Burn it

***

      Чонгук сидит в гримёрке после выступления уже около часа и прокручивает в голове то, как нелепо у него получилось облажаться, ведь всё должно было пройти идеально. Он должен быть идеальным.       Юнги сказал не брать в голову, подумаешь… Никто ведь даже не понял, что это было. Потому что лично он сам, если бы не увидел в глазах младшего страх и отчаянье, списал бы на то, что Чонгук просто даёт привыкнуть фанатам к его присутствию на сцене.       — Серьёзно? Чонгук, иди домой, — говорит Юнги, заходя в гримерку после финального выступления и глядя на расстроенного макнэ. — …или оставайся, мне всё равно. Я в любом случае собираюсь напиться.       Юнги наспех принимает душ, который располагается в том же крыле стадиона, где и гримёрка, и мысленно благодарит организаторов, что они включили гигиенические процедуры в его прайс. Тело гудит и ломит от нагрузки. Хотя тур давно позади, он всё ещё ощущает постконцертную усталость, скопившуюся за последние месяцы. Ещё и Чонгук никак из головы не выходит.       В последние дни они много времени проводили вдвоём. Репетиции и вечерние посиделки в студии заметно сблизили их, но в то же время Юнги ощущал, насколько они разные.       Перфекционист до мозга костей — Чон Чонгук, главный вокалист, золотой макнэ, самый популярный айдол и похуист — Мин Шуга Юнги, он же Агуст Ди, репер, чей язык до Гонконга и дальше.       — Хён, прости…       — Не начинай, Гук.       — Но я хочу извиниться. Я не должен был забывать слова… я… просто я… перенервничал.       Чонгук сидит с таким видом, словно совершил самую непоправимую ошибку в жизни, а Юнги, глядя на эту забавную картину, никак не может сдержать улыбки. Макнэ хочется повернуть время вспять, чтобы показать всё, на что он способен, чтобы доказать хёну, что он достоин его внимания. Но правда в том, что для Юнги Чонгук и без всей этой идеальной картинки — самый важный человек в жизни. Просто он не мастер в проявлении эмоций и уж точно не любитель успокаивать. Но с Чонгуком вообще не бывает просто, поэтому приходится идти на крайние меры и делать то, о чём никак не хотелось бы заикаться до конца своих дней.       — Ты напомнил мне времена, когда мы только начинали, — отпивая из пластикового стаканчика свою порцию виски, говорит Юнги. — Ты тогда проходил все стадии принятия, если лажал на репетициях, и я повёл тебя в бар. Помнишь?       Чонгук округляет и без того большие глаза и вперивается взглядом в старшего.       О, он отлично помнит тот вечер. Они оба тогда смогли перейти на другой уровень общения, и в его памяти мгновенным осознанием навсегда поселилась одна очень важная деталь. То, как сильные руки хёна сжимали его талию в тёмном коридоре отеля, а губы гуляли по раскалённой от крепкого алкоголя коже на шее. Юнги тогда не удержался. Наверняка это был мимолетный порыв, но Чонгук почему-то уверен в другом. Его румянец на щеках весь вечер ласкал чужой настойчивый взгляд, и он то и дело кусал нижнюю губу, боясь посмотреть в ответ.       — Я помню, да, — наконец отзывается Чон. — Всё и даже больше…       Юнги не ожидает такой реакции. То, как уверенно ответил на его вопрос Чонгук и как потемнела радужка в бездонных глазах, пустило по телу электрические разряды. Хотелось верить, что ему показалось, что Чонгук не осмелился бы достать те самые воспоминания. Не сейчас…       — И что же ты помнишь? М? Может, поделишься, а то я тогда был слишком пьян, — гримасничает Юнги, его полуулыбка и виновато смотрящие глаза, которым точно не стоит верить, должны убедить Чонгука, что сказанное им — чистая правда. Юнги ведь хороший актёр, он постарается сдержаться, даже если очень хочется совершенно противоположного.       