Let me see you stripped

      Звук разлетается на десятки километров, а скрип латунных педалей заставляет Минхо обратить все свое внимание на укрытую тенью, словно дорожным плащом, фигуру в центре зала. Он смаргивает, силясь разглядеть в очертаниях хоть что-то знакомое, и вскоре глаза привыкают к полумраку, который нарушается неровным пламенем свечей.       Оно танцует, обрисовывая рваными штрихами очертания черного, будто сама ночь, рояля. Музыка, струящаяся из-под поднятой крышки, звучит тихо и оглушающе громко одновременно, ноты переговариваются между собой, спорят, словно Ангел и Демон на плечах праведника. Гул невидимых барабанов раздаётся эхом за рёбрами, отсчитывая тревожный ритм, который передаётся и его сердцу. Минхо щурится, изо всех сил пытаясь разглядеть музыканта, что так мастерски извлекает из клавиш звук. Он пытается было сделать шаг, сдернуть эту мрачную дымку, мешающую взору, но обнаруживает себя пригвожденным к креслу, обитому темно-бордовой парчой, связанным по рукам и ногам чёрными лентами. Шёлк холодит запястья, успокаивая, но ненадолго — тревога подбирается своими скользкими щупальцами, опутывая горло, как будто удавкой.       Словно заметив замешательство единственного зрителя, музыкант ускоряет темп. Его руки — бледные, с узловатыми тонкими пальцами, — принимаются порхать по полотну клавиш с двойным усердием. Звук нарастает и бьёт по барабанным перепонками, как по наковальне, высекая чуть ли не искры, когда незнакомец мажет мимо нот. Какофония разливается по всему залу, скрипя и вопя. Музыкант хохочет — зловеще и ядовито. Мелодия наполняется фальшью, а смех сменяется скорбным плачем.       Минхо делает робкую попытку освободиться из шёлковых пут, но всё оказывается тщетно. Он хочет поскорее уйти, забыть этот жуткий смех, заставляющий внутренности похолодеть, но ленты, будто повинуясь невидимому хозяину, лишь сильнее сдавливают, и впиваются в плоть, подобно лезвиям бритвы. Минхо вскрикивает, когда одна из них вспарывает нежную кожу на запястье, высвобождая не только его хриплый голос, но и тонкую бордовую струйку. Он испуганно дёргается в надежде опрокинуть кресло, но могильный холод, раздавшийся в голосе незнакомца, заставляет сесть ровно и больше не шевелиться, беспомощно разглядывая кровоточащий порез на руке. Минхо открывает рот от удивления, понимая, что голос, стучащий в ушах и отдающий набатом в голове, ему знаком. До боли в сердце.       — Чан, — голос дрожит и не слушается. Музыка, играя всё громче и фальшивее, заглушает слабый зов, душит его, заставляя потеряться в общем гомоне. Сильный порыв ветра, взявшийся из ниоткуда, роняет свечи и тушит пламя, обрушивая непроглядную тьму на пространство, где оказался заточён Минхо. Единственное, что успевает заметить помутившийся рассудок — ввысь взмывает что-то похожее на черных птиц. Воздух тут же наполняется шелестом перепончатых крыльев и многоголосным писком — летучие мыши кружат над его головой, цепляют когтями одежду, бьют по лицу, царапая. Минхо жмурится, инстинктивно дёргая руками, но они крепко-накрепко стиснуты промокшими от собственной крови лентами. Из груди вырывается истошный вопль, разрезая плотную мелодию, словно нож подтаявшее масло.       Ответом ему служит внезапная, как пощёчина, тишина.       Лицо Чана оказывается слишком близко, а вместе с этим в нос врезается запах сырости и гнили, смешанный с металлическими нотами. Кровь тянется полосами по улыбающемуся лицу, стекает с острого подбородка, капает на руки Минхо, а рёв в ушах всё нарастает и нарастает. Сердце бьет набатом у самого горла, когда наружу рвется крик.       Он резко открыл глаза, жадно хватая открытым иссохшим ртом воздух, рука судорожно сжимала промокшую на груди рубашку. Слепящий свет ударил по рецепторам. Минхо зажмурился, сморгнул наваждение, инстинктивно закрывая лицо ладонями. На секунду потерявшийся во времени и пространстве, он огляделся, в глубине души опасаясь увидеть хотя бы тень охватившего его кошмара. Минхо сел, опираясь руками на жесткий, словно набитый соломой, матрас. Кровать? Он с удивлением уставился в пространство перед собой, разглядывая в полумраке окружающую обстановку. Наудачу неподалеку оказалась едва мерцающая рыжим светом керосиновая лампа. Минхо, щурясь и опуская ноги на холодный бревенчатый пол, обвёл тусклым свечением комнату. Испуг подкрадывался, словно голодный зверь, проскрёбывая когтистыми лапами по спине, которая покрылась жуткими мурашками.       Невзрачные серые и унылые, совершенно безыскусно выкрашенные стены украшали репродукции известных полотен, обрамлённые плохо отесанным деревом, которое даже лаком покрыть не удосужились, на полу лежал истертый половик, в праовм углу, почти что под самым потолком, который показался Минхо слишком низким, он нашел главную подсказку, прояснившую сознание. Круглый иллюминатор, за которым бушевали волны, уставился выпуклым стеклом прямо на него, словно бы наблюдая. До истерзанного горем, усталостью и ночными иллюзиями сознания постепенно доходило, что добрую половину пути из родного города в неизвестность Нового Света он попросту провел в отключке. Под грузом эмоций и обстоятельств, побудивших покинуть родину, он совершенно потерял счет не только времени, но и переборщил с той успокоительной настойкой, которую в день похорон вручил ему мальчишка с кладбища — Ян Чонин, кажется?       Минхо снова обратил взгляд на тумбочку, с которой порывисто схватил лампу — на ней обнаружился пробитый перфорацией пассажирский талон с паровоза, и рядом же нашелся билет на пассажирский пароход, несущийся по волнам прямо сейчас. Как такое возможно, что он почти не помнит, как проделал такой внушительный путь от дома до судна, уносящего на другой континент? Разум жаждал ответов, но тело, ослабевшее и инертное, хотело лишь покоя. Покоя от бурлящих, как океан за стеклом иллюминатора, мыслей и воспоминаний. Минхо сбегал от того, что только лишь приносило раздор в его душу, и стоило просто отдаться на волю судьбы. Повиноваться импульсам уставшего тела. Заснуть и ждать нового рассвета вдали от мыслей о Чане.       Смольная тень прошмыгнула со стены под дверь, плотно закрытую, но снизу пропускавшую тонкую полоску света. Минхо, не заметив этого сквозь дымку беспокойного сна, не желавшего отпускать из своих цепей, лишь устало вздохнул в одинокую, как ему думалось, пустоту каюты.