Let me see you stripped

      На верхней палубе оказалось ветрено. Минхо, пошатываясь от все еще не отступившей сонной дымки, тяжело переставлял ноги по деревянному настилу. Над головой ртутью серело недовольное небо, грозившееся разродиться дождем. Пальто было относительно новым и не поношенным, но это не спасало тело от охватившей ледяной дрожи, порывы соленого ветра ерошили волосы, а пальцы, сжимавшиеся в карманах в кулаки, наливались тревожным холодом. Дыхание вырвалось облачком пара изо рта, всего на мгновение зависнув в воздухе, и его тут же унесло новым потоком ветра. Полуночников, вроде него, кроме несущего караул матроса, не обнаружилось, и Минхо на ватных ногах прошагал к краю палубы. Он мог бы списать свое дурное самочувствие на усталость и постоянно преследующие гнетущие, мрачные мысли, но это бы не объясняло тот факт, что он забыл, что пересаживался с паровоза на корабль.       Обкусывая нижнюю губу, покрывшуюся корочкой от этой вредной привычки, он облокотился на парапет и сосредоточенно пытался рыться в закоулках памяти, вычленяя последние события с момента отъезда из дома. Шум волн, разбивающихся о борт корабля, успокаивал, но никак не помогал. Тёмная вода, потерявшая зеркальный блеск и ставшая под ночным штормовым небом сплошным пенящимся листом серого металла наводила еще больше тревоги, и Минхо прикрыл глаза, вдыхая окружавшие запахи — стылой мокрой древесины и прохладу ночи.       «Я весь хотел бы клавишами стать,       Чтоб только пальцы легкие твои       Прошлись по мне, заставив трепетать».       Голос, томящийся где-то в глубине его сердца, ожил знакомыми строчками Шекспира, и сердце больно стукнулось о ребра. Минхо распахнул глаза. Чан находил эту поэзию очаровательно-тоскливой, да, именно так он и выразился, когда с самым воодушевленным видом декламировал стихи на пустой сцене перед концертами. Минхо нравилось смотреть на то, как при этом двигались его руки — тонкие запястья и пальцы танцевали в воздухе, сопровождая каждую фразу, а взгляд был направлен вглубь зала и горел в свете боковых светильников почти что живым огнём. Но Чана не было рядом, а его голос все еще звенел тихим шёпотом, окружая будто коконом. Минхо глубоко вздохнул и обернулся, удостоверяясь в том, что поблизости никого нет.       По позвоночнику пробежал липкий холодок. Пальцы рук и ног озябли, и он потянулся к карманам пальто в поисках перчаток, но внутри оказалась только одна. Возможно, обронил пока бродил по узким коридорам в поисках выхода на палубу. В попытке согреться хоть немного, Минхо сложил руки и подышал на них, растирая.       — Глупость какая, — хмыкнул он собственному страху, поднимающемуся из желудка и оседающему горькой кислотой на корне языка. — Я здесь один, — глухо добавил в пустоту. Словно откликнувшись на его опасения, кожу на шее потревожил едва ощутимый зуд, как от укуса комара. Минхо инстинктивно прижал пальцы к пульсирующей под кожей артерии — там гулко и отчетливо бился пульс. Он повел шеей, разминая ее от долгого путешествия и сна, как ему подумалось, в неудобном положении. В то же мгновение, неприятный холодок прошелся по коже, прямо под ухом, оседая мимолетной колющей болью. Минхо инстинктивно прижал руку к пульсирующей артерии, с удивлением обнаружив подсохшую корочку, ковырнул ее ногтем, и ощутил как что-то теплое и влажное стекает по шее. Он с ужасом поднес руку к лицу и увидел на пальцах вязкую, темную кровь. Определенно его кровь.       Минхо часто задышал, пытаясь упокоить разбушевавшиеся нервы и отогнать навязчивые дурные мысли, поднял воротник пальто, кутаясь от неприветливого ветра, набежавшего с воды. Волны внизу мелодично бились о борт корабля, и были все так же пугающе черными в неверном свете луны, которую то и дело заволакивало тенью сгущающихся туч. Беспокойство внутри Минхо множилось с каждой проведенной на палубе секундой, и он недолго думая развернулся на пятках, и решил вернуться в мнимую безопасность каюты. Сделав осторожный, но широкий шаг, он внезапно качнулся, будто кто-то задел его плечом, спеша в многолюдной толпе. Но палуба оставалась все такой же одинокой, погруженной в напряженную тишину. Минхо кинул взгляд туда, где должен был нести караул матрос, но к своему удивлению не обнаружил никого на мостике. Ветер усиливался, а линия горизонта куталась во тьму, оставаясь недосягаемой для человеческого взгляда.       Чутье надсадно хрипело — нужно было убираться отсюда как можно скорее, но ноги плохо слушались, а стук сердца отдавался в ушах. Это все сон, очередной дурной сон. Последствия пережитого, нервная болезнь и слишком уж разыгравшееся воображение. Нужно просто добраться до продавленного матраса, накрыться с головой колючим одеялом, провонявшим табаком и сыростью, и дождаться утра. Решимость вдруг поднялась откуда-то из желудка, придав сил двигаться вперед, не оборачиваясь и не озираясь по сторонам.       Уже добравшись на непослушных ногах до каюты и плотно прикрыв за собой дверь, Минхо хрипло рассмеялся в пустоту. Он слишком устал. И он остался совершенно один. Не снимая пальто, он рухнул на твердую постель, поджал ноги, обхватив колени руками, и пытался вспомнить хотя бы одну молитву, но на ум приходили лишь строки из Шекспира, звенящие в голове бархатистым, мягким голосом Чана:       Обидно мне, что ласки нежных рук       Ты отдаешь танцующим ладам,       Срывая краткий, мимолетный звук, —       А не моим томящимся устам.

