Сыграешь роль моего парня?

На протяжении недели Чонгук почти не выходил из комнаты. Шторы были плотно задвинуты, свет казался лишним, раздражающим. Он лежал на боку, уставившись в стену, и время от времени слёзы начинали течь сами — без всхлипов, без крика, просто тихо скатывались по щекам, будто организм уже не выдерживал напряжения. Иногда его накрывало сильнее: дыхание сбивалось, грудь сжимало так, что приходилось прижимать ладонь к сердцу, словно это могло удержать его от окончательного распада. В тот вечер он пришёл к Сокджину с одной сумкой, переполненными влагой глазами и ощущением, будто внутри всё рассыпалось на мелкие осколки. Он держался, пока ехал — смотрел в окно, считал остановки, цеплялся за любую мелочь, чтобы не дать себе сломаться. Но стоило двери Сокджина открыться — все рухнуло. Чонгук даже не успел ничего сказать. Только посмотрел на друга — и лицо само исказилось: губы задрожали, дыхание стало сбитым, и первый всхлип сорвался резко, почти болезненно. — Гуки... — тихо выдохнул Джин, едва успев подхватить его под локти. Чонгук вцепился в его свитер так крепко, будто тонул, и друг сейчас был его единственным шансом спастись. Слезы покатились по щекам мгновенно, и он зарыдал: некрасиво, громко, срываясь на хрип. Он пытался что-то сказать, но слова путались. — Он... Я... — бормотал он невнятно, пальцы почти судорожно сжимались на мягкой ткани. — Он был в отеле... С другим... Я видел его. Сокджин понял его бессвязное лепетание мгновенно. Не стал ничего спрашивать, осуждать, комментировать — просто крепче прижал к себе и гладил по затылку, позволяя плакать столько, сколько нужно. Неделя прошла словно в вязком тумане. Чонгук оформил больничный, отключил телефон, чтобы не видеть пропущенных вызовов от него, и почти всё время проводил в постели, позволяя себе всецело утопать в боли, обиде и разочаровании. Не столько в Джихеке, сколько в самом себе. Боль постепенно меняла оттенки. Сначала это был шок и унижение — картинка у входа в отель снова и снова всплывала перед глазами. Рука на чужой талии, улыбка, легкость, с которой Джихек потом солгал. Затем пришла злость — тяжелая, жгучая. Чонгук вспоминал, как терпел, как сглаживал углы, как оставался, когда уже ничего не чувствовал, кроме усталости. Вспоминал, как тот стоял перед ним на коленях, просил не уходить, обещал измениться. И понимал, что все это было пустым звуком. Но сильнее всего его изматывало самобичевание. Он злился на себя за то, что не ушел раньше, когда чувства выгорели почти полностью. За то, что позволил страху одиночества удерживать себя в отношениях, которые давно перестали быть живыми. За то, что верил столько раз. Он прокручивал в голове разговоры, фразы, собственные уступки и пытался найти момент, когда можно было всё закончить без этой грязной, унизительной точки. Иногда ему казалось, что его обманули, а иногда — что он обманул сам себя. Он ведь знал, что всё трещит по швам, знал, что остается не из любви, а из привычки и боязни начинать заново, и все равно держался. Именно это осознание резало сильнее измены. Не разбитое сердце — разбитая иллюзия о себе как о сильном, разумном человеке. Ночами он лежал без сна и чувствовал странную пустоту в груди, будто там выжгли дыру. Не тоску по Джихеку — по нему почти не было тепла. Была лишь горечь от потраченного времени и от того, как легко его поставили на второе место, заменили другим. И каждый раз, когда накатывали слёзы, он плакал уже не из-за потерянной любви, а от того, как долго позволял с собой так обращаться. Сокджин все это время был рядом, не задавая лишних вопросов. Приносил ему еду, заботливо укрывал пледом, иногда просто молча ложился рядом, согревая в своих объятиях и позволяя выплакаться у него на груди. Они так и не обсудили произошедшее — Сокджин не хотел начинать разговор первым, боясь причинить ещё большую боль, Чонгук же еще не был готов признать то, что все это время он был прав. К концу первой недели, когда Сокджин вышел в