Предел миров: Перворожденный

      Груздь пришел мириться в этот же вечер. Под ручку с Федониной. Следом в прихожую завалилась вся группа. Юрик, так и не стерший печать душевной муки с высокого чела, долговязый Кирилл с новой подружкой, той самой рыжей «динамо» (как тесен, однако, мир) и Алик, как обычно улыбающийся, нестерпимо рыжий, с двумя пакетами «горючего» в конопатых руках.       «Динамо» представилась Лялей, пообещала веселье по полной программе под Груздев хохот и деловито принялась разбирать пакеты. «Хортицу» и «Кока-Колу» отправили в морозилку, куриную тушку, извлеченную из вакуумной упаковки — в микроволновку, предварительно загнав под синюшную шкуру несколько мелко нарезанных зубков чеснока. Салаты из пластиковых коробочек перекочевали в стеклянные вазочки, завезенные «на всякий случай» матерью недели две назад. Вот и случай представился. В ожидании обещающей быть потрясающе вкусной курицы приговорили бутылку коньяка и два лимона под аккомпанемент одного из записанных Груздем дисков.       — Макс, ты хоть и гад, но симпатичный! — провозгласил Игорь, воздев тару с коньяком над головой. — За Молдову! — не заботясь последовательностью речи, выдал он тост.       Пить четырехлетнюю «Десну» из чайных чашек было, по меньшей мере, странно, как и пить непонятно в честь чего за Молдову, но выпили с удовольствием.       Максим отсалютовал чашкой:       — За симпатичного — отдельное спасибо, я тебя тоже люблю.       Игорь изобразил воздушный поцелуй через стол и заржал.       Поддатый Груздь, посылающий поцелуи — это страшно. Этак и заикаться начать       можно. Страшнее этого — только пьяный Груздь, лезущий уже с настоящими поцелуями… М-да, было дело после первой совместной охоты…       Настя заглянула в микроволновку:       — Вкуснотень! Потрясный запах! Ляль, солила?       — Не помню, — Ляля подозрительно закосела, рискуя не дожить до «Хортицы», — Нюсик, чес-сно не помню!       — Пьянь, — укоризненно изрек Игорь. — Что за девушки пошли нынче?       — Отвянь, чудовище, — вяло огрызнулась Ляля, чмокая в нос вполголоса пререкающегося с кем-то по телефону Кирилла. — Зая, кинь мобилу. Пошли нах…й! — заорала она в трубку.       Кирилл поморщился, извинился перед собеседником и, согнав девушку с колен, вышел на лоджию, плотно притворив за собой дверь.       Алик приглашающее хлопнул по коленке, раскрывая крепкие объятья. Видимо, Ляля не делала особого различия между лицами мужского пола в одной компании, а по сему приглашением незамедлительно воспользовалась.       Игорь многозначительно глянул на Настю, но ткачиха намек проигнорировала, предпочитая сидеть, болтая ногами в воздухе, на рабочем столе у плиты.       — Макс, а куда ты так резво сбежал утром?       — В самоволку, — Максим не чувствовал себя подвыпившим, с отстраненным спокойствием наблюдая картину разворачивающейся попойки у себя на кухне. — Ничего нового я бы не услышал.       — А я услышала, — настроение у Настасьи было приподнятое, что и неудивительно. — Как думаешь, всех переведут?       — Поживем — увидим.       Груздь решительно разлил остатки коньяка:       — Добиваем снаряд и переходим к тяжелой артиллерии! Ну, — он поднял чашку. — За тебя, начальник! Не усыхай больше от перенапряжения, а то ветром сносить будет!       — А мне нравится, — Настя улыбалась, глядя Максиму в глаза. — Моложе лет на пять стал. Старшеклассник. И седина тебе идет.       Игорь поперхнулся, Алик со смехом хлопнул его по спине. Ляля смерила хозяина квартиры заинтересованным взглядом.       — Оп-па! А я подумала — крашеный! — она сфокусировала осоловелый взгляд, захихикала. — Все, думаю — гомик-не гомик? Че эт-тя так?       — Работа нервная, — ответил Максим, не отводя взгляда от Настиного лица.       Странно, раньше он не замечал, считая ткачиху просто симпатичной, что она по-настоящему красивая. Глаза у нее, как море под хмурым небом. Волосы цветом в осеннее золото, легкие, как бывает только в детстве. Стройная. В лице что-то скандинавское — строгая и печальная красота, не такая дикая, подавляющая, как у Дерейны…       Пискнула микроволновка.       — Готово? — высунулся с лоджии Кирилл, оценил Лялину дислокацию, хмыкнул, но не расстроился, даже подмигнул раскрасневшемуся Алику. — Предлагаю перебазироваться на свежий воздух, погодка — благодать!       Мебельный кризис решили просто — расстелили на полу клеенку, сверху одеяло, стащили с уголка узкие вытянутые подушки, закуску расставили на двух табуретках, водку утопили в ведре с холодной водой, стопки — на весу. Шведский стол по-студенчески.       Игорь травил анекдоты, Ляля хохотала чуть ли не над каждым словом. Что характерно — пила на равнее со всеми, но уровень уже достигнутого опьянения не повышался. Динамо-закалка. Такая любому прапору фору даст и не скривится на утро.       Настя, сидя между Максимом и Груздем, пила смесь водки и кока-колы, на уговоры Алика «хряпнуть, как положено» не поддавалась, отшучиваясь непереносимостью градуса в чистом виде.       Юрка вроде расслабился, даже тост сказал:       — За то, чтобы в жизни всегда было место чудесам. Даже мимолетным и отставляющим после себя в сердце щемящую пустоту.       Не шла из головы бедного архивариуса рыжая демоница.       Ляля тостом прониклась. Даже слезу уронила. То ли у нее в жизни тоже было такое вот мимолетное чудо, то ли градус выхода просил.       — За любовь! — подхватил Игорь. — Что гасит звезды и че-то там еще творит!       — Ой, любовь — это супер, — протянула Ляля, когда все выпили. — Хреново без нее.       — Это если взаимная, — Кирилл ловко разломал курицу. — А если неразделенная?       — Неразделенная — это испытание твердости духа, — тема Юрику понравилась. — Страдание облагораживает.       — Чушь! — Игорь быстро глянул на Максима. — За любовь надо бороться. Какого сидеть и страдать? Любовь надо завоевывать.       — Даже если она не хочет, чтоб ее завоевывали? — включилась Федонина, прекрасно уловив мысль.       — Особенно — если не хочет. Женщина, по сути, кто? Самка. Инстинкт велит ей выбирать сильнейшего. Самого сильного и здорового физически, способного защитить в случае опасности ее и потенциальное потомство.       — Неандерталец! Вот только самки тебе и светят, — фыркнула Настя. — Игорь, сила ведь не только физическая может быть. Есть еще сила духа. И красота, — она повернулась к Максиму. — Что скажешь, Макс? Красота имеет значение? Вот вы, мужчины, за что любите?       — Женщин — за красоту, — не задумываясь, ответил он. — Только и красота не только внешняя бывает. Встречаются красивые куклы, пустые внутри. Это фальшивая красота, она не любовь, она жалость вызывает.       — За это надо выпить! — Груздь наполнил стопки. — За Истинный облик, — спокойно, без пафоса произнес он, сверля лидера тяжелым взглядом. — Дай-то Бог нам всем вовремя его разглядеть.       Примирение стремительно накрывалось медным тазом.       — Это да, — Ляля поерзала, устраиваясь поудобнее, спиной привалившись к Алику, ноги в узких до неприличия джинсах вытянув поверх скрещенных ног Кирилла. — Вот с одногруппницей моей как получилось. Познакомилась с парнем. Таких и в кино не увидишь, красивый, как Сатана. Дня три повстречались, по ресторанам ее водил, говорила в постели — как Бог! И что?       Она обвела всех вопрошающим взглядом.       — Что? — не выдержал Алик.       — Скотина редкостная, вот что! Бросил ее ради какой-то дуры крашеной! А Олька ведь и красивее ее, и душа у нее…и вообще. Короче, красивые парни — все козлы!       — А красивые девки — все дуры, — продолжил мысль Игорь. — Страдает одногруппница?       — Сам дурак. Да не очень, — девушка потянулась к салату. — Я просто, к примеру. Не красота главное.       — А что главное?       — Как что? Деньги, конечно, — Ляля зачерпнула ложкой оливье. — Красивый, страшный — толку, если в кармане ни хрена? Вот тот был при деньгах. Ольке бы пользоваться, пока возможность есть, чтоб тряпок ей купил, там, не знаю… мобильник новый, а она, балда, «любовь-любовь!»       — Лялечка, солнце, у нас нет денег, — сообщил Алик, коварно ухмыляясь. — Ни у меня, ни у Киры. Это Макс — богатенький Буратино, но тебе, увы, не подходит.       — Почему это?       Кажется, Ляля всерьез прикинула, не переключится ли на вмиг подобравшегося Максима. Настя хихикнула.       — Ну, как же, Ляль? — включился Игорь. — Он же козел почище того скота, твою подружку охмурившего. Глянь, какой красавец, — Груздь потрепал лидера своей пятерней по щеке.       Максим молча отстранился. Нехорошо так Игорь посмотрел.       — Не-е, — мотнула «динамо» рыжими вихрами. — Не обижайся, Максик, но ты прям… как гол в свои ворота. В тебя и в натуре втрескаться можно. А у меня принципы — с конкурентами не трахаюсь.       Обалдели все. Как в том анекдоте — люди, салатики, табуретки, стекла в стеклопакетах, плафон под потолком, подушки под задницами. И больше всех сам Максим.       Кирилл с Аликом, разинув рты, изучали старшего ловчего, словно перед ними сидела диковинная зверушка. Настя звонко рассмеялась. Через мгновение хохотали все, кроме Игоря.       — Допились! — выдавил Максим сквозь смех. — Сатурну больше не наливать!       Все как-то синхронно закурили. Некурящие Максим с Настей зашли на кухню. Играло что-то зарубежное, медленное, до одури романтичное. Максим молча протянул Насте руку, приглашая потанцевать, девушка опасливо оглянулась на лоджию и потянула его в темный зал, где и места больше, музыка громче, и вообще…       — А я с Лялей не согласна, — заявила Настя задевая ухо горящими губами, уже не совсем трезвая, а потому жутко храбрая. — Я, например, уже давно в тебя… — она запнулась, испугано отстранилась было, — то есть, я… ну, в смысле… то есть… — окончательно запутавшись и в словах, и в мыслях, она перешла к действиям.       Сбежать, то есть, собралась.       Максим не позволил. Негрубо, но настойчиво привлек к себе, ловя послушно приоткрывшиеся губы осторожным поцелуем.       Ай-ай-ай, Максим Андреевич, нехорошо-то как, с подчиненными шуры-муры крутим! Где ваша профессиональная этика?       Да пусть ее, ту этику! До нее ли, когда так сладко тает замирающее девичье дыхание на губах, неуверенно, но смело отвечает на ласку ее язычок, неожиданно сухой и шершавый, как у кошки, нечаянно лизнувшей руку…       Секундная неловкость, когда никуда не денешься, надо посмотреть друг другу в глаза, хорошо хоть темно, не видно как заливает краска. Да что они, как маленькие, ей-богу! Как в первый раз, можно подумать. А ведь и вправду — в первый. И Насте — только девятгнадцать… будет скоро.       — Макс… — выдохнулат она, голосок дрожит, сердце колотится, совсем близко бьется о ребра мелкая пичуга, напуганная и счастливая.       — Ну, чего ты, Настена? — Максим еще раз ее поцеловал, мимолетно, как целуют на ночь ребенка, чтоб не боялся темноты. — Маленькая моя, не трясись так.       — Я не трясусь! — обрела она былую храбрость, но мелко дрожать не перестала.       — Трясешься, — Максим крепче обнял ее, медленно кружа в танце. — И на ноги мне наступаешь.       Они непринужденно рассмеялись. Неловкость побыла и сгинула бесследно. Все отлично. Все именно так, как надо. А через пару дней будет еще лучше. И Настя будет рядом, всегда и везде, ни за что он от нее не откажется.       — А-а! Вот они где! — резанул по глазам вспыхнувший свет, Игорев рев перекрыл даже звук стереосистемы. — Неразлучники вы наши! Водка греется!       Игорь смотрел не на Федонину, он смотрел лидеру в глаза, и с таким выражением смотрел…       Как и все хорошее, водка быстро кончилась. Девушки, сочтя себя наиболее представительными участниками сабантуя, отправились за добавкой в супермаркет на углу дома, Кирилл с Аликом вызвались в сопровождение.       — Идем, Макс, перетрем о том, о сем, — предложил Груздь, кивая на лоджию.       Вышли.       