Предел миров: Перворожденный

      Максим отчётливо помнил ясное, солнечное утро понедельника, когда впервые открыл глаза, уверенный, что уже мёртв. Как долго смотрел на спящую в глубоком кресле, похожую на ангела, Дерейну, таким безмятежным было её светлое лицо. Медленно, с удивлением понимал, нет, не умер. Почему-то не умер. Хотя хорошо помнил и тошнотворный запах собственной горелой плоти, и дикую боль, влажно прильнувшую к истлевающему в огне телу, едко струящуюся по венам…       Она проснулась, словно почувствовав недоверчивый взгляд, тень обернулась настоящей улыбкой, сразу легко и светло стало на душе.       Жив.       Всё-таки жив.       — Привет.       Дерейна потянулась в кресле, как кошка, залежавшаяся возле тепла очага, перепорхнула на кровать, деловито оглядывая наметанным взглядом многоопытной сиделки.       — Привет, — с трудом разлепил Максим пересохшие губы. — Водички бы.       Человек бы, пусть даже ткач, вроде Насти, повинуясь стереотипу, потянулся бы к графину на столике в изголовье кровати. Но зачем? Если можно, непринужденно пошарив в воздухе тонкими пальцами, сплести высокий хрустальный бокал, полный до краев родниковой, обжигающе холодной водой.       — Маленькими глоточками пей, — предупредила она, с ногами забираясь на одеяло.       — Спасибо, доктор, — улыбнулся он ей в ответ.       Судя по сочувственному взгляду, улыбочка вышла так себе.       — Как настроение?       Какое может быть настроение у восставшего из мертвых?       — Такое двойственное чувство…              …холодные глаза брата, бездушный лёд голоса: «Я буду тянуть из тебя по капле волю к жизни, подводить к черте, за которой потеряет смысл существование. И даже Жертва не покажется тебе чрезмерной ценой за освобождение»…              Бокал жалобно хрустнул под побелевшими суставами.       — …я… — Максим задыхался, увиденное в несколько коротких мгновений соприкосновения Истинных обликов, его собственного и Дерейны, на самом глубинном уровне Вязи, душными волнами поднималось из парализованной смертью памяти, медленно завладевало сознанием.              …шагов не слышно. Но звук и не нужен, чтобы осязать приближение воплощенного ужаса — сильное, жестокое, жадное…приближается с другой стороны всегда запертых дверей, чтобы принести новую боль и новое унижение. И ни капли света не осталось в хаотичной мешанине желаний. Это уже не Имрис. Брат умер. А она, ослепленная своим счастьем, даже не заметила, как заползла отрава в его сердце…              — …был там, — Максим судорожно сглотнул, невидящими глазами уставившись перед собой. — Боже…              … — Плати, Владычица — ты связанна словом! — голос, низкий, заливающий сознание восторгом и ужасом.              — Ты не жалеешь, — прошептал Максим. — Душа на душу. Ты не могла заплатить Древнему своей душой, не могла отдать то, что тебе не принадлежало. Но ты не жалеешь…       Она придвинулась вплотную, бледная, с глазами тёмными, как море в ночи, бескровные губы скривились, словно от невыносимой боли. Она хотела что-то сказать, протянула к глазам ловчего подрагивающие пальцы, но так и не коснулась, отдернув руку у самого лица. Застыла, словно бы и не дыша вовсе.       — Безумие Огнекровых.       Владимир стал в дверном проеме и непонятно было, то ли только что, то ли уже давно стоит там:       — Древний не собирался делиться силой с Птицей. Во всяком случае, до того как она выполнит свою часть договора. И она честно попыталась её выполнить. Даже забрала у Вортена его половину своей души.       — Но половины недостаточно, — Дерейна отвернулась с горькой усмешкой.       — Недостаточно, сердце мое. И наше счастье, что ты так самозабвенно старалась забыть, кому отдала остальное.       Максим ужаснулся. Маячившая на границе понимания истина наконец открылась.       Дикая.       Отвратительная, как самый постыдный грех.       Прекрасная, как самый светлый и чистый дар.       Любовь.       Купленная смертью и вечным проклятьем.              …«Я хотела отдать твою душу, Альдис. В обмен на твою душу я хотела купить себе силу и спасти Вортена. Я никогда тебя не любила, понимаешь?»…              — Да, ловчий, ты прав. Она ни о чем не жалеет. И я не жалею.       Дерейна повернула голову, непроизвольно потерла запястья — кисти, заклейменные шрамами. Печати, отметившие самую первую в бесконечной череде смертей, проставленные тавром Слез Феникса. Жестом, в котором упрёк мешался с благодарностью, воспоминание о боли с пониманием её значения.       