магазин, Чонгук наконец решился включить телефон. Тот разрывался от количества непрочитанных сообщений, пропущенных звонков. Джихек звонил ему больше ста раз, и сто первый раздался именно в тот момент, когда омега хотел снова выключить телефон. Он вперился взглядом в фото Джихека, стоящее на его контакте, на подпись «Мой альфа» с красным сердечком в конце, и чувствовал в груди лишь тяжесть и опустошение. Когда звонок должен был вот-вот закончиться, он все же решил поднять трубку. — Ну наконец-то ты соизволил мне ответить! — послышался разгневанный голос Джихека вместо приветствий или беспокойства. — Чонгук, твою мать, ты где вообще пропадаешь?! Какого хрена ты свалил из дома, ничего не сказав?! — Мне нечего тебе сказать, — спокойно произнес Чонгук, пускай сердце и разрывалось от боли и обиды. Хотелось обматерить его, послать куда подальше, но он был выжат, как лимон, и у него попросту не хватало на это сил. — Мы расстаёмся, Джихек. — Снова ты за свое? — цокнул альфа, вздыхая раздражённо. — Теперь ясно, где ты был все это время. Скинь мне адрес Сокджина, я приеду за тобой. — Я знаю, что ты мне изменяешь, — проигнорировав его слова, констатировал факт Чонгук. — Видел тебя входящим в отель с каким-то омегой неделю назад. На том конце трубки повисло молчание. Джихек явно не думал о том, что причиной побега Чонгука стал тот факт, что он узнал о его измене. И, решив, что он не заслуживает даже оправданий или извинений, альфа выдохнул: — Чонгук... Ну было один раз, и что? Омега едва не задохнулся от возмущения. — Было один раз?.. — почти неверяще повторил его слова, понимая, что Джихек даже не чувствует угрызений совести по этому поводу. — Ну два-три, — восприняв его слова по-другому, произнес альфа, снова тихо вздыхая в трубку. — Какая разница, Чонгук? Я ведь люблю тебя, а с тем омегой... Мы просто переспали несколько раз. Сбросили напряжение, ничего больше. — Охренеть... — усмешка вырвалась сама по себе, пальцы невольно сжали телефон чуть крепче, лишь бы не зарядить им в стену, заканчивая этот идиотский разговор. — Тебе что, даже не стыдно передо мной? Ты мне изменил! И, как оказалось, даже не один раз! — Чонгук, перестань обижаться из-за ерунды, — раздражённо закатил глаза Джихек. — Я альфа, у меня есть свои потребности, инстинкты. Вспомни, когда ты последний раз одевался красиво, когда брал в руки косметику. Я не виноват, что ты запустил себя, и мое внимание привлек другой симпатичный омега. — А кто в этом виноват? — обиженно буркнул Чонгук. — Это ты запрещал мне одеваться так, как я хочу, чтобы не привлекать внимание других альф. Ты говорил, что я хорош и без косметики, и что ты любишь мою естественную красоту. А сейчас ты обвиняешь меня в том, что я перестал тебя возбуждать?! — Чонгук, давай не будем драматизировать и метать стрелки. Я оступился, да. Но это же не повод расставаться. Я люблю только тебя, — Чонгук невольно скривился. Слова Джихека, его спокойный тон и полное отсутствие признания вины вызывали в нем отвращение. — С тем омегой был просто секс, не более. — Раз это был просто секс, то что мешает мне пойти подцепить какого-нибудь альфу и провести с ним ночь? — выплюнул он ядовито, скорее в порыве гнева, нежели и правда говоря это всерьез. Вот только реакция Джихека на его слова разожгла в нем ещё большую злость и решимость воплотить свои слова в реальность. — Да кого ты подцепишь, Чонгук? На тебя ни один альфа не посмотрит, — слова больно ударили по самолюбию, но хуже всего было то, что Чонгук принимал их за правду. Взгляд невольно метнулся к напольному зеркалу, стоящему слева от кровати: в отражении на него смотрел потухший, уставший омега с мешками под глазами от постоянных слез, растрепанными черными волосами, в бесформенной серой кофте. — Возвращайся, Чонгук. Мы обсудим все ещё раз, помиримся, и все у нас будет хорошо. — Да пошел ты! — выкрикнул напоследок Чонгук, прежде чем сбросить, а после уткнуться лицом в ладони и громко зарыдать. Квартира встретила Сокджина