Ещё очень рано или давно, слишком поздно ворошить прошлое. В любом случае, момент не подходящий. Да и Чонгук точно пережил ту юношескую симпатию и, кажется, вполне доволен простой дружбой между ними.       — Ты правда ничего не помнишь? — уточняет он. А в глазах моментально смешивается отчаяние и разочарование.       — Как шли в отель — помню. А дальше провал…       Так ли это? Чонгук задумывается. Он хёна как свои двадцать пальцев знает и может с уверенностью сказать, когда тот хочет уйти от неудобной ему темы. Что ж… Если это игра, Чонгук примет в ней участие.        Он больше не тот семнадцатилетний подросток, который боялся своих же чувств, считая их неправильными. Он больше не застенчивый макнэ, который тайком от всех тренировался по ночам. Теперь он прекрасно владеет своим телом и желаниями, которые прятал от Юнги все эти годы.       Мин эту вибрацию чувствует на себе, но всё же переводит тему и решает проверить, насколько далеко мог бы зайти Чонгук в своём отчаянии.       — Прости, хён… — Не унимается тот.       — Ну вот, ты опять? Хватит уже. Концерт был тяжёлый… Просто иди домой и забудь. Ты всё сделал идеально.       Чонгук ждёт хоть каких-то эмоций, но, видимо, чтобы растормошить Юнги, ему понадобится гораздо больше умений и манипуляций. Поэтому Чон решается на откровенное соблазнение, провоцируя старшего. Он скидывает с татуированного плеча черно-белую шелковую рубашку, проводит по прилипшей к прессу белой трикотажной майке и толкается блядским языком в щёку.       Юнги взбешенно поправляет стянутый грубой тканью пах и шипит от болезненного стояка, которым его наградил мелкий засранец. Сегодня Чонгук накосячил на сцене, зато преуспел кое в чём другом. Так что Юнги не знает, как теперь отделаться от мысли, что губы, намазанные клубнично-мятным бальзамом, просто потрясающе смотрелись бы на его члене.       — Я правда хочу извиниться. Просто позволь этому произойти, хён, — шепчет сдавленно Чонгук, подходя вплотную к Юнги. Он обнимает его сначала по-дружески, крепко заключая в медвежьи объятия, а после поднимается пальцами по спине, зарываясь ими в чёрных густых завитках волос. Носом ведёт по крепкой шее, обжигая дыханием и чувствует, как его талию обвивают чужие руки в ответ.       — Что ты делаешь, Гук…       — Извиняюсь, хён. Так, как могу, — первый влажный поцелуй касается ключицы и Юнги вздрагивает, покрываясь россыпью мурашек.       — Не надо… мы же… нас же могут увидеть, — пытается вырваться, оттолкнуть, но тело наоборот тянется за прикосновениями. Стон срывается с пересохших от крепкого алкоголя губ, но Чонгук моментально ловит его своими влажными и горячими. Младший целует жадно, словно зверь изголодавшийся по добыче. Языки сплетаются, Юнги слабо отвечает на поцелуй.       Чонгук теряет равновесие, хватается рукой за столешницу, на которой сидит старший и сжимает её так, что та скрипит, под стальной хваткой.       — Остановись, какого хрена ты творишь? — рычит Юнги. Сам держится из последних сил, чтобы не сорваться, но всё равно позволяет ласкать себя, потому что давно на пределе.       У его чувств нет названия, как у песни. Нет лирики и нот, они смешались в большой клубок и тихо нашептывают ему. Не противиться. Не отталкивать.       — Я не понимаю, что делаю, но хён… — посмотрев слишком жалобно, просит Чонгук. — Нам обоим это надо. Иначе я с ума сойду от недосказанности.       Чонгук падает на колени и трётся щекой о бедро, прижимаясь всё ближе. Руки сами тянутся вверх по груди, забираются под ткань рубашки и с губ старшего срывается новый стон, похожий на скулёж раненого животного. Чонгук так давно мечтал об этой близости, что сейчас готов на любую провокацию, лишь бы у Юнги рухнули все барьеры…       — Ты точно рехнулся, — рычит старший и тут же щёлкает пуговицами на ширинке и освобождая твердый член и проводя пальцами по всей длине.       