Глаза в глаза, они смотрели друг на друга. Не произнося больше ни слова, но в этом молчании было больше чем в тысяче слов. В нём был страх, усталость и готовность идти до конца, была нежность и неуверенность — слишком мало времени прошло, чтобы привыкнуть к щемящему чувству обречённости в этом совершено диком счастье — просто быть рядом, была благодарность и непоколебимая вера. Была вина и горечь. В нём была …любовь.              Такая же странная, как и они сами. Безкомпромиссная.       Хрупкая, как снежинка над костром. Но это хрустальная снежинка, и ей невдомёк, что снегу положено таять.       Жестокая, как может быть жестока гордость и ревность. Беспрестанная, неизбывная, как самый сильный яд, отравляющая сердце. Но это сладкий яд, и пить его — такое же наслаждение.       Нежная… Но это нежность роз, ранящая неосторожные руки шипами.       Запретная и невозможная.       Украденная?       Предначертанная.       Нет, никаких слов не надо, чтобы и так понять — каждый миг для них, невыносимая мука. Понять и преисполнится жалости к их изломанным судьбам. И что к своей любви они шли слишком долго, чтобы просто принять, и теперь чтят это выстраданное чувство, и восхититься их мужеством. А поверни всё вспять, в тот час, когда на кону стояли обе жизни, известно каков будет выбор… и вновь ужаснуться.       Всемогущие, бессмертные, передвигающие, как пешки, человеческие судьбы, жестоко ведущие свою, нечеловеческую игру, в этой любви они были совсем по-человечески эгоистичны. Гордились этим и казнились одновременно, не чувствуя раскаяния и скорбя.       Люди сошли бы с ума на их месте.       Люди на их месте никогда бы не оказались.       Об этом можно было говорить. Они с удовольствием делились своим счастьем, ничуть не смущаясь своей откровенности. Максим стал своим. Он и был своим.       Запретной темой был Имрис.       Трагедия, перечеркнувшая четыре судьбы, была предана забвению.              Настасья принесла ворох новостей и долго щебетала, рассматривая Максима, словно впервые видела. Таким она действительно видела его впервые.       Лидер сильно похудел, истончился, подобно Искре, стал слегка как не от мира сего. И не только в посветлевшей коже и снежной белизне волос были изменения. Появились в светло-зеленых глазах ловчего отблески сумасшедшего птициного пламени. И что-то ещё, какая-то тень, приличествующая скорее обитателям Прослойки. «Крещение огнем», как ввернула сама Дерейна, ни для кого не проходит бесследно. Пределы меняли всех, кого коснулся их огонь, меняли безвозвратно и навсегда оставляли в сердце невыразимую тоску о чем-то недоступном.       — Макс, ты как святой на иконе, — зачарованно сформулировала Настя впечатление. — Ей-богу! Даже светишься чуть-чуть. Они тебя с собой заберут, да?       — Ну, спасибо. Нимб потом одену, — Максим невольно глянул в зеркало: тьфу, ты! Смерть с косой. Нет, просто смерть. — Я что, мешок картошки, забирать меня, не спрашивая?       — Они спросят, — погрустнела Федонина. — А я по глазам вижу — не откажешься, так ведь?       — Позовут с собой, придется им забирать всю группу, — успокоил девушку Максим.       — Ты сейчас кому врешь, Макс? Мне или себе? Да ты не переживай, мы не пропадем. А тебе уже деваться некуда. Кстати, Груздь тебе тут передал, — она покопалась в сумочке, выудила несколько дисков. — Тут попса всякая, еще зарубежка, хип-хоп…       — Попса? — Максим подозрительно покрутил диски. — Груздь впал в детство?       — Не боись! Тут вменяемая попса: Авария, Рефлекс, Лорак, Баста…       — Настя, Баста — это рэп.       — Один фиг разница. Какой рэп?! Попса натуральная. Тут, кстати, есть одна — слушать невозможно. Да он что, думаешь, тебе записывал? Как же! Себе любимому, чтоб было, что в машине крутить кроме твоих увертюр.       — «Massive Attack» с классической музыкой не…       — Всё-всё-всё! — Настя подняла руки в знак капитуляции. — Меломан ты наш. Я рок слушаю, мне эти тонкости до лампочки.       Максим уже оделся.       Владимир отдал ему в распоряжение гардероб Эрика и стоило долгих трудов откопать в этой прорве элитного барахла что-нибудь непритязательное, чтобы не выглядеть сбежавшим с витрины «Пассажского» бутика манекеном. С присущим любой аристократии, хоть у людей, хоть у нелюдей, тщеславием, Искра считала моветоном появиться в одном и том же наряде дважды. М-да уж-ж…       Выбор пал на джинсы и черную футболку. Джинсы оказались узковаты в бедрах, но, судя по тому, как сидели, так и было задумано. Футболка прилипла к телу, как родная. Справившись с первой неловкостью, ободренный восхищенным Настасьиным взглядом, он даже не сильно сокрушался утраченным объемом мышечной массы, которую при его врожденной худосочности нарастить стоило немалых трудов. Все-таки лидер группы не должен теряться на фоне подчиненных. А так уж повелось, что ловчие в большинстве своем — ребята крупные. Один Груздь чего стоит. Титан кавказской наружности.       — Красатун! — вынесла Настасья вердикт, вручая ключи от пригнанной в Марьино приоры.       — Настя!       — А то не знал! — фыркнула девушка. — И не вздумай обратно вес набирать, а то разлюблю!       Владимир с Искрой час назад укатили в Центр, обозначив отбытие ревом двигателя и визгом покрышек. Не выглядывая в окно, Максим прямо-таки видел, как Дерейна газанула просто со двора, не сбавляя скорости, выворачивая на дачную грунтовку и только добавляя обороты, пока огорошенные этим зрелищем «сироты» ужасались подобному обращению с дорогущей «точилой». Впрочем, у богатых свои причуды. Здесь это понимали как нигде. И если новые соседи позволяют себе гробить роскошную итальянку на грунтовке, значит, доход позволяет.       Естественно, после такого представления, на мирно вырулившую за ворота «Приору» никто внимания не обратил.       — Макс, можно нескромный вопрос?       — Давай.       — Ты извини, я вот смотрю на тебя через Вязь и никак не пойму, что же произошло? Я немного помню, видела как… Макс, ты же сгорел, — она начала бодрым, звонким голосом и сошла почти на шепот. — Я видела… ты горел. И потом, когда все кончилось… Краев сказал ты жив, а я смотрела на тебя и думала — как это может быть живым?! Ты был похож на головешку…       Из динамиков лилась «Droops», из «Mezzanine», лучшего альбома «Massive Attack». Размеренная, футуристическая мелодия, переплетаясь с тающим каким-то космическим эхом голосом вокалистки, зарождала в душе необъяснимый трепет. Максим любил эту музыку за её непохожесть ни на одно из музыкальных направлений, под неё легко было забыть, на каком свете находишься.       — Крещение огнем, — невольно повторил он слова Дерейны. — Наверно, меня спасла Вязь и загнавший в неё страх. Там некуда было сбежать. И вы погибли бы… Настя, я сам не до конца понимаю. Хочешь — сама посмотри, — предложил он.       Она нервно хохотнула:       — Я уже пыталась. Ничерта я не увидела. Ты сейчас как Парочка — посторонним вход воспрещен.       Повисла неловкая пауза.       Как Парочка? Как такое возможно? Он что теперь, не человек?       Ни смятения, ни холодка вдоль позвоночника не последовало. Мысль не вызвала абсолютно никаких эмоций. Просто мысль. А это уже настораживало.       — Ты ткач, Горов, — уверенно произнесла Настасья, нарушая молчание. — И ловчий. И аналитик. И Бог его знает, кто еще. Не спорь. Но единственное, что важно сейчас — как ты распорядишься этим. Я не знаю, кто ты теперь, но твое место — рядом с Чернокрылым и Птицей.       — Я — человек, Настя, и мое место — с людьми, — резко сказал Максим и сам себе не поверил.       Действительно? После открывшегося понимания? После зрелища мира, не разделенного на части, где нет никаких границ, только бесконечность реальностей, манящая, не оставляющая места для каких бы то ни было рамок и ограничений? Достанет ли твердости отказаться от этого ради серой жизни рядового сотрудника Центра, делая вид, что вот это и есть смысл существования — служить сомнительным высшим целям, беречь человечество…от чего? От знания? Оберегать блаженное неведение цивилизации, существующей лишь благодаря сентиментальности двух полубогов? Даже не двух, ведь Владимиру-то по большому счету плевать. Он всего лишь бережет свою любовь — сказочный недремлющий сфинкс, хранящий свое сокровище. А что станет с этой частью мира, когда Дерейна поймет, что заигралась? Когда решится сойтись в решающем поединке со своим отцом, жаждущим перекроить всё на свой лад? И если проиграет в этой схватке…       — Настя, — уже мягче начал он. — Давай не будем? Пусть всё идет своим чередом.       — Пусть, — согласилась она. — Пусть. И будь, что будет. Твой перевод в Москву уже подписан. Мне Власов вчера по секрету сказал.       Ох, и Мозг, два раза на одни грабли.       Не спросили. Были уверены, что не откажется?       Максим тихо ругнулся.       — Это ещё ничего не значит.       Центр замаячил яркими бликами на стеклянных боках, хрустально сверкая в лучах утреннего солнца, по-осеннему прохладного. Похолодало резко, буквально в один день. Ещё вчера город задыхался, а сегодня уже утро заставляло зябко пожимать плечами.       