очередными всхлипами и истерикой. — Чонгук, — обеспокоенно пролепетал омега, бросая пакет с покупками прямо в коридоре и бегом направляясь в спальню, садясь рядом с другом на край кровати. — Гуки?.. Омега оторвал лицо от ладоней, встречаясь покрасневшими и опухшими глазами с Сокджином. Громко шмыгнул носом, молча глядя на него несколько секунд, прежде чем тихо произнести: — Он... Позвонил мне, — едва сдерживая очередную порцию слез, сказал Чонгук дрожащими губами. — Мы поговорили... — И?.. — осторожно уточнил Сокджин. — Ненавижу его! — выкрикнул Чонгук вместо полноценного рассказа или объяснений, снова утыкаясь лицом в ладони и впадая в истерику. Сокджин опустил глаза и тихо вздохнул. На протяжении недели он старался не лезть к Чонгуку с лишними вопросами и нотациями, оказывал молчаливую поддержку, просто оставаясь рядом и позволяя его эмоциям выходить наружу, а боли хоть немного утихнуть в груди. Но лучше Чонгуку не становилось. За это время он не сказал почти ни слова, то рыдая без остановки, то прожигая дыру в его стене опустевшим взглядом. И сейчас, после разговора с Джихеком, он снова впадал в то состояние, в котором он встретил его на пороге своей квартиры. — Так, хватит, — вдруг решительно произнес Сокджин, понимая, что так дальше продолжаться не может и пора что-то менять. — Собирайся. — Куда?.. — едва различимо пробормотал Чонгук, пока грудь часто вздымалась от тихих всхлипов. — Мы едем в клуб. Тебе надо развеяться, выпить. Отвлечься наконец от бесконечного самобичевания, от мыслей об этом придурке. — Я никуда не поеду... — запротестовал Чонгук, мотнув головой. — Не хочу... — Уже нет хочу или не хочу. Есть нужно, — безапелляционно заявил Сокджин, стаскивая с его ног одеяло и откидывая в конец кровати. Подошёл к его сумке, которую Чонгук даже не удосужился разобрать, и стал скептически осматривать содержимое в поисках чего-то подходящего. — Мне не в чем идти, — уже не так протестующе произнес Чонгук, вытирая тыльной стороной ладони слезы и переводя слегка поплывший взгляд на друга. — Джихек не разрешал мне носить облегающие и открытые вещи... — Да вижу, — кивнул Сокджин, пробегаясь взглядом по растянутым кофтам и широким спортивкам. — Значит, сначала заедем в магазин. — У меня нет денег, — все так же тускло пробормотал Чонгук, опуская глаза на свои руки, лежащие на животе, и тихо шмыгая носом. — Меня ведь Джихек обеспечивал... — А твоя стипендия? Деньги с подработки? — Я оплачивал с нее коммунальные и свои принадлежности для кондитерских изделий... — Джихек хорошо устроился, — хмыкнул Сокджин, неверяще мотнув головой: мало того, что альфа постоянно упрекал Чонгука тем, что содержит его, так ещё и за его же деньги. — Так, все, переставай пачкать соплями мою кровать. Я займу тебе на первое время, — выбрал самую подходящую по его мнению формулировку, прекрасно зная, что Чонгук откажется от подарков. — Купим тебе что-нибудь... — прищурился, осмотрев друга с ног до головы. — Что-нибудь в твоём стиле, а не стиле Джихека. — А смысл? — тихо выдохнул Чонгук. — Мы расстались, мне больше не для кого стараться... — Ты должен стараться для себя! — немного на повышенных тонах произнес Сокджин, останавливаясь рядом с кроватью и строго смотря на младшего сверху вниз. Возможно, его слова прозвучали слегка грубо, но нельзя было и дальше позволять ему утопать в себе. Настало время дать ему одну звонкую пощечину, чтобы он пришел в себя и смог начать двигаться дальше. — Перестань сводить все к Джихеку, Чонгук. Он и без того три года указывал тебе, подстраивал под себя, делал тебя удобным. Хватит жить и стараться для него. Ты должен быть рад, что жизнь избавила тебя от этого мусора. Встань с колен, отряхни руки и продолжай двигаться дальше. Чонгук ничего не ответил. Слова лучшего друга легли на душу тяжело, но в то же время оказались тем, что ему нужно было услышать. Он поднял взгляд на Сокджина и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться: слегка разбито, тоскливо, но искренне.

