был долгожданный сон после нескольких бессонных ночей и волнений. И каким странным было пробуждение из мира грез. В комнате еще царил полумрак, а зимний рассвет лениво прикасался к краям ночи, когда я, наконец, проснулась. Медленно приходя в себя и смутно пытаясь различить очертания предметов в темноте, мое внимание зацепило совсем другое. Во-первых, я была почти что полностью укрыта теплым одеялом, и одна лишь моя рука сиротливо выглядывала наружу. У меня всегда был странный бзик на то, чтобы быть укрытой одеялом, и даже летом, в тридцатиградусную жару, я зарывалась почти целиком под одеяло. Но я отчетливо помнила, что когда засыпала никакого одеяла на мне не было. Во-вторых, в этой руке была чужая рука, крепко держащая мою. Теплые и крепкие пальцы Воланда обвивали мою ладонь, и этот странный жест показался мне удивительно естественным. Мгновение застыло во времени, и я осознала, что лежу в одной постели с самим сатаной. Его дыхание было спокойным и ровным, и убаюкивало меня, подобно колыбельной. Под этот приятный звук я вновь погрузилась в полудрёму, чувствуя, как тепло его руки проникало в самую глубину моего сердца, даря мне редкий миг покоя и умиротворения. Проснулась я от еле слышного шёпота, раздавшегося где-то рядом: — Тихо, не разбуди свою хозяйку. Тепло чужой руки исчезло, оставив за собой пустоту и холод, который мгновенно окутал мою ладонь. Приоткрыв глаза, я увидела как Воланд бесшумно поднялся с кровати и слегка прихрамывающей походкой направился к двери; его силуэт почти сливался с темнотой спальни. Кнопка послушно последовала за ним, виляя хвостом, и не издавая больше ни звука — удивительное поведение для моей, обычно столь настойчивой, собаки. Я осторожно скинула одеяло, тут же поежившись от прохлады, тихо поднялась и пошла на кухню, всё ещё пытаясь осмыслить странность происходящего. Квартира была окутана темнотой; тусклый желтый свет уличных фонарей проникал через занавески, отбрасывая причудливые тени на стены и мебель. С присутствием Воланда в моей квартире словно изменился воздух, все казалось мне сюрреалистичным. Это было еле уловимое ощущение, как если бы сама реальность начала колебаться и видоизменяться под влиянием его присутствия, хотя наверное, так оно и было. Облокотившись о дверной косяк, я наблюдала, как Воланд погладил довольную Кнопку. Он делал это с неожиданной заботливостью, которая совершенно не вязалась с его дьявольской сущностью. Его движения были плавными и мягкими, и если бы я не увидела это своими глазами, никогда бы не поверила, что сатана может быть таким. На кухне горел теплым светом одинокий торшер, и в этом свете черты лица Воланда были расслабленными и безмятежными, полной противоположностью его привычного настроения. Кнопка радостно прыгала вокруг него, явно наслаждаясь таким вниманием к своей персоне. А я тихонько наблюдала за ними, и моё сердце наполнилось странным чувством, которое я не могла объяснить. Это было так… по-другому.? Его обычно идеально уложенные волосы сейчас были немного взъерошены после сна, и я с трудом поборола желание подойти и поправить их. Воланд аккуратно насыпал корм в ее миску, затем резко выпрямился и посмотрел на меня. Я смотрела на его лицо, ожидая увидеть холодную маску безразличия, но вместо этого встретила теплый, почти человечный взгляд, которого прежде я никогда не видела. — Доброе утро, Елизавета Викторовна. Ваша собака была голодна, — спокойно сказал Воланд, словно это было самое естественное занятие для повелителя тьмы. На его лице не было и следа от вчерашней слабости. Голос Воланда был низким и немного хриплым ото сна, и от этот звук, казалось, проникал в каждую клеточку моего тела, вызывая трепет и приятную дрожь. Я пыталась понять, как говорить с ним теперь, когда я видела его уязвимость и боль, видела его таким незащищенным… В нем скрывалась не только темная сторона, но и нечто большее, что скрывалось глубоко внутри. То, что он усердно прятал, но я была уверена, что не забыл. — Доброе утро, — тихо ответила я, боясь спугнуть утреннюю тишину. — А я то думала, что вы — кошатник. Воланд слегка усмехнулся, вокруг его глаз появились мелкие линии морщинок, которые придавали ему особенный шарм. — Приятное разнообразие в моей вечности, — ответил он, пожимая плечами, но не сводя с меня взгляд. Кнопочка, довольная