Стоянка оказалась забитой под завязку. Номера с Донецка, Одессы, Ивано-Франковска, Харькова. Около пяти машин было с киевскими номерами, несколько с российскими — с московскими в частности. Померещились даже номерные знаки из совсем уж отдаленного зарубежья. Давненько не собиралась такая компания. Вообще никогда не собиралась.       Стало как-то тоскливо. Ведь права Настасья. Не откажется.       Но и бросать команду не станет. Нужен он Парочке? Пусть принимают в полной комплектации.              На Дерейну в строгом деловом костюме-тройке, состоящем из короткого жакета, блузки с широкими острыми манжетами и юбки чуть выше колен, обутую в лаковые туфли на потрясающе высокой одиннадцатисантиметровой шпильке, со строгой прической современной бизнес-леди и неброским макияжем, смотрели так, словно она вовсе без одежды. Это было написано на лицах облечённых властью мужей, внимающих с сосредоточенным на её ногах вниманием голосу Владимира, докладно комментирующему ход успешно завершенной охоты.       Смешно сказать, сам Колено, не раз противостоявший чарам обитателей Прослойки и самых сильных, поднаторевших в соблазнении ведьм, как завороженный снова и снова отдергивал взгляд от стройной фигурки «секретаря» господина Краева, прилетевшей шестичасовым рейсом из Стамбула.       Максим внимательно проследил выражения лиц прочих участников совещания. Никто не заподозрил в хрупкой красавице хотя бы родственницу Эрнеста, а ведь даже на первый взгляд схожесть их лиц бросалась в глаза. Повылазило у всех, что ли?       Присмотревшись чуть внимательнее, он заметил легкое кружево пряжи. Понятно.       Дарина Владимировна стояла позади начальника, очаровательно отставив чуть согнутую в колене точеную ножку, с тонкой пластиковой папкой в руках, периодически вынимая страницы одиноких сводок и распечаток с узловых.       В головах всех присутствующих зрела мучительная зависть к молодому россиянину, красивому, самоуверенному обладателю статуса специалиста вне категорий и непозволительно прекрасного юного создания за своим правым плечом. Что именно входит в служебные обязанности слишком уж молоденькой девочки, они судили по количеству платины и золота на тонких пальчиках секретаря.       Специально Дерейна так вырядилась, или её мало заботили эмоции зрителей? Скорее всего, первое.       Максим мысленно поаплодировал. Ни дня без зарисовки. Владимир тоже хорош: то за локоть ласково тронет, то невзначай за талию приобнимет. Красноречивая демонстрация права собственности. Парочка развлекается.       Целью собрания было донести до руководства Центра о полном завершении операции и стабилизации напряжения барьера. Как бы между прочим озвучился возможный перевод нескольких сотрудников Крымского ведомства в непосредственное подчинение особого отдела, возглавляемого Краевым. Фамилии и имена пока не упоминались, только факты, указывающие на необходимость привлечения талантливых молодых людей к специфической деятельности, где их способности найдут более полное применение.       Комизм ситуации позабавил Максима.       Центр был организован Владимиром около семидесяти лет назад, незадолго до начала Второй мировой. Собственно, из-за Второй мировой и был организован.       Дерейна перегнула со своей независимостью, пропустила начало приступа и пустилась во все тяжкие. Фюрер был апофеозом вызванного ею всплеска, когда она вознамерилась переплести Вязь и повернуть время вспять, ещё раз попытаться спасти брата, предотвратив последующую цепочку трагических событий.       Хотела как лучше, получилось как всегда.       Тогда ей пришлось провести закованной в памятные браслеты около месяца. Владимир запер ее в Запределье, где разрушать было и так нечего. И вернулся только после того, как основательно подготовил силу, способную сдержать развороченную изнанку Вязи, а вместе с ней и противовес завладевшему Германией психозу. Не обошлось там и без Древнего, смекнувшего, что вот он, шанс добраться до желанной цели, прочно вцепившегося в сознание невзрачного немца, случайно инициированного безумием Огнекровой. Идея перекроить мир досталась одержимому жаждой власти маленькому человеку от спятившей Дерейны, очистить его от «низших» рас, заполнить «сверхрасой полубогов» — от не менее чокнутого Древнего, милостиво одарившего новоиспечённого диктатора частью своей силы — завладевать сознанием масс.       