Сдаётся собственным чувствам. Мыслям разрешает овладеть разумом и отпускает ситуацию, полностью отдаваясь ощущениям.       — Я очень давно такой. Просто держался и ждал, когда же ты поймёшь это.       Чонгук облизывается, сверкая пламенем в помутневших от возбуждения зрачках, и вжимается лицом в бритый лобок. Пальцы обхватывают член старшего, собирая с головки капли предэякулята. Юнги для него не способ сбросить напряжение, не похоть, проснувшаяся в моменте. Он — трепет и сила. В одном человеке собраны самые лучшие для Чонгука качества и эта квинтэссенция окончательно срывает крышу, поджигает, доводит до агонии…       Юнги не может сопротивляться, тело реагирует быстрее чем он успевает хоть что-то сделать. Накануне вечером, когда Чонгук ушёл из студии, он долго думал над тем, как вести себя дальше. Как старший хён он мог дать макнэ уверенность и защиту, но как мужчина — хотел бы того же в ответ. Этот парадокс не лечился ни временем, ни вредными привычками, ни фантазиями. Те, к слову, очень сильно усугубляли и без того расшатанную нервную систему. А теперь в этот список добавился сам Чонгук со своей напористостью и желанием стать для Юнги всем, чем тот только пожелает.       А что, неплохая вредная привычка оказывается. Если так подумать, лучшей смерти, чем от оргазма и не найти. Пусть так. Он готов отдавать и брать в ответ. Уже готов.       Юнги чувствует, как губы целуют член, как мучительно слабо ощущаются эти прикосновения. Он падает в пропасть покрывшегося пылью влечения, больше не ругая себя за собственные поступки.       — Раздевайся! — резко требует он. И Чонгук послушно и совсем не стесняясь снимает по очереди сначала рубашку и майку, а после тяжелую обувь, штаны и боксеры. Единственное, что сейчас думает о нём Юнги — идеальный. Во всех, черт возьми, смыслах.       Чонгук краснеет, но взгляда от хёна не отводит. Крупный член дёргается от того, как старший смотрит на него, как ставит ногу на стол, раскрываясь перед ним и с любопытством разглядывает атлетичное тело. Юнги наслаждается, смакует, как свой виски, трогает глазами стальной пресс и грудь, прикусывает губу, спускаясь ниже.       — Всё ещё хочешь извиниться? — мурлычет Юнги, оглаживаяя свой член.       — Безумно хочу…       — Иди ко мне.       Юнги манит Чонгука к себе, слезая с высокого стола. Чонгук подходит ближе, прижимается коже к коже, смотрит восхищенно и так голодно, что у старшего замирает сердце. Он крупнее и выше почти на голову, но такой послушный перед ним. Разве можно вообще устоять, когда дело касается умоляюще-стыдливого взгляда. Когда младший осторожно дотрагивается ладонями чужого лица, затягивает в поцелуй, мычит от наслаждения, а в уголках прикрытых глаз скапливаются слезинки. Эта нежность на контрасте с той настойчивостью в самом начале, обезоруживает и Юнги с удовольствием отвечает, перенимая инициативу.       Мин целует долго, мокро, языком вылизывает рот младшего, а губами сминает так, что у Чонгука звездопадами всё внутри осыпается. Хён и правда до Гонконга доставить способен. Умело лишая воздуха, он хватается руками за талию, сминая бока, и вжимается пахом в пах Чонгука.       — Я готовился… — отрывается, наконец, тот и краснеет опуская глаза. — Не то, чтобы я рассчитывал на что-то с самого начала. Просто после вчерашнего вечера я представлял тебя в себе и… — Ты невыносим, Чонгук, — шипит Юнги, удивляясь внезапным откровениям, и поднимает его голову за подбородок, заглядывая прямо в глаза. — …но сначала покажи мне, как сильно ты хочешь меня.       Чонгука два раза просить не нужно. Он опускается перед старшим на колени, смотрит жадно, облизывается, словно сейчас попробует на вкус самую вкусную конфету. В помещении, кажется, поднеси спичку, и всё вспыхнет алым пламенем. Юнги теряется от навыков младшего. Он держит член у самого основания и ждет, прикусывая нижнюю губу.       