Чернее черного

Сейчас сложное время. Но мы со всем справимся. Мы всех переживем!

***                                                      

До десяти лет я жил при гареме с папой, в небольшой детской комнатке смежной с его покоями. Говорили, что моему папе очень повезло: будучи четвертым супругом, он смог родить меня, второго наследного альфу. Отныне и вовек он был под моей защитой, и жизнь его “устлана розовыми лепестками”. И пускай я был вторым, по крайней мере я не был омегой, а значит и жизнь моего папы была не напрасной. Он мог наслаждаться жизнью и ни о чем не беспокоиться. Наверное, мой папа так и поступал: он почти не покидал свои покои, ни с кем не общался. Днями напролет, устроившись на мягкой софе, придвинув планшет и краски, рисовал. Мазок за мазком белое полотно оживало, словно окно в другой мир, заглядывать в которое могли только двое: я и мой папа. Слуги называли картины – рисунками… просто рисунки, которые некуда было деть после того, как папа покрывал лаком свое творение. Они бы выкинули их, но я не позволил, а они не смели перечить желанию альфы. Так комната папы превратилась в “хламовник”. Так отозвался о ней альфа-отец: “Хламовник с кучей бездарной мазни”. Но что бы ни говорил отец, а обожал папины картины. Мог часами рассматривать их: его далекие миры со странными людьми и необычными животными… так же я впервые увидел море. Помню, как сильно меня потрясла эта картина: как часами я любовался ею, позабыв обо всем на свете. Даже когда меня переселили в часть особняка для альф, я забрал ее с собой, повесил над кроватью. А потом папы не стало. Для меня все случилось внезапно, словно стихийное бедствие. Однако… для всех остальных будто бы ничего не произошло. Мир не пошатнулся. А улыбки не сошли с надменных лиц. Папину комнату убрали. Его вещи унесли. Его картины выкинули… Я помню тот день, когда ворвался в его комнату и увидел ее совершенно пустой. Внутри что-то неприятно сжалось, схлопнулось: никогда я не чувствовал себя более опустошенным. Я устроил скандал. Я требовал вернуть картины обратно, все до единой, но на этот раз меня слушать не стали. Отец приказал избавиться от “хламовника”, и его слова было весомее моих. Я же, словно несся в бездну, охваченный бесконечной безысходностью. Я злился, кричал, требовал, но в конце концов просто упал на пол и разрыдался. Все внутренности сжались от боли; боли, которую не могли угасить ни усмешки других братьев, ни упреки слуг, ни суровый взгляд отца. Я сильнее и сильнее провалился в зыбкое ничего, сдавившее мое горло и не дававшее сделать вздох. – Заканчивай концерт! Альфы не плачут, – старший брат Арес, схватив меня за воротник рубашки, пытался встряхнуть. – Не позорь нашу семью, слышишь? Мне было плевать на “нашу семью”. Слезы душили, всхлипы разрывали грудь. Часть меня была безвозвратно утеряна. Даже суровый взгляд отца, приправленный разочарованием, не страшил и не отрезвлял. Я сломался, схлопнулся… В конце концов я все же замолчал. Сжался в уголке папиной комнаты, там, где раньше стояла его софа, где он рисовал… я хотел умереть: не ел, ни пил, смотрел в одну точку и молчал, словно персонаж папиной картины. – Займись им! Это твоя херова обязанность! – орал Отец. – Или ты не способен справиться с таким пустяком?! “Пустяк”... Для моего отца – это был всего-лишь пустяк… Я никак не отреагировал, пустота внутри меня была на это неспособна. – Сдохнет, я с тебя шкуру спущу, понял?! – последнее, что сказал отец, перед тем, как яростно хлопнуть дверью. Так в комнате мы остались вдвоем: я и Альвахе. Думаю, это действительно была его обязанность, как главы гарема – заботиться обо всех, кто принадлежал моему отцу: мужья, дети, слуги… думаю он не был в восторге. Он смотрел на меня, я смотрел в стену. Мы оба молчали. Он присел рядом и потянулся ко мне. – Только тронь, и я тебя убью! – яростно прошептал ему я. Его рука застыла в воздухе в паре дюймов от моей. В это мгновение, я ненавидел его – первого супруга моего Отца. Сам не знаю почему именно его… может от того, что он единственный, кому пришлось остаться со мной в комнате наедине. – Тебе нужно поесть, – неприятный шуршащий голос, заискивающий, лишенный папиной нежности и звонкости. Я поднял взгляд на омегу: высокий, тощий, с острыми и резкими чертами лица, серыми светлыми глазами. Он не был красив, у него