Владимир противопоставил Германии Союз, всячески провоцируя рост его военного потенциала. К тому времени он уже сформировал тщательно проинструктированный костяк Центра, кропотливо разыскивая среди обычных людей по всей поверхности планеты следы нечеловеческой крови, потомков Рубежа и Края, демонов и чародеев минувших и только грядущих эпох.       Центр восстанавливал нарушенные барьеры, вызывал «правильные» настроения в народе. А там и Дерейну отпустило. Строго говоря, это в Запределье прошел месяц. На Земле минуло три года.       Изможденная борьбой с собственными бесами, Искра не сразу смогла оказать ощутимое воздействие в затянувшемся противостоянии. Постепенно, восстановив достаточно силы, она вышибла за барьер «наездника», подселенного Древним в душу Гитлера — в ходе войны наступил переломный момент.       И вот, как говорится, шли годы. Сотрудники Центра старели, конечно, о бессмертии речь не шла никогда, но старели ощутимо медленнее обычных людей, таким образом, ещё живы и здоровы были пионеры этого правого дела. И довольно недурно до сих пор выглядели.       Но то ли память сыграла с первопроходцами плохую шутку, то ли это проявился мрачный юмор собственно Парочки, но люди считали исключительно своей заслугой создание этой колоссальной структуры.       Несмотря на то, что сам Максим узнал эти подробности всего-то пару дней назад, ему было смешно наблюдать, как «основатели» вдумчиво кивают на слова Владимира, считая его кем-то вроде внештатного спецагента на всякие нестандартные случаи, осуждающе рассматривая пижонский костюмчик, сидящий, как влитой, на его поджарой фигуре. И пожирают взглядами его молоденькую помощницу, размышляя, как бы переманить девочку к себе в «секретутки» и что нашла она в этом «юнце зеленом», отказывая с ледяной вежливостью на все «заманчивые» предложения.       С удивлением поймал себя на том, что воспринимает этих людей, не как ровню себе, с какой-то даже неприязнью, замешанной на острой жалости. Как слабоумных.       Началось. Без году неделя в шкуре зрячего.       Или дело в самих людях? К ребятам же отношение не переменилось. Не переменилось ведь?       К черту! Уйти отсюда, от греха подальше.       В коридоре его, мрачно размышляющего над открывшейся в собственной душе червоточинкой, нагнал Игорь.       — Горов! Алё, гараж! Ты чего? — Груздь бесцеремонно вцепился в предплечье, грубо дернул, разворачивая к себе лицом. — Та-ак! Что за психи? Ку… Ма-акс! Ты ч-чё твори-и-иш-шь, с-сука!       Он действовал рефлекторно, сработал невидимый взвод, сдетонировавший от неосторожного, излишне резкого движения: правой рукой перехватить левую кисть противника, резко вывернуть, до хруста сжав суставы, заставляя нападающего повернуться вокруг оси всем корпусом. И со стороны это наверняка дико выглядело: здоровенный лоб вдруг сгибается в три погибели перед бледным, как смерть, недомерком, с беспомощным шипением крутится вслед за едва различимым движением худых пальцев. Эффектный захват.       Только вот раньше никогда не получалось провести его с таким изяществом… и никогда не проводил Максим его на Игоре.       Он разжал пальцы, отступил.       — Извини, Игорёха, рефлекс сработал. Не узнал.       — Твою мать, Горов! — выдохнул Игорь, ощупывая едва не вывихнутую кисть. — А кого ты тут ждал?! Каратист хренов!       Чёрт! Шалят нервишки.       — Нечего к людям со спины подкрадываться и руки распускать. Извини. Мир? — Груздь с сомнением пожал протянутую руку.       — Ну, ты псих, Макс. Ты куда с этого сборища дернул? Да ещё и с такой мордой… Что у тебя с лицом, кстати? Шо девица красная. Что с тобой вообще такое? Тощий такой стал, без слез не глянешь…       — Болею я, — улыбнулся как можно беззаботнее Максим. — А вообще-то я белый и пушистый. Накормить тебя кофеином? Я в столовую шел.       — Белый — это точный, — проворчал Игорь. — Ладно, кофеин, так кофеин. Болеет он. Болезный наш…       В столовой крутилась пара девочек из аналитического. Заметив ловчих, они зашушукались, потягивая через полосатые трубочки молочные коктейли.       Тётя Маша долго ахала, с материнским негодованием распространяясь на тему «До чего мальчишек доводят, изверги кабинетные!», выспрашивала о самочувствии, деликатно называя Максима не седым, а «побелевшим».       — Ты знаешь, на кого стал похож? — заявил Игорь, стуча ложкой по стенкам чашки. — На упыря в человечьей шкуре. Помнишь, месяц назад, ловили экземплярчик? Худющий, белый, такой именно — без балды белый, и тоска во взоре. Меня так и подмывает тебе пульс прощупать. Колись, начальник. Настасья брешет что-то непонятное, про Вязь свою, про ретру… рестур…тьфу! Ну, ты понял.       — Реструктуризацию?       — Ога! Про то самое. Шото из непонятного.       — Игорь, я бы рад объяснить, но боюсь, ты действительно не поймешь. Считай, от перенапряжения усох.       Груздь обиделся:       — За дебила держишь? Мы там чуть не скопытились, а ты мне очки втираешь. Ни стыда, ни совести. Шо то було хоть скажи? Искра так шарахнул, что повырубало всех? Или Хранитель? Где наш мальчик-красавчик, кстати? Я думал они с Краевым как с Тамарой, ходят парой. Деваха какая у Краева в подружках, а? Секретарь, как же. Небось, на двоих и жарят цыпу по ночам, видали мы таких секретуточек. И за что буржуям такое счастье?..       Груздя несло.       Максим слушал, с грустью отмечая, как тает симпатия к бывшему напарнику. Он так и воспринимал ерничающего Игоря — оставшийся в прошлом, которому нет места во вновь переосмысленном будущем. Даже возражать и пытаться переубедить, открыть глаза не хотелось. Мог бы. Просто не хотелось. Зачем? Всё равно ведь продолжит поливать грязью всё, к чему нельзя прикоснуться. Человек он такой. Не умеет просто смотреть, смирившись, что да, вот это — красиво, это очень хочется взять, но нельзя, вот это — чужое, вроде и лежит на видном месте, а можно только смотреть.       И Настю он будет изводить, пока ткачиха не распсихуется и не уделает дурака, как Бог черепаху. Просто потому, что не может взять.       И скажи он Игорю, что Эрик — это была всего лишь пряжа, личина для охоты, а настоящая, вторая половинка Парочки сейчас там, в конференц-зале, рядом с Владимиром, чего он добьётся, кроме нового всплеска желчи и пошлостей? Игорь — хороший ловчий. У него нюх на нечисть, как у пса на дичь. Он ставит непробиваемые заслоны, обесточивает волокно вокруг добычи быстро и качественно, ни одна искорка не проскочит, ни одного шанса не оставляет нарушителям границ. Но место его в команде таких же людей. Не рядом с полукровкой Федониной, не рядом с втрескавшимся в демоницу Юркой, и уж, конечно, нельзя ему быть в подчинении «упыря в человечьей шкуре».       Хотя видит Бог, как близок оказался Груздь к истине, потому что Максим уже догадался, как ему удалось выжить в рукотворном аду, учиненном Птицей два дня назад. Догадался, принял и запретил себе понапрасну терзаться утраченным неведением.       — …чего молчишь? Я прав?       — Что? — Максим отвлекся от раздумий. — Извини, я прослушал.       Игорь вскипел:       — Да пошел ты, Горов! Думаешь, я не вижу, куда всё катится? Перерос, значит, сельскую местность, обратно по столицам намылился? Да катись к чертовой матери! Земля не треснет без тебя, ткач недоделанный! Звезду поймал? Спаситель…       — Игорь, — сухо прервал его излияния Максим. — Не истери.       — Иди. Нахуй, — раздельно отчеканил Груздь, встал, громыхнув стулом, и выскочил из столовой.       Максим допил кофе и отправился бродить по коридорам Центра, не заглядывая в отделы и кабинеты, а по самим венам здания, словно прощаясь с величественным комплексом, стеклянным колоссом на глиняных ногах, питающим иллюзорной уверенностью в своем могуществе слепых людей.       Мир упростился до абсурдности. Всё серо. Нет черного или белого с высоты этого прозрения, нет никаких границ, как нет смысла в Уставе, придуманном людьми для ограничения потенциала собственных возможностей. Им дали огонь, способный обогреть всех, а они спрятали подарок под колпак. Их мир вычистили от грязи, а они исступленно закидали его новой. И чего добились люди? Детский сад под присмотром заигравшейся сумасшедшей девчонки.       Как всё было просто. Были люди и все остальные, чего уж яснее?       Есть клубок рваных, перепутанных нитей, каждая из которых — вероятность развития мира, какой-то отрезок его истории, вырванный за ненадобностью или по нелепой случайности, а может, и в силу неизбежной гибели. Есть в нём целая, перекрученная множеством узлов и петель пересекающегося прошлого, настоящего, будущего, одна нить, которая тянется от самого сотворения, за которую рвут друг другу глотки существа, именуемые людьми ангелами, демонами, даже богами, такие, как Искра с Краевым или Сельмира, как Древние или Хранители — они погибают, убивают, теряют и вновь обретают силы, им нужна эта единственная, целая нить, они рвут её на куски и снова связывают в одно целое. И Земля, со всей своей многовековой историей — всего лишь выдранный двумя Богами обрывок, привязанный к этой нити Прослойкой, тончайшим волокном, чтобы не терялась связь, чтобы держать руки на пульсе Вселенной из этого изолированного от излишнего внимания уголка. Мир людей разделён барьером? О, напротив — барьеры, это единственная связь с настоящим миром, энергетическая пуповина, поддерживаемая силой, украденной одним божеством у другого.       