***

Музыка громко била по ушам, отдавая куда-то в грудь и заставляя тело едва заметно вибрировать от битов. Они провели здесь уже почти два часа, заехав предварительно в торговый центр и купив Чонгуку несколько подходящих нарядов для клуба. В магазине он вел себя сжато и неуверенно, глядя на свое отражение в зеркале с сомнением в глазах. Он уже отвык видеть себя таким: не серым, невзрачным и бесформенным — а сексуальным, ярким и привлекательным. — Это не слишком?.. — тихо поинтересовался Чонгук, поворачиваясь слегка вбок и глядя на выпирающую пятую точку, что так прекрасно подчеркивали эти обтягивающие белые джинсы. — Слишком — это одеваться, как монашка, при этом имея такую охрененную фигуру, — подметил Сокджин, окидывая его восхищённым взглядом. — А это твой стиль, Чонгук. Соблазнительно-красивый. Омега улыбнулся уголками губ: друг был прав. Пускай он чувствовал себя в этой одежде слегка непривычно, но увиденное, однозначно, ему нравилось. До встречи с Джихеком у него не возникало сомнений в подобных вещах. — А ещё посмотри, как на тебя пялится тот альфа, — на пол тона тише произнес старший, кивая головой в сторону, куда Чонгук тут же устремил взгляд. И залился краской с ног до головы, когда увидел незнакомого альфу, смотрящего на него с неприкрытым восхищением и желанием в глазах. Мужчина, которого уличили за подглядыванием, и сам покраснел, спешно отворачиваясь и направляясь вдоль стеллажей в другую сторону. — Ладно, я возьму их, — уже куда более решительно произнес Чонгук, кивнув сам себе. —А еще топ и две вот те рубашки тоже. — Ну вот! — радостно всплеснул руками Сокджин, искренняя улыбка украсила пухлые губы. — Господин, запакуйте эти вещи, пожалуйста! После покупок они снова вернулись домой, где Джин помог ему нанести макияж, уложить волосы и подобрать к новому образу подходящие украшения. Уже спустя пару часов Чонгук видел в зеркале не призрака, а ту старую версию себя, которую он прятал глубоко в душе все то время, что встречался с Джихеком. Клуб встретил их громкой музыкой, запахом алкоголя и яркими светодиодами, бьющими по глазам. Они несколько раз заказывали выпивку за свой столик, танцевали, пока ноги не начинали подкашиваться от усталости, Чонгук иногда плакал, наконец полноценно и без утайки рассказывая другу обо всем случившемся. О том, что потратил три года своей жизни на человека, старался сделать все для сохранения их отношений и избежания ссор, а в итоге оказался преданным, сломленным и разбитым. А затем, вытирая слезы и поправляя макияж, снова отправлялся на танцпол, позволяя себе медленно собираться по кусочкам. — Давай, Гуки! — подбадривал его Сокджин, подпрыгивая в такт битам и размахивая руками. Танцевал он слегка неумело после стольких коктейлей, и это вызвало у Чонгука внезапный приступ смеха. Он весело рассмеялся, откинув голову назад и позволяя себе расслабиться. Мир не рухнул после его разрыва, просто перевернулся. И, если честно, перевернулся давно — просто он слишком долго закрывал глаза. Джихек терпеть не мог такие места. Точнее, сам он был непрочь пойти на очередную вечеринку с друзьями, вот только Чонгука с собой никогда не брал. Говорил, что слишком шумно, слишком откровенно, слишком много альф вокруг. И Чонгук перестал ходить, проводя свою молодость в четырех стенах на кухне и за уборкой. Перестал надевать яркие рубашки, красить губы блеском, спорить. Перестал быть собой. Сегодня же на нем была тонкая, полупрозрачная бордовая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами. И если кто-то смотрел, думал Чонгук, то пускай смотрит. Он танцевал резко, быстро, будто выталкивая из тела все воспоминания лишь об одном человеке. Казалось, в какой-то момент он чувствовал на своих бедрах чьи-то