не было детей, но именно его отец сделал первым, главным… – Лучше бы сдох ты! – яростно закричал и замахнулся. Альвахе увернулся, будто заранее знал, что я ударю. – Убирайся! Пошел вон! Ненавижу! Я кричал, плевался, махал кулаками… Я ни слова не сказал отцу, и пальцем не коснулся брата, но с отчаянной ненавистью бросался на омегу, запертому вместе со мной в моем отчаянии и боли. Он молчал в ответ, уворачиваясь, пока не перехватив мою руку, не нанес один точный удар ладонью по лицу. Я вскрикнул, прижав руку к саднящей щеке. Замолчал, округлив глаза. Никогда до этого меня не били: не посмели бы ударить. Я же альфа. Я… расскажи я отцу, и Альвахе не сдобровать, с него кожу живьем снимут, его… я всхлипнул. Воспользовавшись моей растерянностью, он схватил меня за запястье и развернул руку ладонью вверх. Он действовал грубо, и я едва не вскрикнул от боли. Но сдержался. Сильно сжал губы, собрал все силы, чтобы выдернуть руку, но… – Сиди смирно! – его строгий тон пригвоздил к месту. Альвахе наклонился и долго всматривался в линии на ладони. Морщинки на лбу стали глубже, глаза сузились, взгляд острый, проникающий, а сам омега – до дрожи страшный. Он водил указательным пальцем по линиям на ладони, что-то нашептывая себе под нос, будто заклинание читал. А я даже вздохнуть не смел. Все мое тело сковал странный животный ужас. А потом, внизу живота что-то больно свело, будто судорога. Альвахе улыбнулся. Раньше я никогда не видел и тени улыбки на его серьезном лице. Но теперь улыбка была пугающей и дикой, от которой по спине бежал мороз. В гареме об Альвахе ходили разные слухи; его боялись, но не как отца или других альф, его боялись иначе… Даже папа прятал меня за спину, когда тот изредка навещал нас. Но тогда я не понимал, что страшного может быть в “серой мышке”, которую Отец шутки ради сделал главой гарема. А теперь… Альвахе отпустил мою руку. Я снова обрел контроль над телом: прижал руки к груди и уставился на омегу испуганным, загнанным взглядом. Часто дышал, будто пробежал много миль… Альвахе поднялся, нависая надо мной, будто скала. – Сейчас ты встанешь, пойдешь за мной в мои покои и поешь. А потом, я сделаю тебе подарок. Он не спрашивал, не просил… он приказывал. Омега, посмевший отдавать приказы альфе. – Я… я расскажу… отцу, – мой голос казался таким жалким. – Ничего ты ему не расскажешь, – снова утверждение. – Идем! На ватных ногах я дошел до его шикарных покоев: роскошные, огромные, даже сравнения нет с той комнатой, в которой жил папа. Тут было несколько комнат под разные цели: спальня, кабинет, гостиная, встретившая нас накрытым столом. Блюда изысканные. Такие папа мог есть только по праздникам. Внутри опять все потяжелело… – Ешь, – он указал на подушки у невысокого столика. Я сел. Выпил сока через силу. Он сел напротив и принялся есть сам, не дожидаясь меня. – Я… – Альвахе поднял на меня свой взгляд. Я сглотнул, – На самом деле… я не желаю тебе смерти… – омега никак не отреагировал, просто продолжил трапезу. Я выдохнул, сделал глубокий вдох. – Я… хочу… проститься с папой… – каждое слово давалось мне с трудом. Я сжал кулаки. – Когда будут… похороны…? – Оу! – он вытер пальцы и отпил из кубка, промокнул губы салфеткой, и только после ответил. – Омег не хоронят. Это очень дорогостоящее мероприятие, и омеги его не заслуживают. Зачем тратить столько денег на пустые церемонии для старого супруга, если куда выгоднее просто купить нового? От его тела уже избавились, утилизировали, – он смотрит на меня. Мне кажется, что мои кишки сдавливаются тисками. Слезы скатываются по щекам. Но сил не хватает на крик, ругань, протест… Я просто смотрю на него не в силах сказать и слова. – Ах, да! Я же обещал подарок. Минуту… – он поднимается и уходит в кабинет. Я сижу, не смея даже пошевелиться. Он вернулся с холстом и красками в руках – вещами моего папы: его кисти, палитры, блокнот с зарисовками… Мои пальцы дрогнули. Но внутри будто что-то лопнуло, и я смог вздохнуть. – Твой отец будет в бешенстве. Но не переживай за это… – я смотрел на омегу и не верил. Можно было подумать – он смеется надо мной, но Альвахе был предельно серьезен. – Твой папа – птичка в клетке, как и все мы. Но ты – свободен. Никто, даже твой отец, не сможет запретить тебе… – он снова сел за стол и продолжил трапезу. А я все смотрел то на “подарок”, то на него.

