LYCORIS

Разувшись, Сакура ходит по полю, пробираясь через дебри подсолнухов; иногда останавливается у одного, принюхивается к лепесткам, пропахшим землёй и вечным летом, и идёт дальше, выискивая в зарослях редки одуванчики. У неё в руках собрался уже целый букет. Возможно, Сакура проходит одну из стадий принятия, но Саске хочет верить, что ей и в самом деле стало лучше. Отыскав подходящее место, где подсолнухи цветут не так плотно, Саске садится на землю и молча наблюдает за Сакурой: такая нелепая, одетая в школьную юбку и его безразмерную синюю толстовку, она бежит за стрекозой, заливаясь ярким смехом. Почти такая же, как раньше, но всё равно — другая. Саске нравились её рыжие волосы, но с розовыми Сакура походит на сказочную нимфу из зачарованного леса, про который мать рассказывала перед сном… В одной далёкой-далёкой стране, на самом краю земли разросся густой дремучий лес, где цвели дивные цветы и обитали загадочные твари. Лес оберегали прекрасные сёстры дриады; каждая из дриад была связана со своим деревом, с которым рождалась на этот свет, и с ним же его и покидала. Когда дриада плакала, ветви её дерева гнулись, опускаясь от тяжести печали; когда радовалась, — устремлялись к небу, распуская пёстрые бутоны; когда злилась, кора дерева трескалась, стреляя колючими щепками; когда болела, дерево чахло вместе с ней. Сёстры следили за порядком и защищали своих подданных от человеческой жестокости. Прежде дриады относились к людям с благосклонностью: помогали заботиться о лесе и природе, собирали целебные травы, лечили женщин и мужей. Но потом власть в стране захватил кровожадный Король одержимый идеей вечной жизни. Дни и ночи он проводил в старинной библиотеке своего замка, выискивая в ветхих тома́х рецепт микстуры от смерти, и в одну чёрную дождливую ночь он его нашёл. Вооружив всех мужей государства: и младых и старых — Король отправил их в лес на поиски дриад. Началась война, страшная, кровопролитная. Много солдат полегло; много тварей погибло. И всё же Король добился своего: заковав дриад в стальные клетки, люди водрузили их на повозки и отправились в замок. Там торжествующий Король уже вёл приготовления к приезду гостий: точил ножи, выбирал гвозди. Рецепт микстуры был жестоким: живым дриадам отрезали крылья, вбивали в доски и сушили на солнцепёке, чтобы позже растолочь и заварить. Микстура действовала: с каждым днём король чувствовал себя лучше и становился моложе. А дриады с оторванными крыльями истекали кровью в темницах — отпустить их было бы огромной милостью со стороны Короля. И великим упущением. Каждую ночь он ложился в постель с одной из них, упивался беспомощностью, навязывая ласки и насыщая похоть. Вместе с крыльями дриады растеряли свои силы и сопротивляться не могли — только всхлипы глотали, пока деревья в лесу постепенно увядали. Одна из дриад приглянулась Королю больше прочих — её он мучил чаще, держал на привязи и велел служащим внимательно за ней присматривать. Сутки напролёт она лежала на холодном каменном полу, напевая печальные песни на неведанном языке и плакала — опущенные ветви её дерева уже врастали в землю, кора растрескалась, а листья — опали. От верной гибели удерживала лишь надежда. Один из служащих влюбился дриаду: приходил к ней каждый день, чтобы послушать песни, носил ягоды и фрукты и поил обещаниями её спасти. Разочарованная в людях, дриада мало верила его словам и только злилась. Однако он не лгал. Раздобыв ключи, Слуга выпустил дриаду из сырой темницы и стал умолять её бежать вместе с ним, но она, обиженная на род людской, его убила… Сакура сидит рядом, сутулит спину, сплетая стебли одуванчиков между собой, и Саске внимательно следит за