руки — и вместо того, чтобы отстраниться, Чонгук прижимался ближе, позволяя себе наконец-то почувствовать себя желанным и свободным. Спустя несколько песен Чонгук вернулся за столик, падая на черный кожаный диван почти что без сил. Выпил залпом крепкий коктейль, словно обычную воду, чтобы утолить жажду, и откинулся устало на спинку, прикрывая расслабленно глаза. — Ну вот, а ты идти не хотел, — усмехнулся Сокджин, вернувшийся за столик с двумя бокалами в руках и протягивая один из них Чонгуку, пролив немного на пол — они оба уже изрядно выпили. — Давай, Гуки, за твою свободу. — За жизнь без мудаков, — поддержал его тост Чонгук, улыбаясь пьяно и делая ещё несколько крупных глотков. Горло обожгло, в груди стало теплее. Но только на секунду — уже спустя мгновение там образовался ком, когда Чонгук, почувствовав вибрацию телефона, посмотрел на входящее сообщение. Джихек увидел его сторис из клуба. Ответил коротким, но яростным: «Ты охренел шататься по клубам?! Напиши мне адрес, я приеду за тобой!». Чонгук усмехнулся. Нос защекотало, и он тихо шмыгнул, что не осталось незамеченным другом. — Он пишет? — Сокджин мгновенно напрягся. — Да. — Что? — Хочет приехать за мной, — Чонгук показал экран и вдруг засмеялся от абсурда. — Не вздумай ему отвечать! — вспылил Сокджин, темные брови съехались к переносице. Он замолчал на несколько мгновений, а складка разгладилась так же быстро, как и я появилась. — Хотя нет, ответь. Напиши, что ты здесь с каким-то альфой. Пускай весь изведется от ревности. Чонгук завис с телефоном в руках, обдумывая его предложение. Джихеку хотелось отомстить. Хотелось доказать, что это он нуждается в нем, а не наоборот, и что все его слова о том, что он не привлекателен в глазах других альф не более, чем пустой звук. Пальцы быстро напечатали сообщение, и ответ не заставил себя долго ждать. — Да он охренел! — возмутился Чонгук, снова поворачивая телефон экраном к Сокджину. «Перестань устраивать цирк и пытаться вывести меня на ревность. Я ведь знаю, что у тебя никого нет. Да кому ты нужен, кроме меня». — Вот же урод! — фыркнул Сокджин, а Чонгук, тем временем, сделал ещё несколько крупных глотков, запивая возмущение и обиду. Голова внезапно закружилась так сильно, что телефон выпал из рук. Чонгук наклонился, чтобы поднять его, и тошнота подобралась к горлу так быстро и стремительно, что ему пришлось зажать рот ладонью. — Джин… я выйду на улицу… хочу воздухом подышать, — едва связывая слова, пробормотал Чонгук. Музыка давила на виски, а свет почти болезненно резал глаза. — Может, лучше в уборную? — произнес он чуть настороженно, глядя на побледневшее лицо друга. — Нет, мне... — шумно выдохнул Чонгук, тошнота немного отступила. — Нужен свежий воздух... — Тогда я с тобой, — решительно произнес Сокджин, резко поднимаясь на ноги, но, пошатнувшись, тут же упал обратно на диван. Чонгук чуть устало, но искренне улыбнулся. — Сиди. Я скоро вернусь. Он медленно пробрался к выходу, протискиваясь сквозь толпу. Каждый шаг отдавался тяжестью в голове, но как только дверь клуба распахнулась, всё изменилось. Прохладный ночной воздух приятно ударил в ноздри, шумная музыка и чужие голоса остались позади. Воздух был влажным, пах асфальтом и свежестью — не чем-то душным и липким, как внутри. Он отошёл чуть дальше от входа, от курящих людей и их громкого смеха, и остановился у фонаря. Прислонился спиной к холодному металлу, закрывая глаза. Сердце постепенно замедлялось, тошнота отступала, головокружение почти прошло, уступая место странной лёгкости. Он стоял так несколько минут и просто дышал свежим воздухом. Но вместе с облегчением внезапно почувствовал боль от собственных мыслей. Стоило закрыть глаза — и в голове, как заевшая запись, зазвучали