***

Так, с двенадцати лет я остался на попечении Альвахе. Впрочем, он мною почти не занимался. Буду честен, ему, как главе гарема, было на что тратить свое время: он был единственным образованным омегой, который полностью вел бюджет гарема, распределял довольствия, закупал подарки и устанавливал режим. Он решал, кто из мужей проведет ночь с отцом, кто и в какой комнате будет жить. Лично контролировал слуг, следил за кухней и составлял меню. Он следил за воспитанием и образованием детей. Именно поэтому Отец даже не догадывался о моих увлечениях. В четырнадцать я впервые покинул дом. Отправился на пляж, нашел старую лодочную станцию, где устроил свое “логово” и натаскал вещей. Я приходил каждые выходные, разводил огонь в буржуйке, варил кофе и рисовал… снова и снова и снова… картину за картиной. Меня не интересовало ничего: я забросил учебу, я сбегал с уроков… Взвалив на спину рюкзак, замотавшись в шарф, я рисовал море и ничего больше. Альвахе покрывал меня. Не знаю, зачем, и тем более, как ему это удавалось, но правда выплыла лишь к шестнадцати годам, когда я завалил вступительные экзамены. Завалил прямо таки сказать с крахом. Отец был в ярости. Никого из омег не наказывали так сурово, как Альвахе. В день, когда Отец увидел результат моего многолетнего образования, он самолично избил Альвахе палкой на глазах всего гарема. Стояла страшная жара. Омеги и альфы затаились от ужаса, наблюдая, как Отец с покрасневшим от ярости лицом, лупит омегу со всей силой. Альвахе кричал, пока его голос не охрип. Но даже тогда, отец не спешил останавливаться. – Отец… Вы же… Вы его убьете! – Альфа смотрел на меня, часто дыша. – Позорище! – сказал он мне. – Ты… Как ты мог?! Рисование?! Серьезно?! Предпочел науке и праву дело, достойное гаремных сук!? – он снова занес руку. Палка опустилась с неприятным хлюпаньем. На спину омеги было жалко смотреть. Земля под Альвахе пропиталась кровью. – Это он тебя надоумил?! Решил унизить моего сына, паскуда?! – очередной удар. Лицо омеги мертвенно-белое, глаза подкатились. Я не знал, не был уверен, жив ли он все еще. Арес стал рядом со мной. – Твой сын поддался влиянию этой суки, возомнившей себя главой клана, – сказал он. – Не вина моего брата в том, что его с добродетельной тропы свел… – Я так захотел. Он не виноват, – отрезал я. – Мой папа рисовал. И я тоже… Тоже рисую, как папа! – Арес скосил на меня взгляд и толкнул локтем в бок. Отец повернулся ко мне. Он замахнулся палкой в мою сторону. Я стоял ровно, хоть внутри все похолодело. – Я стану художником. Я буду рисовать. Даже если вы его убьете! Я буду рисовать! – на самом деле у моего отца не было рычагов давления. Он прекрасно это знал: будучи вторым альфой клана я имел право на наследство, мог забрать его в любой момент и покинуть дом. Ничто не держало меня в “клетке”. Альвахе хрипло простонал. Смотреть на него было жутко. Отец яростно бросил палку, перешагнул через омегу и быстро ушел в дом. Арес последовал за ним… Остальные начали расходиться. Альвахе сел на колени, тяжело дыша, не в силах подняться. Я хотел помочь ему, но не знал, как подступить. Перепачкался в его крови, мучительно долго я вел его до покоев. – Принеси… в столе… трубка, – едва слышно проговорил он, как только я усадил его на подушки. – Не могу… больно… Альфы курили табак и опиум время от времени. Но омегам это было категорически запрещено – им все же предстояло вынашивать детей. Я