игрой её пальцев. — Почему ты всегда молчишь? — спрашивает она, не отрываясь от своего занятия. — Мне и так не по себе. — Ты боишься меня? — в его голосе избыток горя. — Я… — пальцы Сакуры застывают, она поджимает губы и выдыхает: — Прости. Я не то имела в виду. Наверное, это потому, что я почти ничего о тебе не знаю. Может, расскажешь о себе? — Что рассказать? — хмурится Саске: он не особо любит разговоры, а излишнюю болтовню равняет на понос или недержание. Но сейчас ситуация совсем иная. — Не знаю, — Сакура пожимает плечами и возвращается к плетению. — Расскажи о своей семье. Из всех возможных поводов для разговора тема семьи — самая неудачная для беседы. — Рассказывать нечего, — Саске отводит глаза, выдирает мелкую травинку из земли и теребит, покручивая в пальцах. — Брат прокурор, а отец два года нарабатывает стаж в запое. Сакура дёргает щекой — печально. Но существует же какой-то просвет в жизни Саске. Должен существовать, потому что он совсем не такой ужасный. Он замечательный. Несмотря ни на что. — А мама? — интересуется она с надеждой. Саске усмехается, рвёт травинку на кусочки и отвечает неестественно весело, будто в шутку: — А мама умерла. Сакура поднимает на него взгляд, смотрит так, что кажется, будто все извинения мира впадают в зелёное море её глаз. — Прости, я не знала. — Ничего, — Саске пробует улыбнуться — получается кисло. — Это случилось два года назад. У неё была хроническая депрессия, из-за которой она покончила с собой. Легла в горячую ванну и полоснула вены вдоль, расслабляясь по мере того, как утекала жизнь… Саске моргает, почувствовав тёплое дыхание на своём лице: Сакура украшает ярко-жёлтым венком его волосы, с улыбкой наводит последние штрихи, убирая тёмные пряди со лба, и заглядывает в глаза. В душу. — Не будем о грустном, — просит она. Саске привычно хмыкает, соглашаясь, нервно перетирает подушечки пальцев, сбитый с толку её близостью, и собирается опустить глаза, как вдруг Сакура, поддавшись непонятному наваждению, обводит его скулу подушечками пальцев. Невесомо, но ощутимо: Саске достаточно только тепла её рук, чтобы окончательно обомлеть. — Ты красивый… Пальцы скользят ниже, ласково очерчивают линию подбородка; Шумно сглотнув, Саске шепчет в её губы: — Можешь меня поцеловать?.. Она опускает отяжелевшие ресницы, кивая, мажет кончиком носа по его щеке и запоздало отвечает: — Да… Секунда для Саске длится целую вечность, но она стоит того ожидания: Сакура неуверенно касается его губ своими, несмело и нежно проводит по ним языком; Саске с трепетом заключает её лицо в грубые ладони, углубляет поцелуй, вбирая в себя каждое мгновенье близости, которой так долго жаждал. Она такая сладкая, желанная; такая нереальная, что кажется исчезнет, если он откроет глаза. Поэтому Саске жмурится изо всех сил, зарывается пальцами в её розовые волосы и ласкает её рот языком. Нет, это не сон. Это правда, в которой он неотменно хочет существовать. Но Сакура отстраняется, мягко потягивая его нижнюю губу, и Саске прерывисто выдыхает жар магмы, растёкшейся в груди. — У меня это впервые, — признаётся она. — Поцелуй. Я никогда… — Я тоже, — отвечает он. Получается на удивление спокойно, учитывая, какое ликование вызывают слова Сакуры. Своим первым поцелуем она удостоила именно его. И вторым, и третьим… Сакура медленно наваливается на него, укладывая на траву, нависает сверху, желая, но не осмеливаясь сесть на его бёдра; гладит его скулу, неотрывно целуя и покрывая поцелуями губы, лицо, шею… И слышится стон. Низкий, тягучий, но тихий — Саске не сразу узнаёт свой голос. — Сакура, — он и представить не смел, что будет шептать её имя вот так: — Сакура, — как молитву. — Сакура…