и сытая, счастливо виляла хвостом, глядя на Воланда с обожанием. Про существование меня она, кажется, забыла. — Вы ей понравились, — заметила я, чувствуя, как странная неловкость заполнила комнату, и решила плавно подвести наш разговор к вопросу, который буквально съедал меня изнутри. — Будете кофе? Ходят слухи, что в Аду кофе нынче в дефиците. Уголок рта мужчины изогнулся в едва заметной улыбке. Отчего-то я чувствовала гордость, когда у меня получалось вызвать в Воланде человеческую эмоцию. — Не откажусь, — мягко ответил Воланд. Я достала кофеварку и засыпала молотые зёрна в фильтр. Часы на плите показывали 07:54 и в тишине и мягком свете зимнего рассвета было что-то волшебное и необычное, словно этот миг был отделён от всего остального мира. Словно были только я, Воланд и Кнопка, и больше ничего в этом мире не имело значения. Здесь не было ни Рая, ни Ада. Это был тот самый покой, о котором мне рассказывал Воланд. Я поставила кофеварку на медленный огонь и повернулась к Воланду. За то время, пока я готовила кофе, он бесшумно переместился за стол и теперь сидел, закинув ногу на ногу, с задумчивым выражением лица внимательно наблюдал за моими действиями. — Вчерашний коридор, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринуждённо. — Что это было? — Коридор, — начал Воланд, слегка прищурив глаза, — это не просто проход между мирами, Елизавета Викторовна. Это отражение душевных тревог и страхов каждого, кто по нему идёт. Он существует на границе миров, между жизнью и смертью, между светом и тьмой, оттого ни высшие, ни низшие силы не властны над ним. Только Бог производит там совершенство, ангелы же смотрят вниз, неустрашенные, и даже демоны находят там покой. Он замолчал, давая мне время осознать его слова. — Но я не могу видеть, что происходит внутри этого коридора, — продолжил Воланд, его голос был тихим, но проникновенным. — Я вижу лишь то, как человек идёт вперед по коридору. Ваши страхи, видения — тайна, известная только вам самим. — Если вы не видели, что происходит внутри, как вы поняли, что что-то пошло не так? Почему вмешались и спасли меня? — спросила я громче, чем ожидала. Вопрос эхом отчеканил от стен кухни, оставляя за собой звенящую тишину. Воланд, чье лицо застыло в задумчивости, заметно поморщился на последних словах. На лбу залегла глубокая морщина, а уголок рта изогнулся в подобии усмешки. Он открыл его, чтобы что-то сказать, но вдруг замолчал, как будто сам не мог найти ответ. — Я… — начал он, но тут же замолчал, взгляд его потемнел и на скулах заходили желваки. — Возможно, мой главный страх совпадает с вашим. Эти слова, сказанные Воландом совсем тихо, но с такой откровенностью, тронули меня. Сейчас я видела перед собой глубоко израненного мужчину, скрывающегося за своей маской. Я его не жалела, но понимала его, насколько вообще можно понять дьявола. Я вылила горячий кофе в фарфоровую чашку, подошла к столу, и протянула ему чашку. Он взял её, его пальцы слегка коснулись моих, и мне показалось, что меня пронзили сотни маленьких иголочек. Пальцы странно покалывало, дыхание стало прерывистым, а в голове мелькала мысль: что он чувствует в этот момент? Ощущает ли он то же самое? А умеет ли вообще Дьявол чувствовать? Лицо Воланда снова было нечитаемым, лишь его взгляд блуждал по моему лицу, внимательно вглядываясь. Некоторое время мы сидели в тишине, никто из нас не притронулся к остывающему ароматному кофе. И если Воланд продолжал смотреть на меня в упор, то я, не выдержав такого взгляда, смотрела в чашку перед собой, наблюдая, как маленькие пузырьки поднимаются на поверхность и лопаются. Мы оба молчали, и в этом молчании было больше, чем слова могли бы передать. Что-то изменилось между нами в этот момент, что-то невидимое, но ощутимое. — Я видела в том коридоре саму себя, — еле слышно призналась я. — Только мертвую. Воланд, едва заметно приподняв бровь, внимательно посмотрел на меня. Его глаза, казалось, пронзали меня насквозь, проникая в самую глубину души. Воланд сказал, что его главный страх совпадает с моим, выходит, что он боялся моей смерти? Логично, потому что тогда никто ему не родит антихриста. Но смерть не была моим главным страхом. Смерть близкого друга была горем, с которым рано или поздно я бы научилась жить. Но к своей собственной смерти я относилась достаточно спокойно, в конце концов зачем бояться того, чего не миновать? Воланд молчал, и, кажется, совсем ушел в свои думы. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, теперь выражало нечто иное — лёгкую тень сомнения и глубокой задумчивости. Я заметила, как его пальцы едва заметно сжали чашку, словно он хотел удержаться за эту реальность, за этот момент. — Как вы себя чувствуете? Вчера вы меня не на шутку напугали, — осторожно спросила я, всё ещё сомневаясь в том, стоило ли задавать ему этот вопрос. Глаза Воланда тут же нашли мои, правда теперь они были холодными и отстранёнными, как ледяное озеро, в котором мне суждено было утонуть. — Лучше, благодарю, — сухо ответил Воланд, его голос был отстранённым, без следа иронии. Я почувствовала легкое разочарование от его резкости, но не успела ничего сказать, как он резко поднялся из-за стола, его движения были чёткими и решительными, но я заметила в них что-то напряжённое. Мне почему-то стало грустно. — Как я уже упомянул, воскресение дается мне тяжело. Не моя стезя. Я почувствовала, как между нами снова возникла невидимая стена. — Спасибо вам. За все, — мои слова были простыми, но искренними, и я надеялась, что он почувствует их глубину. В тот момент я призналась себе, что надеялась, что он останется. — Пожалуйста, Елизавета Викторовна, — тихо ответил он, коротко кивая. Воланд не удостоил меня даже взглядом. Его фигура, стройная и величественная, скрылась в тени коридора. Я хотела сказать что-то еще, но не могла. Осталась сидеть за столом, чувствуя, как в груди растёт тяжесть, ждала звук хлопнувшей двери, не понимая что же я сделала не так. Вдруг, из коридора послышалась знакомая трель — звонил мой домашний телефон. Я поспешила схватить трубку, когда услышала, что определитель диктовал номер Алекса. — Лисица, ну ты даешь, а! — с такой громкостью прокричал Алекс в трубку, что пришлось отодвинуть телефон подальше от уха. Воланд, которого остановила моя коллекция виниловых пластинок, видимо, тоже услышал Алекса и поднял брови, наблюдая за мной с интересом. — Я не знаю, как ты это сделала, но… Ты реально спустилась в ад ради меня?! Вот ты неугомонная, Лиз. Услышав голос моего друга, на глазах проступили слезы неописуемой радости, и я одновременно смеялась и плакала, чувствуя, как сердце готово было разорваться на части. — Алекс, ты жив… Прошептала я, и в порыве эмоций бросилась на шею Воланда с объятиями. Моя голова оказалась у него на плече, и я чувствовала его холодное дыхание на своих волосах. На мгновение Воланд застыл, его тело напряглось, а его руки остались плотно прижатыми к телу по бокам. Он не двигался. В тот момент до меня дошло, что я не только нагло вторглась в чужое личное пространство, а обнимала самого дьявола. Эта мысль током прошибла меня, и когда я уже собиралась отстраниться, рука Воланда осторожно обвилась вокруг моей талии, слегка приобнимая меня в ответ. Его прикосновение казалось почти призрачным, но оно было приятным. Мы стояли так близко друг к другу, что я могла ощутить тепло его тела. Голова кружилась от такой близости, от уже знакомого запаха. Моя душа стремилась к нему, несмотря на все страхи и сомнения. — Спасибо вам большое, — прошептала я куда-то в ухо Воланда. Я стояла совсем близко к Воланду, и теперь могла разглядеть его лицо во всех деталях. Его лицо, иногда напоминающее мне гипсовую маску своей неподвижностью и непроницаемостью, сейчас было, на удивление, живым. На высоком лбу залегло несколько глубоких морщин (которые ничуть не портили его, а даже украшали), тонкие брови нахмурились, придавая лицу выражение недоумения и сосредоточенности. Его губы были плотно сжаты, но на миг я уловила на его лице лёгкий проблеск удивления. Не каждый день, наверное, какая-то спятившая смертная девушка обнимает дьявола. В бегающих по моему лицу глазах Воланда, я могла видеть свое собственное отражение. Говорят, что глаза — зеркало души, но у дьявола души, как известно нет. Тогда почему его взгляд сейчас казался мне таким глубоким, таким искренним, таким живым? Я ощущала, как его внимание скользит вниз по моим щекам, где, возможно, ещё сохранялся лёгкий румянец. Я чувствовала, как его пристальный взгляд задерживается на моих губах дольше положенного, и от этого мне стало ещё жарче. Я шумно выдохнула, слегка