Максим поплотнее прикрыл дверь, чтоб не тянуло сигаретами в квартиру.       Груздь закурил, щурясь через дым:       — И как тебе Настасья, Горов? Хороша? Ткачихи такие затейницы в койке.       Можно было догадаться. Интересно, сколько он молча стоял и наблюдал, прежде чем включить свет?       — Дальше, — Максим скрестил руки на груди.       — Как там поживает наша нечисть? Не обижали, пока гостил? — не дождавшись ответа, Игорь придвинулся ближе, выдыхая дым в застывшее лицо напарника. — Хорошо отдохнул?       Вот тут уже малопонятно…       — Как заново родился.       Он кивнул, разглядывая заострившиеся после случившегося в Перевальном черты, скользя мрачным взглядом от подбородка до пальцев босых ног:       — Вижу. Отлично выглядишь. Упырь.       Додумался все же. Впрочем, что тут особо думать, когда на лице все написано, да и фон от него по волокну должен сейчас идти, как минимум не очень похожий на человеческий. Хотя опять-таки, это-то тут при чем?       — Не сейчас, Игорь…       Он не дал договорить:       — Как вовремя, а? Мы столько выпили… — смуглое лицо Груздя стало похоже на злую маску. — Волокно не любит пьяных, да?       Да, волокно не терпит затуманенного алкоголем сознания. Сознания, не способного контролировать напряжение токов. Поэтому выяснение отношений «по-взрослому», с выскакиванием через Промежуток и битием посредством токов, лучше отложить до утра.       А еще лучше — успокоить и объяснить, что поводов для паники нет.       — Сутки, Груздь. Самое большее — двое. Я освобожу Землю от своего присутствия. Вытерпишь?       Что вместе с ним уйдет и Настя, можно пока благоразумно умолчать.       И все же такого поворота он не ожидал. Не сразу понял, а когда понял — растерялся.       — Гонишь, — протянул Игорь.       — Проверь, — Максим поддался вперед, позволяя ему приложить пальцы к виску. — Я уйду.       Ловчие не видят волокна, не могут закинуть в разум любопытный щуп, но у них свои секреты и невидимые нити тут ни при чем. Трезвым или пьяным, им достаточно дотронуться до кожи над самой тонкой частью черепа и заглянуть в глаза, на самое дно расширяющихся зрачков, чтобы отличить ложь от правды.       Ладонь Игоря горячо обожгла скулу, черные глаза впились в душу в поиске ответа, приоткрывая собственный, тщательно спрятанный страх и страшную правду…       Максим дернулся в сторону, когда пальцы, минуя височную впадину, зарылись в волосы, обхватывая затылок.       — Ч-черт! Какого…       Игорь обесточил волокно, проворно стянул вокруг горла удавку из тонкой серебряной цепочки.       — Надо же, — пробормотал он не своим, глубоким голосом. — Нелюдь… Так я и думал.       Внутри запоздало и холодно всколыхнулся ужас.       — С-сука! — просипел Максим, задыхаясь, слабо упираясь немеющими руками в широченный, нависший над ним торс, все еще не веря, отказываясь верить. — Кто… тебе серебро… заговорил…       — А может я сам? — весело предположил Игорь, одной рукой сгребая почти уже обессилевшие руки своей жертвы, за спиной перетягивая их в локтях длинными концами цепочки. — А ты хорош, Горов. Такой осторожный и вдруг, на тебе — проверь! Никуда ты не уйдешь, голуба.       Заговоренное серебро и на трезвую-то голову действовало похлеще любого парализатора, а сейчас даже дышать с трудом получалось. Зато хмель, как рукой сняло. Стало смешно. Ловчий! Перворожденный! Попался как самый обыкновенный упырь — в наговор на серебре.       Говорить становилось все труднее, как при кислородном голодании — кружилась голова, темнело в глазах. Заговор перекрыл дыхание Темной сущности, лишил абсолютно всех сил.       — Настю не тронь…       Игорь вполне искренне изумился:       — Да кому она нужна? А-а! Понимаю. Да, заставить всех думать, что на Настасье для меня свет клином сошелся, было непросто. Молодец я? Даже ты поверил! К Ярохиной отправил, — он ласково погладил беспомощного пленника по лицу, чуть задержав кончики пальцев на губах. — Зачем ты в Симферополь приехал, а, Макс? Ну, жил бы себе в своем Киеве.       