Жалкий кусочек мировой пряжи, песчинка на жерновах вечности.       Как всё стало сложно…              Погруженным в эти невесёлые мысли нашла его на крыше комплекса Дерейна.       Зимний сад, разбитый здесь архитектором-энтузиастом, напрочь лишённым чувства меры, как нельзя подходил всяким мрачным раздумьям, навевая тенью разлапистых тисов какую-то дремучую тоску, восходящую корнями к прообразам нехоженных троп в лесах из детских сказок.       — Привет, — она присела рядом на скамеечку с видом на город. — Как оно, без розовых очков?       — Мрачно, — честно ответил Максим. — Интригующе. Предела нет.       — Предел есть. Но есть он лишь затем, чтобы его проходить и чувствовать разницу. Привыкнешь.       — Вы привыкли?       — Мы по-другому не умеем. Нет, Максим, не привыкли, — добавила она, помолчав. — Разве можно к этому привыкнуть? Это как восход солнца. Можно тысячу лет его встречать и каждый раз он будет другим.       — Я всё равно не понимаю. Я же родился здесь, мои родители — люди, они живы, они любят меня, я — их. У мамы даже элементарной интуиции нет. Отец — тот, да, ловчий, но посредственных способностей, рано вышел на пенсию. Живут, как все, от пенсии до пенсии, с внуками нянчатся. У меня два брата старших, Искра. Оба — простые люди. Как это возможно? Как?       — Как рождаются титаны, Максим? Откуда берутся Перворожденные? Почему мы такие, какие есть? Это Вязь. Мы просто совпадаем с её узелками. Ещё в утробе матери, когда формируется на всех слоях Истинный облик. Или когда на новорожденную жизнь накладывается уже существующий. Родись ты в Краю или на Рубеже, стал бы Высшим, тут ты — Перворожденный.       — Упырь, — горько заключил он.       — Нет, упыри — кровососы. Это грязь Рубежа. Ты не паразитируешь на живых существах, ты сам жив. Ты можешь поглотить солнце или зажечь новые звезды. Церковники назвали бы тебя демоном или ангелом, по сути, разница невелика, просто разная полярность.       Над городом повисла сизая дымка. Выхлоп, выбросы заводов, испарения — ядовитое марево, оседающее слоем грязи на домах, старых и новых, неказистеньких, вычурных, высоких, разных и одинаково похожих своей функциональностью. Человеческий муравейник, задыхающийся от избытка копошащейся в нём жизни.       — Дерейна, — впервые назвал Максим её по имени. — У тебя есть дети?       Она ответила не сразу. А когда заговорила, он уже был не рад, что спросил.       — Нет. И не будет, — ее голос звучал как старая запись на потертой магнитной пленке, безжизненный и пустой. — Это тоже часть платы, взымаемой вечностью. Ты же видел меня. Кого я могу родить? Бога? Или тварь, от рождения которой мир захлебнется от ужаса?       — Ты же не всегда была такой?       — Максим, отвыкай задавать вопросы, ответы на которые знаешь сам.       — Ты убрала Хранителя, — Максим стремился поскорее внести ясность в накопившиеся недомолвки. — Тебе отдали пешку, заставили сделать ответный ход. Я хотел бы думать, что моя инициация была случайностью, но не хочу заниматься самообманом. Вам не хватает фигур для этой партии?       — Катастрофически, — честно и как-то легко признала она.       — Цинично. Посмотри, Искра, — он кивнул на панораму Симферополя. — Это — мой мир. Какой есть. И я вижу, что с ним будет. Я не уверен, что цена моего прозрения соизмерима с потерями.       — Чьими потерями? — уточнила она. — Взвесь ещё раз. Ты — ровня мне и Альдису, я не имею права требовать от тебя подчинения, но и вернуть тебе неведение не в силах. Оставайся с людьми. Возможно, ты сможешь изменить множество судеб, но прежде, вспомни, чем оканчиваются такие изменения. Ты был там со мной. Видел.       Да. Он видел. Обращенный вспять ход времени, разрушенные цивилизации, безумные потуги вернуть к истоку, поменять предначертанное — и итог, вдвое, втрое, в сотню раз более страшный, едва не стоивший существования всему сущему. Она пыталась вернуть себе мужа, Альдису — брата, и уничтожила целый пласт реальности, обрекла на гибель его народы, вырвала из клубка нитей целый клок, чудом успев связать обратно главную.       — В отличие от некоторых, я не претендую на божественность, — съязвил Максим. — Но почему бы не подправить пару ляпов? Ты же уберегла мою соседку от самоубийства.       — Горов, да ты как дитя малое! У неё была вилка. Она не обязательно должна была умереть.       — Чего?       Дерейна недоверчиво прикоснулась к вискам опешившего Максима.       — Как все запущено. Дали дитю книжку, а читать не научили. Смотри.       — На что смотреть?       — Ты что, до сих пор глазками, как человек? — возмутилась Дерейна. — Отвыкай, Перворожденный, смотри сразу Вязью.       И он посмотрел. Сразу на всех уровнях.       Онемел от увиденного.       В обычные, подсвеченные цветами эмоций нити волокна вплетались ярко мерцающие золотые нити. Они были одиночны, или составляли целые полотна. Нити судеб. Однозначные, разветвленные или предполагающие бесконечное число вариаций.       Или бесчисленная в отдельных ниточках, свитая в одну плотную нить путанная паутина, как у Дерейны. Как у него самого. И наверняка, такая же неразрывная скрутка у Владимира. Они могли бы всю жизнь бегать от самих себя, разыгрывать бесконечное множество вариантов своего бегства — итог был один.       — Ч-черт! Вы знали с самого начала! Ты знала! — подскочил он.       — Я это и не отрицаю, — невозмутимо ответила Искра. — И для тебя это не секрет. Но можно знать результат и всё равно сопротивляться его неизбежности. Я, прежде чем принять, знаешь, сколько Альдису кровушки попортила? К этому надо прийти самостоятельно. Я на тебя не давлю, но ты должен трезво оценивать ситуацию. Поэтому взвесь все еще раз. У тебя впереди вечность. Всё, что сейчас дорого, рано или поздно сгинет во времени, ты будешь ненавидеть себя, пытаться идти наперекор неизбежности, но в итоге окажешься там же, где и мы.       — Где же это, интересно, — уже без первоначального запала поинтересовался Максим.       — Наедине со своим отчаяньем. И будешь радоваться ему, уж поверь мне. Потому что лучше уж отчаянье, чем пустота. Тебе станет интересно. Но не так, как интересно человеку, которого в тебе сейчас ещё слишком много, это будет интерес отвергнутого. Что ты чувствовал сегодня на сборе?       — Жалость, — тяжело выдавил Максим после минутного молчания.       — И только?       — Ты сама прекрасно знаешь. Или привычка задавать вопросы, на которые заведомо известны ответы, это привилегия?       — Ты чувствовал брезгливость. Это нормально. И это пройдет.       Она взъерошила его волосы. Таким полным снисхождения мудрости жестом. Двадцатилетняя девочка с тысячелетней душой. Ну не умора? Смеяться не хотелось. Плакать, впрочем, тоже.       — Это. Не нормально. Всё это — ненормально. Да тут есть, от чего свихнуться! И чего ты от меня ждешь? Присяги? — он театрально упал на колени. — Прими мою верность, Владычица! Довольна? Любишь играть в Бога? Вершительница судеб. Сколько таких идиотов было до меня? Сколько пешек тебе ещё надо, чтобы поставить мат своему родителю, прекраснейшая? Что я могу противопоставить твоей власти над собой? Что ты хочешь услышать? Что пойду за тобой и в Ад, и в Рай? У тебя уже есть сопровождающий, сомневаюсь, что он потеснится!       Ну, вот. Высказался. Полегчало? Да, вроде бы.       — Сколько патетики, — в светло-синих глазах сочувствие. — Спустил пар? Не пачкай джинсы, это мои любимые.       — А!.. — Максим махнул рукой, поднимаясь и отряхивая колени, снова уселся на скамейку. — Все суета.       — Кризис жанра, — согласилась Дерейна, толкая его плечом. — В Ад не надо. Зачем пугать бедных бесов? А в Рай нас и подавно не пустят. Даже если предположить, что оно всё существует. Так, поболтаемся пока среди живых. Ты не пешка, Горов. Ты — конь! — он не удержался от смешка, конем обычно называют совсем в другом смысле. — А ход конём — самый непредсказуемый. И я — лошадь ещё та. Альдис иногда просто в шоке. Написал ультиматум? Принимаю все пункты, можешь не зачитывать. Через пару дней поедем в гости к моей сестрице. К Сельме.       — Вот даже как? С корабля да на бал?       — Будет нам там и бал, и марш-бросок по пересечённой местности.       — На чём поедем-то?       — На пешкарусе, моралист, как ты там говоришь — короткими перебежками.       — На пешкарусе? — оценил Максим уровень сленговых познаний. — Настасья блеснула?       — Настасья, — призналась Искра. — Кладезь лингвистических парадоксов.       — Я знаешь, о чём думаю. Если мы с тобой — кони, Краев тогда кто?       Дерейна задумалась. Глубоко, минуты на полторы.       — Володя — единорог, — вздохнула. — Боевой, в тяжёлой броне. Скорее всего — черный.       — Нет такой фигуры, — убежденно возразил Максим.       — Фигуры нет. А тварюшки эти милые, танк, как жестянку вскрывающие — есть.       Все чудесатее и чудесатее. Права была Алиса.