приоткрыв губы. Воздуха в легких явно не хватало. В его потемневшем взгляде появилось что-то новое, его глаза, то и дело возвращающиеся к моим губам, выражали желание и интерес, которые он пытался скрыть, но которые были очевидными для меня. В этом испытующем взгляде было что-то интимное, что-то, что заставляло меня замирать и чувствовать легкую дрожь по всему телу и тянущее чувство внизу живота. Темная аура, исходящая от статной фигуры мужчины заставляла подгибаться колени, и я положила руки на крепкие плечи Воланда, чтобы не упасть. Воланд шумно вдохнул и прикрыл глаза в каком-то подобии удовольствия, а когда открыл их, я увидела черные омуты его расширенных до предела зрачков. Тот его взгляд, который я не забуду никогда, был насыщен чем-то глубинным и первобытным, пробуждающим во мне непередаваемые чувства. Я глядела на на него, как завороженная. В тот момент я осознала, насколько сильно изменилось мое восприятие Воланда. Если раньше, его присутствие вселяло в меня ужас и страх, то сейчас оно, как будто, успокаивало меня, я чувствовала себя в безопасности с самым опасным существом. При желании он мог сделать со мной что угодно, но меня все равно к нему тянуло. Его изучение, подобно пытке, было мучительно медленным, словно он старался запомнить каждую деталь. Он не просто смотрел, он впитывал каждый штрих моего лица, каждую линию и изгиб. Накалённый воздух хоть ножом режь. Рука Воланда нежно, как будто нерешительно, коснулась моей щеки, и я закрыла глаза, чувствуя, как по всему телу побежали мурашки. Это было невыносимо сладким мучением, игрой без правил, и я ждала, когда кто-то из нас сорвется и сделает первый шаг. — Вы там чего притихли, а? Целуетесь что-ли? Если дело зайдет дальше, знайте, я сбрасывать не буду, — раздался веселый голос Алекса из трубки. Опомнившись, я шарахнулась в сторону, натыкаясь на стену узкой прихожей. Мои щеки полыхали, и я чувствовала себя школьницей, застуканной за чем-то неподобающим, нежели почти что тридцатилетней женщиной. В голове пробежала мысль почему же мое тело так реагирует на него, но мое упрямство не хотело признавать правду. Воланд прочистил горло и поправил лацканы своего пиджака, хотя в этом не было никакой необходимости. В целом, он выглядел невозмутимо, и только горящие глаза выдавали его настроение. — Кстати, Лисица, поздравляю тебя с днём рождения! Я растерянно посмотрела на телефон, а затем на Воланда, который по-прежнему буравил меня острым взглядом. Я совершенно забыла про свой собственный день рождения. — А какое сегодня число? — пробормотала я, разыскивая глазами мой ежедневник. — Что-то туго до тебя доходит, это уже старческое, наверное, — съехидничал Алекс. — Я собираюсь приехать к тебе, чтобы поздравить лично. Так что готовь шампанское! В трубке послышались гудки, а я стояла в лёгком замешательстве. Я подняла взгляд на задумчивого Воланда. Мы стояли так, разглядывая друг друга. Воланд не отводил глаз, как и я. Моё тело невольно потянулось к нему, словно подчиняясь невидимой силе, которая связывала нас. Не знаю, кто наконец сделал первый шаг и… В дверь позвонили. Я вздрогнула, отступая назад, и Воланд, казалось, тоже вернулся в реальность, его глаза снова стали непроницаемыми. — Похоже, у нас гости, — не скрывая разочарования, произнесла я, направляясь к двери. Шея и щеки горели, а сердце отбивало бешеный ритм. Хотелось облиться ледяной водой и запереться в ванной. Не успела я повернуть ключ, как в коридор ввалились Бегемот, Коровьев, Гелла и Азазелло. Первым в дверь буквально вкатился Бегемот. На его шее на веревке почему-то весел бутерброд с колбасой. За ним следовал улыбающийся во все тридцать два зуба Коровьев, в своем неизменном клетчатом костюме и пенсне. Фагот с бешеным усердием обтер ботинки о ковер, и мне показалось, что из-под ботинок вылетело несколько искр. — А мы к вам, Елизавета Викторовна, — тут же раскланялся гаер, одной рукой пряча что-то за спиной, — с самым почтенным визитом, как видите! — Доброе утро, — промурлыкала Гелла, появившаяся следом в коротком облегающем платье. Её голос был обольстительным, а глаза хитро щурились. Покачивая бедрами из стороны в сторону, она проплыла мимо меня, и я, как под гипнозом, проследила за изящной фигурой девушки, которая скрылась в гостиной. Азазелло замыкал эту