Чонгук проводит языком по всей длине, задерживается на головке и накрывает её губами. От удовольствия и возбуждения поджимаются потяжелевшие яйца, наконец-то его Хён не прогоняет, а позволяет случиться тому, о чём Чонгук мечтал долгие годы.       Губы продолжают ходить по всей длине, дразнят, распаляя. Чонгук не берёт всю длину в глотку, не старается впечатлить техниками горлового, он осторожно прокладывает путь куда-то гораздо дальше простого тактильного контакта.       Юнги мысленно благодарит его за это и в то же время едва сдерживает жар в венах, чтобы не спугнуть. Когда всё успело так далеко зайти?! Мин уже и не ответит.       Дичайшая волна удовольствия прокатывается по венам, достигая нужной точки и срываясь с губ хриплым и отчаянным рыком. Юнги отшатывается от силы и напора, с которой Чонгук заглатывает член. Глаза закатываются, а всё тело так дрожит, что он не понимает — это землетрясение или ноги подкашиваются.       Одурманенный, он приподнимает лицо младшего дрожащими пальцами, притягивая к себе наверх, и утирает влагу с его губ. Впивается в них собственными, втягивая в глубокий и жадный поцелуй, сжимая пальцами чужой пах. Чонгук течёт, словно уже готов кончить, но Юнги не спешит давать ему то, чего тот так жаждет. Он хочет сполна насладиться пыткой, прекрасно осознавая, к чему это всё может привести в итоге. Не собирается останавливаться, сбегать, оставлять вопросы, которые мучили самого долгое время.       Он грубо двигает ладонью, лаская член Чонгука. А тот стонет, дико, пошло, выдыхая звуки прямо в губы, словно нараспев. И это так оглушающе красиво. Можно ли красиво стонать? Юнги думает, что да, ведь то, как это делает Чонгук… Ёбаная жизнь.       Чонгук подталкивает старшего к диванчику, не в силах больше терпеть сладкие муки. Юнги плюхается на него и не успевает сесть удобнее, как его бёдра уже седлают.       — Эй, ты тяжёлый, — возмущается Мин.       — Не волнуйся, хён. Я умею быть лёгким, — почти неслышно говорит Чонгук. Оставаясь ногами на полу. Он наклоняется к своим брюкам, сброшенным на пол, чтобы достать смазку и презерватив, и быстро раскатывает тот по длине, а после обильно поливает густой прозрачной смазкой, распределяя пальцами по всей длине.       — Не люблю резинки, но для первого раза сойдёт, — зачем-то добавляет он, медленно опускаясь на член.       А Юнги уже жалеет, что позволил случиться всему этому, потому что младший теперь точно не отстанет. Или, может, вообще проблема в том, как правильно ощущается собственный член внутри узкого и важного пространства…       Чонгук насаживается, трётся бедрами, но удерживает себя на весу, не создавая дискомфорта старшему. Льнёт к груди, цепляет пальцами соски, кусается, а после зализывает красные отметины. Юнги и предположить не мог, насколько сильно ему не хватало именно таких ласк. Сам он — грубый и сдержанный, до этого момента считал, что мужчинам чужды подобные нежности. Но от Чонгука настолько правильно принимать эту ласковость, что сделать вдох и то кажется чем-то сложным.       — Что ты со мной делаешь… — рычит Юнги, подмахивая бёдрами навстречу движениям младшего.       — Конкретно, сейчас, хён, прыгаю на твоём члене, — нагло констатирует факт. — А вообще… — выдыхает в самые губы, обхватывая лицо руками. — Делаю всё, чтобы показать, как сильно ты мне нравишься… Член попадает крупной головкой по простате и Чонгука выгибает, он опускает одну руку на шею, слегка придушивая Юнги, и громко и протяжно стонет, кончая обильно на чужой живот. Юнги подхватывает его под ягодицы, ускоряясь, пытаясь догнать и свой оргазм, и изливается в презерватив, когда Чонгук его сильно сжимает внутри.       