***

      В укрытом мраком ночи и темнотой трюме, среди высящихся гор из деревянных ящиков, чемоданов и прочей поклажи, добротно и на совесть затянутых сетями, в дальнем углу едва заметно двигались тени. Они будто дышали и клубились, образовывая собой силуэт — призрачный и труднораспознаваемый. Под ящиком, из которого несколько минут назад раздавалось жалобное встревоженное мяукание, расползалось бурое пятно, заливая и пачкая пол. Силуэт отразился в этой увеличивающейся луже, и во тьме блеснули, будто горящие спички, глаза. Не человека, совсем нет. Тонкий зрачок, рассекающий радужку по вертикали, сузился еще больше от проникшего в трюм через узкий иллюминатор пучка света.       Наверху уже поднялся серьезный шум — вторая смерть за сутки по необъяснимой причине. Экипаж в ужасе, но пассажиров никто не ставит в известность по возможности, кормя отговорками, но это и к лучшему. Лишнее внимание сейчас ни к чему. Тела убиенных так и не нашли. Впрочем, и не найдут никогда. Эти выпотрошенные туши с привкусом дешевого пойла и тлетворной только-только начинающейся чахотки уже давно кормят рыб, и им бы стоило поблагодарить Его за предоставленную услугу — быстрая смерть, наполненная фантазиями. Не каждому так везет. Обычно люди умирают уродливо, страшно, их мысли мечутся, как загнанный в клетку зверь, легкие работают на износ, стараясь урвать хоть частицу спасительного кислорода и задержать тело и умирающий мозг подольше на бренной земле. Смерть, подаренная Им — милосердна. И поэтична. В предсмертных хрипах жертв — музыка, и только Он решает, какой аккорд станет финальным. Он и не думал никогда, как много в крови человека ритмов, оттенков, полутонов и мелодий. И все они печальны, даже трагичны, но каждая — уникальна. Проживать сотни жизней, напитываясь их музыкой, ощущая биение пульса на языке — темное искусство. И только оно теперь трогает сердце, пусть то уже даже не билось в обычном понимании. Но трепетало от каждой капли этой смертельной симфонии.       Темный угол постепенно обретал привычные черты, и там, задумчиво потирая пальцы, стоял мужчина.       — Бедняги-матросы… Тебе стоило бы благодарить их за то, что отдали свои жизни в обмен на твою, Ли Минхо, — с этими словами, незнакомец поднял ладонь, затянутую в перчатку к лицу, и вдохнул запах, словно перед ним распустился бутон самого прекрасного цветка на свете.