процессию, стоя несколько в стороне и сохраняя свою неизменную мрачность. Он лишь коротко кивнул в знак приветствия. — Проходите, — запоздало сказала я, отступая в сторону. — Чувствуйте себя как дома. — Как дома, говорите? Ну что ж, я постараюсь! — воскликнул Бегемот, мигом исчезнувший на кухне. Оттуда послышался звон посуды и через несколько секунд из кухни донеслось: — Ба! Настоящая кофеварка! Можно, я возьму её на минутку? Надо всего-то разобрать ее на детали, чтобы понять что случилось с кофеваркой в аду. Согласитесь, достойное дело! — — Не обращайте внимания на этого кота, — засмеялся Коровьев, слегка приобнимая меня за плечи и ведя в гостиную. — Вы видели, что он, вместо крестика, себе на шею нацепил кусок бородинского с «докторской»? — А что такого? Законом не запрещено! — воскликнул Бегемот, усаживаясь на стул и вертя в руках мою кофеварку. — Я кулинарный эстет и первый в мире гедонист! Вон один физик вообще придумал веру в летающего макаронного монстра и ничего . В памяти смутно всплыли статьи с громким заголовком: «Религия двадцать первого века. Какая она?» И внизу был нарисован какой-то глазастый инопланетянин с руками — спагетти. — Быть может, он ее придумал, потому что ты сам и подсказал ему эту идею? — хмыкнул Воланд, вольготно раскинувшись в моем любимом кресле и протянув вперед ногу с больным коленом, которое густой дымящейся мазью уже натирала Гелла. В груди странно кольнуло от этого зрелища и я быстро перевела взгляд на кота. — Мессир! Да вы только подумайте, какие идеи я ему предложил написать в этом его макаронном Евангелии! — резво вскочил с табурета Бегемот, напрочь позабыв про мою кофеварку (я в тот момент порадовалась и быстро прикинула, смогу ли я незаметно ее куда-то спрятать). — Вот, послушайте! «Лучше бы ты не оправдывал Моим именем угнетение, порабощение, шинкование или экономическую эксплуатацию других, ну и сам понимаешь, вообще мерзкое отношение к окружающим. Я не требую жертв, чистота обязательна для питьевой воды, а не для людей». Ну согласитесь, гениально? — Да-да, — кивнул Коровьев, поправляя то и дело съезжающее с носа пенсне. — Особенно мне нравится: «Лучше бы ты не судил людей по их внешнему виду, одежде, или по тому, как они говорят. Веди себя хорошо, ладно? Ах да, и вбей это в свою тупую башку: Женщина — это личность. Мужчина — это личность. А зануда — это всегда зануда. Никто из людей не лучше других, за исключением умения модно одеваться — извини уж, но Я одарил в этом смысле только женщин и лишь кое-кого из парней — тех, кто отличает пурпурный от пунцового». Я вот всегда говорил, что по костюму человека судить нельзя, ибо можно ошибиться, и притом весьма крупно. Мастер даже в роман это записал. Что же, Бегемотик, плагиатом балуешься? — Это не плагиат, а творческое заимствование хорошей идеи с элементами инновационного подхода, — с важным видом поднял вверх пушистую лапу кот, а потом и вовсе показал Фаготу язык. — И вообще, Елизавета Викторовна, я одним глазком гляну кофеварку или нет? — Ну, если вы обещаете вернуть её целой и невредимой, — улыбнулась я, мысленно прощаясь с моей кофеваркой. Прощай, кофеварочка, спасибо, что отслужила мне верой и правдой долгих шесть лет. — Клянусь своим хвостом! Да чтоб меня черти разорвали, если что-то случится с этим чудесным агрегатом, — торжественно заявил Бегемот и унес прибор куда-то в сторону ванной, откуда через несколько секунд послышалось отчетливое «плюх». — Ну вот и нет у вас больше кофеварки, не зря его та старушка в восемнадцатом веке назвала «Наглохват», — съехидничал Коровьев, но тут же наткнулся на недовольный взгляд Воланда и поспешно перевел тему. — Мадемуазель, разрешите от всей души поздравить вас! Примите этот скромный подарок в знак нашего безграничного обожания и восхищения! Мне протянули щедрый букет свежих и благоухающих маргариток, и я улыбнулась самой искренней улыбкой от приятной ассоциации с моей бабушкой. Маленькие цветочки с белоснежными лепестками и яркими, солнечно-желтыми серединками казались воплощением простоты и чистоты. Их тонкие стебли, зелёные и гибкие, тянулись к свету, а лёгкий аромат, едва уловимый, напоминал о весеннем луге, о запахе лета в детстве. — Спасибо вам большое, — от души поблагодарила я, поспешив поставить цветы в вазу. Всё происходящее дальше казалось каким-то