Let me see you stripped

      В каюте было душно.       Деревянные стены впитывали в себя сырость и глухие звуки корабельных механизмов. Струйки холодного воздуха просачивались сквозь щели в иллюминаторе, принося с собой запах воды — густой, соленый, тянущий отблески беспокойных снов. Минхо задвинул засов на двери, будто это могло спасти от тревожных мыслей.       Дверь захлопнулась с приглушенным щелчком, отрезая Минхо от палубы и ледяного ветра. Тяжело вздохнув, он прислонился лбом к прохладной стене каюты. Обнявшая его тишина оказалась спасительно-необходимой, но внутренности стянуло тугим узлом, когда Минхо принял и понял свое одиночество.       Не снимая пальто, он упал на кровать и сжался, словно в ожидании удара. Но вместо боли пришла утягивающая на дно тоска. Он медленно повернулся на спину, ощущая каждую неровность узкой кровати, пропитанной чужими телами, историями и временем, и устремил бесцельный взгляд в потолок. В пальцах по-прежнему оставался вязкий холод палубного ветра. Он прижал ладони к лицу — кожа была ледяной, как у мертвеца. Судорожно вздохнув, он закрыл глаза, старясь унять беспокоящееся в груди сердце.       В наступившей тишине мысли о Чане поднимались, как водоросли со дна в шторм. Извивались, оплетали горло, душили не воспоминаниями, а их отсутствием. Минхо помнил голос — мягкий, вибрирующий, с той особенной интонацией, которую невозможно было спутать ни с кем. Помнил руки, движения, тени на лице в свете софитов. Но не мог вспомнить, как Чан исчез. События последних дней прятались будто под мутным стеклом, не давая увидеть картину целиком. Слишком многое было размыто, становилось фрагментами горячечного сна.       Чан.       Имя вонзилось в сознание, подобно лезвию бритвы. Чан должен был быть с ним, здесь. Должен был стоять рядом, обдуваемый ветрами на палубе, смеяться, щуриться на солнце, и привычным жестом откидывать волосы со лба. Образ лучшего друга не отпускал, и даже, когда Минхо уже бежал от него через континенты, тот словно обретал четкость и ясность с каждой минутой. Под наливающимися свинцом веками, он видел ставший родным взгляд — глубокий, темный, со странной лукавой искоркой, которую не смог бы описать даже самый гениальный мастер слова, вроде Шекспира. Последнее, что Минхо услышал перед тем, как забыться очередным беспокойным сном — это шелест нот, тихий, бархатный смех, пробуждающий теплоту во всем теле, и солоноватый вкус с металлическим оттенком на губах.       Резко и тяжело, как волна, его накрыло сном. В нём Минхо снова стоял на сцене. Последние зрители давно покинули зал, в опустевшем зале где-то в темноте звучал рояль, из-за кулис слышался смех Чана. «Минхо!»: позвал он игриво. Минхо следовал за голосом, но сцена всё удлинялась, унося отголоски бархатного смеха, превращаясь в палубу корабля. Смех становился хрипом. Слова — плачем. Минхо рванул с места по деревянным доскам босиком, чувствуя каждую неровность и каждую щель. Вода вокруг чернела, подобно чернилам, разливаясь до самого горизонта.       Где-то впереди зазвучал рояль — аккорды, знакомые до боли. Эту композицию, сочиненную Чаном, он любил бесконечно, уговаривая наконец-то сыграть ее для публики, но постоянно встречал отказ — «это слишком личное». Музыка эта была необъяснимо пропитана болью, страхом и вновь обретенной радостью. Минхо никогда не узнает, о ком плакало тогда сердце Чана в нотах, помещенных в тонкие строчки.       Голос становился яснее, палуба под ногами накренилась и раскачивалась, будто пыталась избавиться от непрошенного гостя. Пытаясь не рухнуть вниз, туда где клокотала волнами вода, Минхо остановился и сощурился, отгоняя от лица назойливые пряди, присмотрелся. Сердце ухнуло вниз — на корме стоял Чан. Его широкие плечи, обтянутые черным атласом концертного фрака он бы не спутал ни с чьими другими. Минхо шагнул вперёд, открыл было рот, чтобы позвать, но слова будто застряли в горле, а голос пропал. Губы распахнулись, и меж них вырвался беззвучный, болезненный крик. Вопреки этому, словно услышав молчаливый крик, Чан обернулся, но лица было не разглядеть — будто Минхо смотрел через мутное стекло, на котором осели капли дождя.       «Не забудь, Минхо», — губы Чана шевельнулись, хотя голос звучал внутри черепа. «Финальный аккорд ещё не сыгран.» С этими словами он прыгнул вниз, туда где бурлила тьма.       Минхо встрепенулся и побежал следом, пытался догнать ускользающий голос, снова встретить его хозяина, ощутить под ладонями ткань смокинга, пропахшего любимым запахом. Добежав до края и с силой врезавшись в поручни животом, Минхо согнулся пополам, пытаясь поймать баланс и не рухнуть в черную гладь воды, распростершуюся под ним. Взгляд судорожно искал Чана, губы так же беззвучно раскрывались, а голос не шел. Пальцы болезненно сжимали поручни, до белеющих костяшек, но Минхо был снова совершенно один. Легкие жгло огнем, будто от интенсивной пробежки, а сердце прыгало в глотке.       Отчаявшись, он еще раз оглядел воду под собой, и краем глаза зацепился за нечто мелькнувшее в этом темнеющем зеркале. Отражение явило ему не собственное лицо, к огромному удивлению, а скалящего рот в недоброй ухмылке Чана. И глаза его, восхитительные добрые и лучистые глаза, горели будто адским пламенем и нечеловеческим блеском.       Минхо вздрогнул всем и проснулся. Вскочил было на кровати, но тело не слышалось и стало неповоротливым. Сил хватило лишь на то, чтобы завалиться на бок и прижаться лбом к стене каюты. В груди гулко стучало сердце. Тело бил озноб, и по спине ощутимо стекали струйки пота, хотя воздух в комнате по-прежнему оставался холодным.       Он провёл ладонью по шее — пальцы дрожали. На губах осел вкус соли, а на языке — металла. Минхо поёжился и потянулся к вороту пальто, вспомнив про корку, которую сорвал, стоя на палубе. Под пальцами кожа оказалась влажной, но уже холодной. Он не решился проверить, кровь это или пот.       Всё это — усталость. Просто усталость. Нервы, играющие с ним злую шутку. Минхо закрыл глаза, но из-под век всё равно проступали образы из кошмара.       «Это просто плохой сон», — сказал он вслух, пытаясь вырваться из оков ночного морока.       Но каюта будто дышала за его спиной, а за тонкой стеной, где должны были быть соседние пассажиры, рассыпалась звонкая тишина. И всё же Минхо заставил себя закрыть глаза вновь. До новой жизни оставалось несколько дней пути, и ему нужны были силы, чтобы отгонять кошмары, и наконец-то, освободиться от оков прошлого.