замешкался. – Я лучше позову врача, – сказал я. – Нет… нельзя… я же… – он выдохнул, – наказание… лучше не злить Господина… – он не плакал, но боль печатью легла на лицо. – Дай трубку… и я… все сам… Просто дай мне эту трубку! – последнее он сказал с нескрываемой яростью. Я сдался. Покопался в столе, принес ему то, что он просил. Прикурил. Комната наполнилась манящим сладковатым запахом опиума. Альвахе вдохнул пар и прикрыл глаза. – Не стоило прикрывать меня, – я сел рядом. – Отец не простит тебе такое… У тебя нет детей. Ты в смертельной опасности. Очень глупо с твоей стороны. Альвахе выдохнул дым и снова затянулся. Его взгляд затянула наркотическая пелена. На губах появилась странная улыбка. – Когда отец лишит тебя привилегии первого супруга… – я не договорил. Альвахе снова посмотрел на меня. Но на этот раз, мне показалось, что взгляд его яснее прежнего. На лице такое уверенное выражение, будто он знает, что будет дальше… будто все это происходит по написанному им же сценарию. Он рассмеялся. – О нет! – покачал головой из стороны в сторону. – Нет-нет! Я единственный омега, который умеет читать и писать в этой дыре. А твой Отец не станет взваливать на свои плечи еще и обязанности содержания гарема. Усилит контроль, урежет мое содержание и лишит еды на пару недель, может даже выпрет в комнату попроще, да и только… – он облизал иссохшие губы. – А ты… чего расселся?! Нечем заняться, как рассиживать в комнате с чужими омегами?! – он толкнул меня. – Уходи, я сам справлюсь, – хохотнул и снова затянулся. Я поднялся и поплелся к двери. Я почти покинул его покои, когда до меня донеслась его последняя фраза, сказанная шепотом самому себе. – Я еще вас всех переживу!

***

Альвахе оказался прав. Его не сняли с должности главы гарема. Он по-прежнему вел все омежьи дела, а я по-прежнему уходил на пляж, подальше от всего мира, и рисовал море… море спокойное, море тревожное, бушующее море… Вопреки насмешкам брата, негодованию отца, вопреки всему миру… Каждую неделю я приходил сюда, лелея в своей голове мечту, что стану свободным художником, буду скромно жить на положенное мне наследство в этом старом домике, питаться пойманной рыбой и рисовать море до скончания веков… А потом…Я перестал рисовать море и начал рисовать Лейли. Не знаю, как так вышло… словно само по себе. Сначала фигура Лейли появилась на краешке холста, потом сдвинулась к центру, на фоне моря, потом сама стала центром. Он мне не позировал. По крайней мере я никогда не просил его об этом. Но всякий раз рисовал его. И всякий раз он не выходил у меня. Оказалось, что море рисовать было легче: оно было куда предсказуемей и понятней. А он… Порой мне казалось, что я изучил его, каждую черточку лица, каждый волосок на его голове… Я закрывал глаза и видел его пред собою. А потом добирался до холста и… все мои портреты не передавали и половины его красоты. На каждом холсте он выглядел плоским, недостаточным, не целым. Я сам не знал, что не так… И каждый раз с остервенением рисовал: на клочках бумаги, на салфетках, в блокнотах и тетрадях… потом яростно мял и рвал листы. И снова рисовал… Теперь я приходил не только в свободные дни. Я бежал на край мира каждую свободную минуту. Тащил все, что удавалось найти на кухне: пирожки, пироги, чай, хлеб, сыр… И каждый раз мое сердце замирало, когда я карабкался по узкой тропинке в скалах к каменистому пляжу. Был ли он там?! Не ушел?! Не нашли ли его?! Он