***

      — Вот только покажись на глаза, — ворчит Юнги себе под нос, сидя в студии на следующее утро. Он не мог не думать о Чонгуке. Ещё и этот его эфир, где он извинялся перед арми после того, как вернулся домой. Ну каков засранец.       — Только попробуй здесь появиться, я… я…       — Что ты сделаешь, хён? — Чонгук, застыв в проёме двери, смотрит на старшего и облизывает сладкие губы.       Руки в широких карманах сниснуты в кулаки, на голове чёрная кепка. Взгляд серьёзный и прожигающий. Сейчас перед ним не тот Чонгук, который будет извиняться и просить близости. Вдруг сегодня он уже пожалел о содеянном, вдруг разочаровался или вообще всё это было игрой.       Оно и понятно, Юнги сам себя готов прибить за то, что случилось. Но он решает не накручивать, а спросить прямо. Между ними снова пропасть? Или это что-то другое?       — Ты в порядке?       Чонгук ухмыляется. В порядке ли он? Серьёзно?       — Смотря с какой целью ты интересуешься… — сухо отвечает и стискивает челюсти до боли.       — Я беспокоюсь. Чонгук, зачем был тот эфир? Мы же всё решили.       Снова усмешка.       — Ты спрашиваешь об эфире и совсем не хочешь спросить, болит ли у меня задница после вчерашнего?       У Чонгука аллергия на латекс, и от этого жуткий зуд в заднице. И вообще… Он всю ночь не мог уснуть из-за этого, а когда всё же получилось — видел во сне, как втрахивает тело хёна в постель, но откуда бы Юнги об этом знать…       — Ладно. Забей. Я просто не выспался. Ты освободился?       — Уже да.       Чонгук топчется на месте, снова превращаясь в того неуверенного мальчишку, каким был когда-то, а Юнги, чувствуя эту неловкость между ними, понимает, что именно он должен позаботиться о младшем.       — Ко мне или к тебе? — вкрадчиво спрашивает он.       — Ко мне, — моментально загорается энтузиазмом Чонгук.       Юнги зависает на несколько секунд, наблюдая, как влажный язык скользит по нижней, потом по верхней губе и теряется внутри, толкаясь в щёку.       Чонгук думает только о своём сне и не знает, как сказать об этом хёну. Но взгляд опускается к паху, который заметно топорщится и он не может отвести глаз от слишком явного чужого возбуждения. Резко преодолев расстояние до кресла в котором сидит Мин, он наклоняется, упираясь руками в подлокотники и произносит:       — Хочу кое-что проверить сегодня, если ты не против…       Юнги смотрит уверенно, обдумывая каждый свой следующий шаг. И, кажется, понимает о чём идёт речь.       — Сегодня у тебя полный карт-бланш, Гук…

***

      Уже в лифте Чонгук не выдерживает. Хватает хёна за задницу, вжимает его в стену и настойчиво целует, вырывая из легких сладкие стоны.       В квартиру они вваливаются, тяжело дыша и изнемогая от желания и предвкушения. Чонгук первым отрывается, предлагая Юнги выпить. Он не знает, был ли хён в этой роли прежде, поэтому хочет всё сделать максимально правильно.        А старший, словно читая его мысли, говорит:       — Расслабься уже. Я же не вчера родился, Гук. Мне тридцатник, блять. И я в курсе, как и что делать.       Чонгук и правда расслабляется и провожает хёна в ванную комнату, выделив ему из своего гардероба футболку и шорты. Он садится на край кровати и ждёт, пока тот не выйдет.       А Юнги, игнорируя выданную ему одежду, решает появиться в чём мать родила.       — Блядство, — заявляет младший, притягивая к себе за руку. Влажные длинные волосы спадают на лицо и шею, ключицы в тусклом свете отчетливо выделяются и Чонгук сглатывает слюну, до сих пор не веря в происходящее. — Без одежды ты ещё красивее.       — Знал, что оценишь. А теперь… — усаживаясь на бёдра, Юнги стягивает футболку с Чонгука, сразу припадая в шее и оставляя на ней отметины. Он не умеет нежно, поэтому ласкает так, будто в последний раз касается, будто уже скучает по жару чужой кожи.       Юнги резок и несдержан, он стягивает с Чонгука брюки вместе с боксерами и дуреет, обхватывая член. В этот раз Мин разглядывает орган младшего, замечая, что тот не увит венами по всей длине, а имеет одну толстую, проходящую от самой головки до паха.       Язык слизывает первую каплю предэякулята, надавливая на уретру, а Чонгук думает, что это такая суперспособность — доводить его до исступления и помутнения рассудка. Хён не церемонится, не дразнит, он берёт в рот, жадно проталкивая глубже в горло возбужденную плоть. А когда головка упирается в заднюю стенку, Юнги поднимает на Чонгука мутный взгляд, утыкаясь носом в его лобок.       — Чёрт… — рычит младший, хватаясь пальцами за чёрные волосы, оттягивая его дальше, а после сам насаживает несколько раз, отбрасывая всякие формальности.       С Юнги непросто. С ним может быть жарко, возбуждающе мокро, обжигающе опасно и всегда по-разному хорошо. Чонгуку не нужно, чтобы под его желания подстраивались. Он ценит в своём хёне ту самую неподдельную честность и сам старается быть на его уровне.       — Смазка в ванной, — сообщает Чонгук, когда Юнги снова забирается на его бёдра.       — А презервативы?       — У меня на них аллергия. Не держу такого дома.       — То есть вчера ты, зная об этом, всё равно их использовал?       — Не хотел тебя разочаровать. Вдруг бы ты подумал, что я веду беспорядочный образ жизни…       — Ты такой дурак, Гук. Мог бы сказать, я же не чудовище, — качает головой Юнги и шагает в ванную, чтобы взять с полки прозрачный флакон.       Чонгук думает, что он и правда дурак. Ведь хён всё понимает, никогда не осуждает и вообще самый лучший на свете.       А Юнги, воспользовавшись моментом, смотрит на отражение в зеркале и видит там довольного кота. Разомлевшего, с распухшими губами и идиотской улыбкой.       На Чонгука он не злится, но просит впредь предупреждать о подобном.       Юнги укладывается на кровать, вручая Чонгуку флакон и разводит ноги так широко, как только может.       — Думаю, я недостаточно растянул себя в душе, так что тебе придется поработать пальцами, — хрипло говорит он, игнорируя саднящую боль в горле.       Чонгук и сам это понимает. Поэтому хорошо увлажнив пальцы, осторожно входит двумя, проталкивая их медленно до самых костяшек. Юнги стонет, когда Чонгук сгибает их внутри, нажимая на простату, и сам подаётся вперёд, прося большего.       Чонгук добавляет третий, слегка оглаживая стенки у самого входа, разогревая и расслабляя для себя. Прокручивает пальцы внутри, второй рукой стимулируя член старшего и ощущает, как внутри горячей и влажной узости все полностью готово.       Головка, приставленная ко входу, поливается новой порцией смазки. Чонгук смотрит в глаза хёна и толкается на пробу, сразу замирая. Даёт привыкнуть, терпит лёгкую боль, когда Юнги сжимает его изнутри. Он целует шею, ключицы, спускается к соскам, входя всё глубже и шипит от сладкого наслаждения.       Юнги не понимает, как при всей своей силе, можно быть таким чувственным и заботливым. Как можно быть отзывчивым и понимающим. Таких, как Чонгук, не бывает. Он один единственный, уникальный. Самый добрый и тактильный. Не растерявший своей чистоты и веры в людей. Юнги и сам в себя не верит так, как это делает Чонгук. Когда он звонит ему в туре, когда шлёт сообщения со словами поддержки, когда забывает о том мимолётном поцелуе в коридоре отеля на чёртовы несколько лет.       — Хён, я так люблю тебя, — признаётся в порыве Чонгук.       А Юнги необъяснимую теплоту в сердце чувствует и сильнее прижимает к себе крепкое тело. Он тоже любит, просто по-своему и без громких слов, но зато показывает эту любовь, маленькими шажками меняя своё отношение.       Чонгуку и не нужно вот так сразу отвечать взаимностью. Достаточно нескольких особенных поцелуев в губы и глубоких понимающих взглядов.       Юнги мажет языком по шее, поднимаясь выше, целует за ухом, там, где тату с цифрой семь теряется в густоте волос.       Чонгук двигается размашисто, удерживая Юнги за талию, толкает язык за щёку и хмурит брови. Ему жарко и так ахуенно, что, кажется, он вот-вот взлетит, нарушая все законы гравитации. Юнги под ним самый красивый, выгибается и извивается, выстанывая его имя, и Чонгук, чувствуя, что близок к разрядке, выходит, обхватывая их члены вместе, и двигает рукой, размазывая остатки смазки.       Оргазм накрывает их одновременно, Юнги ухватившись за шею Чонгука, приподнимается, чтобы как следует рассмотреть выражение его лица. А Чонгук дрожащими губами громко и протяжно стонет. И снова это звучит, как музыка для ушей, вызывая большее наслаждение.       Сперма смешивается в кулаке, хлюпая и превращаясь в пену, но Чонгук не останавливается, нагло ухмыляясь. Он хочет большего, срывая новый стоны с губ старшего.       — Давай, хён. Кончи для меня ещё раз, — просит он, пальцами второй руки массируя раскрасневшийся вход.       Юнги не понимает как, но и правда кончает через пару минут снова. Ощущения ещё ярче и острее и это окончательно закрывает все гештальты между ними.       Они — две противоположности, но такие требовательные в своих желаниях, что всё остальное уходит на второй план. Может и правда не зря Чонгук ошибся на сцене, ведь теперь у него есть перед кем извиняться…