Сил не осталось даже на то, чтобы повернуть голову, уклониться от леденящих душу прикосновений. Ох, влип! Как же так, почему он раньше не почувствовал истинной природы этой болезненной вспыльчивости?!       — Ненавижу пидаров, — доверительно сообщил Груздь, прижимая Максима к стене. — Всех перебил бы! Мразь! Ты мне сразу понравился. Как только в Центре появился. Собранный, сильный. Скала! Всё знает, всё умеет, что и как делать, когда ударить, а когда потрепаться. Двадцать пять, а уже старший ловчий. Люди к такому уровню по двадцать лет идут. Я тобой восхищался. Мелкий вроде, но удар — мало не покажется. Колено, как с сыном родным носился, девки гроздьями вешались. Аналитики, твари зарвавшиеся, лебезили, всё на блюдечке тебе подавали. Не лидер группы — мечта просто! А потом какая-то нездоровая хрень началась! — он снова закурил. — Я девку в последний раз два месяца назад трахал. Прикидываешь? Лежит на кровати подруга — красавица, всё на месте, хочет — аж ножками загребает, а у меня перед глазами твоя рожа маячит! Спать толком не могу, глаза закрою — тебя вижу!       Вашу мать! Вот это уже совсем плохо…       Паника всегда открывает скрытые резервы. Вот и сейчас, слушая и цепенея от ужаса, Максим титаническим усилием воли попытался вобрать хоть немного энергии за пределами иссушенного Груздем волокна, прорваться за грань мертвой зоны. И уже потек слабой струйкой ток, наливая цветом безжизненно опавшие нити…       Заговор на серебре с шипением прокатился по жилам на уровне Истинного облика. Боль дикая, в Перевальном, помирая от огня, такой боли не чувствовал, и словно душа начала отделяться от тела, дыхание пресеклось.       — Не рыпайся, Горов, не поможет. Заговор накладывал мастер. Сдохнешь от отдачи. Так вот. Пидаров я ненавижу. Страшно, начальник? Мне-то как страшно стало. Я ж тебя сразу грохнуть хотел. Даже пытался пару раз. Но все как-то рука в последний момент опускалась. Не поднимается на тебя, тварь, рука! Не мог я ничего сделать, ни с тобой, упырь, ни с собой! И тут прикатила Парочка. Как там у Задорнова? Прояснилось! Как солнце встало! Ты ж нелюдь, Макс! И Федонина, сучка, такая же, возле тебя трется всё время. Да и хрен с ней, с Федониной! Ее можно просто головой об стену и в посадку! А вот как от тебя избавиться я, наконец, придумал, — Игорь снова приблизился вплотную, обдав спиртными парами и куревом. — Спасибо Эрику, без его пряжи, без твоих загонов по Промежутку, я бы никогда не выбрался за пределы нашего тухленького мирка, — он задумчиво уставился на хватающий воздух рот, сжал ладонями, как в тисках, беловолосую голову. — Я хотел оставить тебя себе. Я жадный, Макс, очень жадный. Но я ненавижу пидаров. А рядом с тобой, упырь, я себя чувствую именно пидаром. И за это ты мне заплатишь…       Максим старался сильнее стиснуть зубы, но обессиленные чрезмерным напряжением мускулы не слушались, язык Игоря легко раздвинул безвольные челюсти, проникая в рот. Мгновение мучительной пытки растянулось на часы в парализованном отвращением сознании, он почти не чувствовал боли от больше похожего на укус поцелуя, утопая в поднимающейся с самого дна души ненависти за это унижение.       Тошнота застряла в горле. Его бы вырвало, если бы в теле остались силы хотя бы на рвотный спазм. Но даже на дрожь, сотрясающую все естество, сил не было.       — Божественно, — выдохнул Игорь, раздувая ноздри, как после долгого бега, водя губами по восковой маске лица, с которого схлынула вся кровь. — Как тебя трясет, Ма-акс… Ты бы убил меня, да? И рука не дрогнула бы.       Он открыл Промежуток, дохнуло холодом иного мира.       — Ты еще пожалеешь, что не сдох там, в Перевальном, Горов, — радостно возвестил Груздь, без усилия вскидывая обездвиженное тело на плечо. — Там, куда мы отправимся, тебя даже Искра не найдет. Я сам тебя не смогу найти, если вдруг одолеет раскаяние, в этом вся соль.