был там, в сторожке. Навел порядок, вычистил и перестирал одежду, починил мебель… Может он и впрямь собирался оставаться там навсегда?! Это мысль радовала и пугала одновременно… Я знал, что не бывает ничего более непостоянного, чем “навсегда”. Но каждый раз встречаясь с ним, моя душа будто расцветала. Не было ничего и никого важнее его, встречавшего меня улыбкой, горящим взглядом и вопросом: “Что ты принес на этот раз?” Зима закончилась. Весна выдалась холодная и дождливая. Но так даже лучше. Сезон задерживался. Туристов не было… На краю мира мы были вдвоем. Мы проводили вместе часы, разговаривая о всякой ерунде и не разу не поднимали тему будущего. Я боялся, что однажды Лейли исчезнет, так же, как исчез мой папа: безвозвратно и необратимо; исчезнет, чтобы снова оставить меня поломанным. А Лейли… думается, он вообще ничего не боялся. Он вел себя так, будто у него был четкий план на будущее. Только его не была. Никакого плана. Иногда он подолгу стоял на самом краю причала, смотрел в пучину… в эти моменты мне казалось, что он думает о смерти… и мое сердце с тоской сжималось. Я потерял папу… но потеря Лейли стала казаться мне чем-то по настоящему ужасающим, тем, что навсегда перечеркнет всю мою жизнь. У нас не было той близости, которая обычно бывает между альфой и омегой. Мы могли подолгу сидеть на причале, прижавшись спина к спине, я рисовал, он оборачивался, упираясь подбородком в плечо, смотрел на мою “мазню”. Потом брал меня за руку и вел пить чай в домик, кормил странной едой, которую сам готовил. Мы могли даже лежать на одном диване, но близости так и не случилось… Я хотел его. Его запах, его фигура, его ужимки и язвительность. Я знал, что мне хватит сил схватить его, сжать в объятиях, заставить быть подо мной. Но всякий раз, когда я думал об этом, возбуждение спадало. Я хотел его… не его тело, вовсе нет. Я хотел именно его. Предложи он мне разделить с ним постель, и я бы сошел с ума от счастья… Но он не предлагал, а я не решался. Только и оставалось что, касаться его теплой мягкой руки, и вдыхать соленый аромат с его кожи. В тот вечер он неожиданно вскочил с дивана, растрепанный и взволнованный, он сказал: – Все просто! Ты будешь рисовать картины, а я буду их продавать. Мы разбогатеем. Ужасно разбогатеем! Я любовался им, в свете заходящего солнца. – А что потом? – спросил его я. – Уедем. Далеко… За море… На ту сторону… И… – Ты станешь моим омегой! – продолжил за него я. Лейли растерянно посмотрел на меня. Мы оба замолчали, слушая шум прибоя и крики чаек. – Ты ведь станешь моим омегой? – тихо спросил я. Лейли сделал шаг назад, прижимаясь к стене. Его свободная, летящая манера двигаться, будто бы сдулась. А тело стало угловатым и неуклюжим. – Тебе пора уходить, – он опустил взгляд в пол. Я поднялся на ноги и шагнул к нему… Но Лейли сильнее вжался в стену, будто бы испугавшись меня. – Лейли… – я остановился. Он поднял на меня взгляд. Долго мы просто смотрели друг на друга. – Я не твой, – сказал он с вызовом и яростью. – Ничей. Свой… И останусь своим, слышишь?! – Как скажешь, – выдохнул я, потом повернулся и, собрав вещи, быстро пошел в сторону дома. Но когда я покинул домик, и побрел вдоль причала, омега неожиданно выскочил следом. – Дино… – мое имя донес ветер. Я обернулся. – Ты же принесешь завтра еще пирога?! – спросил так, будто ничего не случилось. Я кивнул. Он радостно улыбнулся и помахал мне рукой. – До завтра, Дино!