слова Джихека: «Да кому ты нужен, кроме меня». Чонгук открыл глаза резко, будто от пощёчины. Он горько усмехнулся. Злость медленно закипала в груди. На Джихека — за то, что посмел так говорить, что внушал это месяцами, аккуратно, методично, заставляя сомневаться в себе. И на себя — ещё сильнее. За то, что слушал, позволил этим словам укорениться, что закрывал глаза на мелкие "звоночки", которые лишь сейчас казались оглушительными. Три года. Он опустил взгляд на собственные ладони, стискивая пальцы в кулаки и тихо вздыхая. Столько усилий, разговоров, столько попыток удержать то, что уже давно трещало по швам и... все это было впустую. Свежий воздух помогал дышать, но не глушил обиду. Он вскинул голову, чувствуя, что слезы уже понемногу подбирались к глазам. Внезапно взгляд зацепился за темную высокую машину с матовой поверхностью и холодным блеском кузова под уличными фонарями. Свет мягко скользил по идеально чистым линиям корпуса, подчеркивая ее дороговизну. А рядом стоял ее хозяин. Высокий статный альфа в темном костюме, который сидел на нем так безупречно, словно был сшит по индивидуальным меркам и существовал только для его тела. Плотная ткань мягко облегала широкие плечи, подчеркивала прямую спину и узкую талию, идеально ложилась по бедрам. На запястье холодно поблескивали часы — лаконичные, дорогие, без лишней вычурности. Он опирался бедрами о капот, держа в одной руке сигарету, из которой тонкой струйкой поднимался дым, а второй неспешно печатая что-то в телефоне. Его движения были неторопливыми, экономными, без суеты. Кудрявые черные волосы мягко спадали на лоб, частично скрывая лицо, придавая образу небрежную элегантность, и Чонгук уже почти готов был отвести взгляд, решив, что не стоит так откровенно пялиться, как мужчина вдруг убрал телефон в карман и поднял голову, устремляя взгляд куда-то вдаль, на дорогу. Омега едва не задохнулся от его красоты. Черные, как сама ночь, глаза смотрели прямо и уверенно, медовая кожа мягко светилась под фонарями, подчеркивая россыпь мелких родинок на лице, будто кто-то небрежно рассыпал по ней звезды. Четкая линия скул, прямой нос, идеально очерченные губы — все в нем казалось выверенным, гармоничным, почти нереально совершенным. Но больше всего притягивало не лицо, а ощущение: уверенный и спокойный взгляд будто отражал его характер и внутреннюю силу, а расслабленная поза мощного, накаченного тела демонстрировала его статус. В голове, как назло, снова всплыли слова Джихека: «Да кому ты нужен кроме меня»... Чонгук стиснул зубы. К такому, как он, Джихек точно будет ревновать. Повинуясь мимолетному импульсу, Чонгук быстро, но спутанно перебирая ногами, направился прямиком к альфе. Алкоголь напомнил о себе, когда он, зацепившись носком о край бордюра, едва не растянулся на асфальте у чужих лакированных ботинок. Сигарета выпала из пальцев, и сильные руки подхватили его прежде, чем он встретился с землей. — Осторожнее, — низкий, спокойный и бархатистый голос альфы плавно проник под кожу, разнося по всему телу крупные мурашки. Чонгук моргнул, поднял взгляд и встретился с темными, глубокими глазами альфы. В них не было раздражения или насмешки — скорее, легкое удивление. Чонгук медленно сглотнул слюну от мысли, что оказался к нему ближе, чем ожидал. От альфы пахло дорогим парфюмом и его естественным, приятным запахом черного шоколада. И мир внезапно сузился до этих рук, все еще придерживающих его за талию, и этого внимательного взгляда. Красивый, — пронеслась в голове мысль, и она была такой простой, такой очевидной, что Чонгук даже не попытался её оттолкнуть. Этот мужчина выглядел так, будто сошел с обложки дорогого журнала — недосягаемый, уверенный, слишком идеальный для этого шумного, липкого