абсурдным театром, в котором я неожиданно заняла центральную роль. Гелла прекратила растирать колено Воланду, нашла где-то метлу и принялась подметать пол (хотя, если честно, метла ей больше подходила для полета, нежели для уборки). Азазелло, черт знает откуда достал электрогриль и на длинных стальных шпажках жарил сочные куски мяса. Из ванной то и дело раздавались странные звуки, похожие на звук работающего паяльника, и мне показалось, что несколько раз в квартире выключался свет, который Воланд (закатывая глаза) по щелчку пальцев включал обратно. Коровьев же с важным видом расхаживал по квартире и восхищался интерьером. — Какая прелесть, какая утонченность, донна! — то и дело восклицал он, кивая головой направо и налево, и тыкая пальцем в предметы, которые ему особенно облюбовались. — Эта квартира — настоящая ода вашему безукоризненному вкусу! — Прекратите, пожалуйста, а иначе я сейчас от гордости раздуюсь и лопну, — ответила я. — Но это же истинная правда, — настаивал он, продолжая кружить по комнате. — Эх, надо было попросить вас обустроить мою комнату в аду. Уж вы бы сделали мою скромную обитель поуютнее. — А что у нас на ужин? — прервал его Бегемот, выглядывая из ванной с какой-то деталью моей почившей кофеварки в лапах. — Надеюсь, не мышиный паштет? Тем временем, Азазелло дожарил мясо и исподлобья бросил мрачный взгляд на своих товарищей. — Полагаю, сегодня мы обойдемся более земными удовольствиями, — сказал Воланд, повернувшись ко мне. Его глаза искрились каким-то озорным весельем. Посередине гостиной возник большой дубовый стол. Свечи на нем отбрасывали мягкие, танцующие тени на стены, и атмосфера больше напоминала мне спиритический сеанс, нежели праздничный завтрак. — Прошу вас, — пригласил Воланд, галантно отодвигая для меня стул во главе стола. На другом конце стола стоял такой же стул, и я уже знала для кого он предназначался. Я, затаив дыхание, села за стол, стараясь не выдать волнения. Почувствовав мою нервозность, ко мне на колени запрыгнула Кнопка, тут же подставляя спинку для того, чтобы я ее погладила. Когда все расселись за столом, Гелла, с удивительной проворностью и грацией, начала накрывать на стол. Появились разнообразные блюда, источающие аромат, от которого голова шла кругом: запечённый ягнёнок с розмарином, фаршированные овощи, экзотические фрукты, сыры, множество десертов и, конечно же, вино. — Признаюсь, я не ожидала такого кулинарного великолепия, — произнесла я, с любопытством рассматривая стол, ломящийся от яств. От разнообразия разбегались глаза. — Ах, Елизавета Викторовна, вы недооцениваете наши таланты, — хитро прищурившись, ответил Коровьев, сидящий по правую руку от меня. — Я, например, специалист по десертам, — гордо заявил Бегемот, хватая золотую двузубую вилку, которой никогда не было в моем посудном арсенале. — Вот этот шоколадный торт — моя работа. Я назвал его «Адский Восторг». Рецепт, между прочим, лично изобретён мной. Воланд, сидя во главе стола прямо напротив меня, с лёгкой улыбкой наблюдал за происходящим. И по выражению его лица я могла понять, что дьявол что-то задумал. Так оно и было. — Скажи мне, любезный Фагот, — осведомился Воланд у клетчатого гаера, — как по-твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось? Коровьев, поигрывая моноклем и усмехаясь, сразу подхватил тему: — Точно так, мессир! Мы с Бегемотом давеча решили прогуляться по знакомым местам. Вы бы видели, что происходит на Патриарших прудах! Там теперь не просто гуляют, а дефилируют как по подиуму. У девушек какие-то странные надувные губы, которые едва ли держатся на лицах, такие огромные. — И это всё ради чего? — хмыкнул Бегемот, накалывая виноградину на вилку, и макая ее в горчицу. — Напридумывали себе стандартов красоты и ходят теперь все одинаковые. Индивидуальность нынче не в моде, коли она не вписывается в общепризнанные понятия о красоте. — Ты еще перцем сверху посыпь, — тихо сказала Гелла, обращаясь к Бегемоту. — Попрошу меня не учить, — ответил Бегемот, — я и сам кот ученый. — Все ходит по цепи кругом, — хмыкнул Азазелло. Бегемот закатил глаза, поперчил виноградину и принялся ее жевать, громко чавкая. — А юноши это вообще отдельная песня, — не обращая внимания на остальных, продолжал Коровьев, азартно блестя глазами. — Вы бы видели, как они по кругу