***

– Братик, – первым, кто встретил меня был Арес. Его наглая рожа вызвала во мне еще больший прилив апатии. Я молча прошел мимо, скидывая пальто на руки слуге. – Тебя ждет Отец! – Мне плевать, – сказал я, направляясь в свою комнату. Все, о чем я мечтал: как доберусь до клочка бумаги и снова нарисую Лейли. Словно прочтя мои мысли, Арес усмехнулся. – Красивый омега, правда?! Я обернулся, бросив на брата яростный взгляд. Он помахал мне моими же зарисовками: пара листов, на каждом он – Лейли. Нехорошее предчувствие зародилось где-то в районе пупка. – Такой скандал приключился в одном из кланов… Омега сбежал… – Тоже мне, скандал, – парировал я. – Плохо воспитаю своих омег, а потом… – я потянул руку, чтобы отобрать рисунки. – Его обещали в супруги важному чиновнику, а он посмел его опозорить… Глава клана в ярости. Назначил хорошее вознаграждение тому, кто его сына-сучку отыщет, и за патлы домой притащит… Я усмехнулся. Внутри живота будто узел завязали. – Где ж его теперь искать, – я вырвал рисунки, смял их в руке. Арес нагло улыбнулся, от чего его рожа стала только противнее. – Надеюсь, братик, ты его хорошенько отымел, прежде чем уйти?! Я попросил, чтобы его забрали только после твоего ухода. Внутри что-то треснуло. Я резко обернулся, впившись взглядом в брата. Руки сжались в кулаки. Смятые листы полетели на пол. – Ты… – мне стало тяжело дышать. Арес наслаждался, упивался своей желчью. – Думал, я не узнаю… Рисуешь его денно и нощно. Сначала я думал, что это твои глупые фантазии – таких красивых омег просто не бывает. А как нам с отцом портрет сбежавшего показали, – он хлопнул в ладоши. – Так вот, с чего мой бунтарский младший братик все время в лачуге на пляжу трется, и отчего продукты тоннами туда таскает, – он рассмеялся. Я покачал головой. Хотел сказать хоть что-то, но не мог, просто стоял и смотрел, как брат смеется мне в лицо. – И каков он на вкус? Удалось пробить его узкую ды… – Заткнись! Закрой свой поганый рот! – я оскалился, схватил Ареса прямо за ворот, притягивая к себе. Слуги испуганно засуетились, забегали вокруг нас. Арес лишь шире улыбнулся. – Ладно-Ладно, – примирительно сказал он. – Попортил омегу и будет. Не наши проблемы. Он сам виноват: разгуливал средь бела дня с такой привлекательной задницей… Кстати, я отдам тебе половину вознаграждения, хочешь?! Я отбросил его от себя, а сам, что было сил побежал… Я несся к нашему убежищу так быстро, как только мог, позабыв обо всем на свете, в надежде, что успею вовремя. Сердце гулко стучало в груди, пот стекал по лицу… Я чуть было не сорвался с уступа в море. Но оказавшись на пляже, на нашем пляже, я упал на колени. – Лейли… Пустота. Следы на мокром песке. Сломанная деревянная дверь и выбитое стекло. Можно было уже не спешить… – Лейли, – кричал так, словно этого было достаточно, чтобы обернуть вспять время, вернуть его в дом, ко мне в объятия. – Нет. Нет! – закричал я с яростью. Я не мог отпустить его, отдать так просто. Ни за что на свете. Я развернулся и побежал обратно.