от алкоголя вечера. Слова сами собой вырвались из груди — от опьянения, обиды и отчаянной, глупой потребности доказать хоть что-то хоть кому-то: — Сыграешь роль моего парня? Тишина длилась, кажется, целую вечность. Даже шум машин на дороге будто отступил на второй план. Альфа удивленно моргнул, его темные глаза чуть сузились, скользя по лицу Чонгука — от покрасневших век к приоткрытым губам, к сжатым пальцам на его рукаве. После он медленно приподнял бровь, и в этом едва заметном движении читалось скорее любопытство, чем раздражение. — Простите?.. Чонгук упрямо продолжал смотреть ему в глаза, будто если сейчас отведет взгляд — передумает и рассыплется окончательно. Пальцы, вцепившиеся в ткань пиджака в районе предплечья, невольно сжались сильнее, сминая дорогую ткань. Сердце колотилось так быстро, что в ушах шумело; казалось, еще немного — и он действительно рухнет в обморок либо от стыда, либо от бешено колотящегося пульса. — Ненадолго, — уточнил он, словно дело было только в этом. — Где-то на... пару часов. Максимум. Слова звучали абсурдно даже для него самого, но отступать уже было некуда. — Это новый способ знакомства? — хмыкнув, тихо поинтересовался альфа. — Нет, — честно ответил Чонгук, мотнув головой, о чем тут же пожалел. Мир качнулся, тошнота снова подкатила к горлу, и тело повело в сторону. Он бы, наверное, упал, если бы не сильные руки, которые мгновенно сомкнулись на его талии, удерживая на месте. Тепло чужих ладоней пробилось сквозь ткань одежды, надежное, приятное. Альфа оттолкнулся бедрами от капота, легко, без усилий поменял их местами, став устойчивее, и теперь уже Чонгук оказался прижат бедрами к холодному металлу машины, а мужчина стоял перед ним, продолжая придерживать его за талию. От этой близости перехватило дыхание. Запах парфюма смешивался с табачным дымом и ночной прохладой, кружил голову сильнее алкоголя. Омега благодарно улыбнулся — чуть пьяно, чуть отчаянно — и снова заглянул ему в глаза, теперь уже снизу вверх. В этом ракурсе альфа казался еще выше и внушительнее; фонарь за его спиной очерчивал силуэт, делая черты лица резче, а взгляд — темнее. — Это мой план мести, — произнес он решительнее. — Мести? — удивленно вскинул брови альфа. — Кому? — Этому ублюдку, — процедил Чонгук сквозь зубы, и в тот же момент глаза предательски защипало. Образ Джихека в мыслях вспыхнул слишком ярко, слишком болезненно. — Довольно распространенное имя, — хмыкнул мужчина. — И чем же он обидел такого красивого омегу? Слова альфы — спокойные, негромкие, без насмешки — обожгли сильнее, чем все, что он слышал за последние месяцы. Красивый. Это прозвучало так естественно, будто факт. Будто не было трех лет, в течение которых его медленно, методично убеждали в обратном. Он шумно всхлипнул. Горячие слезы снова покатились по щекам, размазывая тушь, обжигая кожу. Он поднял мокрые глаза на альфу, начиная говорить сбивчиво от боли в груди и подступающей истерики: — Он... Он изменил мне... Три года мы встречались, три... Три года я делал для него все, — лепетал Чонгук, зажмурив глаза почти что до боли. — А потом взял и изменил. Даже не извинился, не почувствовал вины... Сказал, что все дело во мне. И что... Что никто не посмотрит на такого, как я. Альфа ничего не ответил. Посмотрел на него с сожалением в глазах, а после молча достал из внутреннего кармана платок, подавая его омеге, что кивнул с благодарностью, вытирая слезы. — Что от меня требуется? Чонгук вскинул голову, снова встречаясь с ним глазами и не веря, что этот незнакомый, до чёртиков красивый альфа согласен ему помочь. Казалось, даже алкогольное опьянение немного отступило, отчего голос стал звучать тверже и увереннее, когда он тихо произнес: — Хочу, чтобы он ревновал.