катаются на дорогих арендованных автомобилях! Стыдобища, да и только. Круг за кругом, круг за кругом, как будто соревнуются, кто из них быстрее прокатится! — Да-да, и ведь все они, как на подбор, в дорогой одежде, весь гардероб — это сплошные эмблемы, без них, наверное, нельзя жить, — вставил Бегемот, гоняющий по тарелке оливку. Не выдержав, кот отложил вилку и наколол оливку на коготь. — Стоит к ним подойти, и они тут же начнут рассказывать, сколько стоит их костюм и сколько они зарабатывают. Спрашиваешь у одного, сколько он получает, и он, не моргнув глазом, отвечает: «Три миллиона в месяц, а что?» — «А что?» — усмехнулась Гелла, ее глаза хищно сверкнули в полумраке комнаты. — Денежки-то поди не честным трудом заработали. — Ой не говорите, — Коровьев подливая мне и Гелле вина, — они все озабочены тем, чтобы выглядеть как можно лучше, но забывают, что настоящая красота внутри. Но кто ж теперь вспомнит такие мелочи, когда вокруг столько зеркал и камер? И эти, как их, социальные сети. — Все так, — согласился Воланд, его голос был мягок. — Люди всегда стремились к внешнему блеску, забывая о внутреннем свете. Это вечная проблема человечества, не так ли? Я, все это время тихо наблюдавшая за своими гостями (и дегустировавшая восхитительные блюда и вино, куда уж без этого), спросила: — Стало быть, вы считаете, что нынешние нравы хуже, чем прежние? — Хуже? — задумчиво протянул Воланд, слегка наклонив голову. — Скорее, они просто другие. Люди всегда искали способы выделиться, показать свою значимость. Просто раньше это делали иначе. Теперь же важны не поступки, а впечатление, которое можно произвести. Бегемот, вытиравший мордочку уголком белоснежной скатерти, невозмутимо добавил: — Помню, как раньше на Патриарших обсуждали поэзию, а теперь обсуждают акции и курсы валют. Интересы меняются, но природа человеческая остаётся той же. Дружный хохот Фагота и Бегемота перешел в присвистывающий визг, а Воланд, улыбнувшись, посмотрел мне прямо в лицо; эти изумительные глаза, заключающие в себе и слезы, и огонь, глядели на меня светлым властным взглядом, который окончательно покорил меня, и продолжил: — Истина в том, что неисчерпаемая алчность человека никогда не может быть удовлетворена. Если он получит одно, то тут же желает другое, и его вкусы вообще очень дороги. Люди всегда будут стремиться к признанию и восхищению окружающих. Это заложено в их природе. Но в погоне за внешним блеском люди часто теряют свою душу. — Для вас это, наверное, делает людей более интересными для изучения? — спросила я, внимательно наблюдая за Воландом. — Интересными? Нет, не думаю, — ответил Воланд несколько скучающе. А Бегемот, поддакивая хозяину, показательно зазевал. — Люди мало изменились за свое существование. Их противоречивость, их стремления и заблуждения по сути своей остались теми же. Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних. — Дьявол проповедует нравственность? — приподняла брови я, вперившись взглядом в глаза мужчины напротив. В его глазах снова плясали черти. — Чтобы люди осознанно тянулись к безнравственному, — довольно закончил Воланд, не сводя с меня хитрый взгляд его манящих глаз. — Во всем нужно покоряться неизбежному, как говорит старая поговорка. Нужно покориться, когда дьявол погоняет. — Так выпьем же за это! — воскликнул Бегемот, стукнув лапой по столу и поднимая бокал с кроваво-красным вином. Послышался звон хрусталя. Брови Воланда сдвинулись, и линия горечи около рта стала глубже и резче, но, вдруг опять светло улыбнувшись, он сказал: — Но не будем морализировать: мораль вызывает тошноту. Каждый рассудительный человек ненавидит, когда ему говорят, кем он мог бы быть и кто он есть. И все же, когда мне показалось, что я понемногу начинаю понимать Воланда, я осознала, что ошиблась. Каждый раз он открывал одну из множества своих ипостасей и кто знает, сколько еще у него их есть. То он запугивает, то соблазняет, то поучает, то веселит. А мне хотелось еще больше. Я сидела за столом, слушая бесконечную болтовню одной второй свиты Воланда. Бегемот громко хохотал, рассказывая очередную анекдотичную историю, а Коровьев поддакивал, добавляя свои остроумные замечания. Азазелло сидел по левую руку от Воланда, молча прихлёбывал вино из своего бокала, и время от времени усмехался. Гелла почти ничего