***

– Этот омега! – я положил на стол отца портрет Лейли. – Только он. Верни его мне! Арес подпирал спиной дверь кабинета. Скрестив руки на груди, он беззвучно посмеивался. Альвахе стоял позади отца с подносом в руках. Он еще не успел подать Отцу чай, поэтому застыл в позе смиренного покаяния. Отец поднял взгляд на меня суровый взгляд. – Нет, – ответил он. – Этот омега. Он мой, – твердо сказал я. Страха не было: все самое страшное уже случилось. Я просто знал, что без него у меня не останется причин жить. – Найдешь похожего… А этот… опозорил свой родной клан, еще не хватала, чтоб наш грязью поливал, – Отец машет рукой. – На этом все. проваливай. – Это мой омега! Скажи, кто его хозяин. Я заберу, я выкуплю его! Арес знает, где его найти. Отец знает… и оба молчат. Я стараюсь дышать размеренно. Я стараюсь взять себя в руки. – Его уже отдали другому, – говорит отец. – Я. Выкуплю. Его. – тыкаю пальцем в портрет, проговаривая каждое слово. Арес звучно выдыхает, его забавляет и одновременно пугает эта ситуация. Отец смотрит на меня незнакомым взглядом. Альвахе выпрямляет спину и улыбается уголками губ. – Ты хоть представляешь, сколько будет стоить эта шлюха?! – слышу позади голос Ареса. – Выкупить! Его уже передали новому владельцу. Только представь, сколько новый хозяин запросит за этот кусок мяса, если чует, что ты готов его забрать за любую цену, – он пожимает плечами. – Выкупать омег – еще этого не хватало! Я бью кулаком по столу. – Не смей! Не смей говорить о нем так. Слышишь, или я убью тебя! Арес вздрагивает. Отец впервые со дня моего рождения проявляет хоть какие-то эмоции. Удивление. Едва заметное, слабое… Его брови слегка подергиваются вверх, а на лбу появляется складка. – Я выкуплю его, сколько бы он не стоил... Хочет, пусть забирает все положенное мне наследство, всю долю… Пусть… – я смотрю то на Ареса, то на Отца. Альвахе явно нравится разворачивающаяся сцена, в его глазах азарт, они сияют живым блеском, а улыбка напоминает скорее хищный оскал. – И что ты будешь делать, без наследства и денег?! – усмехается Арес. – Скитаться по стране и продавать свои бездарные картины?! Или намерен продавать своего дорогостоящего омегу в обмен на кров и похлебку?! – Закрой рот! – мне хочется убить его, задушить, забить кулаками, уничтожить. Арес смотрит на меня с угрозой. На этот раз он не даст коснуться себя так просто, он будет драться в ответ. Но меня это не пугает. Нисколько. Отец приказывает Альвахе принести гаремную книгу учета. Пока тот выполняет приказ, достает калькулятор. Считает, прикидывает… Арес удивленно вытягивает лицо: он глазам своим не верит – неужели отец идет на уступки. Я тоже не верю свои глазам. Я знаю, будет подвох… обязательно будет. Альвахе кладет перед Отцом толстую раскрытую книгу, ту самую, из которой восемь лет назад вычеркнули моего папу. Альфа смотрит на меня. – Выбирай, – говорит он, разворачивая книгу ко мне. – Лейли или твоя дурь с картинами… – грудь сжимают тисками, невозможно дышать. – Я выкуплю его, и тебя я не лишу наследства, а взамен, ты никогда больше не коснешься кисти. Забудешь про свое глупое увлечение картинами, поступать на юридический факультет, займешь свое место рядом со мной и старшим братом во главе клана Воды, – он протягивает мне ручку. – Пиши, прямо в книги расписку, – говорит он сухим деловым тоном. Предать Лейли или предать папу… Соль на языке. Время останавливается. Все в комнате замирают. Альвахе пожертвовал спиной ради моего увлечения, а теперь… он стоит и широко улыбаясь смотрит на меня с азартом бывалого игрока. Почему он улыбается?! Чему он радуется?! Этот договор… Есть ли у меня выбор?! Был ли он?! Я не знаю, где искать Лейли, я не знаю, кому он принадлежит… Я бы мог уйти хлопнув дверью, забрать свое наследство и… Но я его не найду так быстро. Без привилегий, без знакомств, без помощи отца… Сколько времени мне понадобиться, чтобы найти его?! И сколько, чтобы уговорить мне его продать… Пройдут годы… – Попробуешь обмануть меня, и я отправлю твою шлюху отрабатывать каждую копейку в бордель, – говорит отец. – так что: Лейли или картины?! Я выбираю Лейли. Я пишу расписку. Арес со смехом рвет мои рисунки и бросает их в огонь камина. Альвахе ставит перед отцом кружку с чаем, потом заходит сзади, начинает разминать ему плечи. Отец усмехается. Еще бы, я только что продал ему душу. – Можешь готовиться к Церемонии Связи. Этот омега клана воды, Лейли, отныне принадлежит тебе.