не ела, пила вино и курила, держа длинными наманикюренными пальцами мундштук. Стараясь сосредоточиться на разговоре, я то и дело украдкой бросала взгляды на Воланда. Он сидел напротив, в полутьме, озарённый лишь мягким светом свечей (за окном все еще было темно, хотя часы показывали девять утра, и этот факт меня начинал настораживать; почему не наступало утро?). Воланд, казалось, был совершенно поглощён атмосферой. Его глаза блестели, отражая огоньки свечей, и я не могла не заметить, как эти глаза будто бы менялись в зависимости от его настроения. Иногда они казались тёмными и глубокомысленными, а иногда — тёплыми и почти нежными. Каждый раз, когда я встречалась с его взглядом, в моём сердце что-то ёкало. В этих мгновениях я ощущала лёгкое волнение и странное спокойствие одновременно. Воланд был одновременно пугающим и притягательным, его присутствие наполняло комнату особенной магией. Я пыталась не выдать своих мыслей, делая вид, что увлечена разговором, но каждый раз, когда его глаза задерживались на мне дольше, чем на остальных, я чувствовала, как по телу пробегает приятная дрожь. В голове невольно повторялись картинки, где мы стоим совсем близко и от одной мысли об этом, меня снова кидало в жар. — Елизавета Викторовна, а как вам в аду? Понравилось? — поинтересовался у меня Коровьев, выдергивая из моих мыслей. На меня тут же уставилось пять пар испытующих глаз, и я обведя взглядом Воланда и его свиту, ответила: — Очень… — я несколько секунд подбиралась подходящее слово, — уютно. — Восхитительно, донна, — зааплодировал Коровьев, а остальная часть свиты одобрительно закивала. — Вы к нам почаще заглядывайте, когда помрете. На несколько секунд в гостиной воцарилась тишина; Бегемот перестал колоть молотком грецкий орех, Гелла зависла с сигаретой во рту, а Азазелло так и застыл с острым ножом в руке. Выражение лица Воланда было непроницаемым, но от него веяло холодом. И тут мне стало смешно. Я попыталась прикрыть рот рукой, чтобы сдержать хохот, однако смех все равно продолжал вырываться из меня, словно буря, не поддающаяся контролю. Мои глаза наполнились слезами, а щеки и живот начали болеть от излишнего смеха. Я от души хохотала. Свита тут же заулыбалась. — Всенепременно, дорогой Фагот, — вытирая слезы смеха, произнесла я, а Коровьев отправил мне воздушные поцелуи. Я вдруг почувствовала, как на мне замирает внимательный взгляд Воланда. Он смотрел на меня с удивлением, и даже с неким восхищением. Его лицо украшала таинственная улыбка, и я, смутившись, опустила взгляд в тарелку. — … а я Бегемота в зоопарк водил, — донесся до меня голос Коровьева. — Ну и как? — поинтересовался Азазелло, который с самым серьезным видом чистил мандарин. — Не взяли, — грустно вздохнув, ответил гаер. Бегемот зашипел и выгнул спину, а я тихонько прыснула. — Мессир, это возмутительно! Неужели вы не видите как издеваются над честным и порядочным котом? — воскликнул Бегемот, вскакивая из-за стола, и размахивая рукой с рюмкой водки, подбежал к Воланду. — Скажите честно, мессир, я вообще вам нужен? Что вы ко мне испытываете? — Терпение, Бегемот… Огромное терпение, — усмехнулся Воланд, но потом все же потрепал того за ухом. Кот довольно замурчал, а Кнопка, которая прежде тихо посапывала, проснулась и пару раз недовольно гавкнула. — Впрочем, мы не выпили за хозяйку дома, а это невежливо. За Елизавету Викторовну! — приподнявшись из-за стола звучным голосом произнес Воланд, а я подумала скольким людям выпадала такая «удача», и в их честь пил сам дьявол. — За Елизавету Викторовну! — хором повторила свита и мы снова чокнулись бокалами. Только я поднесла бокал к губам, как прозвучал звонок в дверь, прерывая торжественный момент. — Прошу прощения, — извиняющимся тоном сказала я. — Это, должно быть, Алекс. Я открою. Подойдя к двери, я не стала смотреть в глазок, ожидая увидеть на пороге знакомое лицо. Но каково же было мое удивление, когда передо мной предстал незнакомый мне мужчина средних лет, с необычайно спокойным выражением лица и ясными, как день, голубыми глазами. Я ошеломленно посмотрела на него, сжимая дверную ручку и чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Мужчина же оставался невозмутимым, обнажив красивую, но скромную улыбку, он произнес слова, выбившие из-под моих ног землю. — Ну здравствуй, дочка.