Солнце взойдёт

— Покажи зубы, — смеётся Кавех. На столе — большое блюдо с объедками питы, остатками остывшей печёной картошки, нарезанными фруктами и две пустых уже бутылки вина. Вино сливовое, мягкое, пьянит ровно настолько, чтобы Кавеху стало хорошо, а не дурно — они с Тигнари оба раскрасневшиеся, разомлевшие, смешливые. Дружат много лет, но эта игра никогда не надоедает: Кавех, будучи в приподнятом настроении, просит Тигнари показать клыки — острые и длинные, как у всех потомков валука шуна. Тигнари скалится и для вящего эффекта может щёлкнуть челюстью в миллиметре от чужого кончика носа. Кавех восторженно ойкает и хватается ладонями за лицо, чтобы убедиться, что нос всё ещё там. Кавеху дозволено разное: он один из немногих знает, что Тигнари совсем не против, когда с разрешения его густой хвост поглаживают, перебирают пальцами шерсть. Что он прикрывает глаза, если аккуратно почесать его за ухом. Кавех трогает кончиком пальца остриё зуба и привычно ахает: — Удивляюсь, как у Сайно от них ни единого следа не остаётся. Ходит ведь полураздетый. — А, — махает рукой Тигнари, откупоривая новую бутылку, — стараюсь. Надо презентабельно выглядеть перед матрами всё-таки. А то будет генерал леопард. Кавех прыскает, и Тигнари продолжает: — Ему как-то раз Хайтам однажды на шее засос оставил, пришлось прикрывать первым попавшимся под руку платком. Говорит, он был совсем детским и с вышитыми цветочками. — Вот ведь дурак, — Кавех улыбается не так острозубо, как Тигнари, но невозможно лучезарно — как всегда, когда он спокоен, расслаблен и счастлив. — Сайно со своим дурацким шейным платком. И Хай… Имя обрывается на полуслоге и застревает в горле. Кавех глупо смаргивает, сверяет с памятью — может, вино всё же слишком затуманило его разум? Может, он чего-то не расслышал или не понял? — Хайтам, — тихо договаривает за него Тигнари и тревожно всматривается Кавеху в лицо. — Хайтам не говорил тебе? — Что не говорил? — онемевшие губы выговаривают сами собой, просто по инерции. — У них с Сайно года два назад была… хм, — Тигнари отводит взгляд. — Интрижка? Если можно так сказать. Они встречались ради секса. Недолго, правда. Кавех хватается руками за голову и не говорит больше ничего. — Эй, — Тигнари обеспокоенно трогает поникшее плечо, — эй, Кавех. Тогда ни меня у Сайно не было, ни тебя — у Хайтама. Вы ведь совсем недавно официально вместе? Горло, сведённое спазмом, не даёт вытолкнуть из себя ни слова, и Кавех только и может, что кивнуть. — Ну, знаешь, — бормочет явно погрустневший Тигнари. — Я, честно говоря, тоже оказался не в восторге, когда узнал. Но они были свободны и делали это по обоюдному согласию, так что, в общем-то, всё нормально. Кавех рывком забирает у Тигнари непочатую бутылку и делает несколько жадных глотков из горла. Ничего не нормально.

* * *

— Когда ты собирался мне сказать? — шипит Кавех. Глаза его узкие и злые, а сам он соткан из обиды, разочарования и клокочущего гнева. — Почему я вообще должен был об этом говорить? — Хайтам хмурится и разговаривает спокойно — так, как разговаривает будучи уверенным в своей правоте. Но ладони вскидываются в защитном жесте, а взгляд на секунду становится растерянным: — О моей личной жизни до твоего появления в ней. — Действительно! — голос Кавеха взвинчивается и дрожит, как и весь он. — Почему мне стоило бы знать о том, что мой партнёр не так давно потрахивал моего друга? Давайте поможем Хайтаму! — Не называй это так, — пальцы Хайтама сжимают виски, и Кавех понимает — в его голове расцветает сейчас приступ мигрени, но впервые Кавеха это совсем не волнует. Всё внимание приковано ко вставшей перед глазами картине: Хайтам и Сайно, их жадные поцелуи, их слившиеся воедино тела. Рука Сайно у Хайтама в волосах, кусачие поцелуи Хайтама на смуглой коже. Нужно было хорошо постараться, чтобы оставить на ней след. — А как мне это назвать? — ещё немного, и Кавех просто-напросто разрыдается. Получится уродливая картина, которую не нужно видеть Хайтаму — так что держаться приходится изо всех сил. — Занимались любовью? О, может, превратились в животное с двумя спинами, как говорил один поэт? — Простое удовлетворение потребности, — тихо говорит Хайтам. — Нам это просто было удобно. Мы… — Вы делали это где? — беспокойные руки нервно взмахивают, как крылья. — На диване в гостиной? На нашем обеденном столе? Может, в нашей спальне? — В спальне, — подтверждает Хайтам ещё тише. — На кровати. — В нашем доме, — со свистом вырывается из Кавеха. — В нашей спальне! — Ты отказался от своей части дома, — никогда это напоминание ещё не было таким несвоевременным. Настолько, чтобы хотелось наотмашь отвесить пощёчину. Чтобы у Хайтама запекло кожу и ему стало хоть на сотую долю так же больно, как болит сейчас всё внутри у Кавеха. Пальцы сами собой стискиваются в кулаки — не сглупить бы, не распустить бы в самом деле руки, чтобы это отвратительная сцена не стала ещё отвратительней. Вместо этого Кавех шмыгает носом, срывается с места и хлопает дверью комнаты — той, что была его личной до тех пор, пока он не перебрался к Хайтаму делить одну постель на двоих. Ту самую постель — мысль, от которой потряхивает, а мокрые щёки приходится утирать рукавом — в которой Хайтам делал с Сайно то, что так и не успел сделать с Кавехом за недолгий срок их едва оформившихся отношений, и от этого почему-то гораздо злее и обиднее. В глубине души Кавех надеется, что Хайтам сейчас придёт его утешить — постучится, хотя бы сделает попытку поговорить через закрытую дверь. Извинится. За то, что в тягостные месяцы повисшего между ними молчания, когда Кавех тосковал и перебирал их старые записки друг другу, сохранившиеся со студенчества, Хайтам трахал Сайно. Или Сайно Хайтама? Кавех обхватывает себя руками. Архонты, вот это сейчас действительно неважно. О подробностях лучше вообще не думать. Важнее то, каким он почувствовал себя поруганным, преданным, грязным. Отвергнутым в пользу силуэта с шакальими ушами в ту пору, когда и отвергать, по сути, было нечего.

* * *

Утро начинается тягостно: без тёплой тяжести чужого тела рядом, без перекинутой поверх Кавеха руки, без сопения в затылок или плечо. Кавех кутается в одеяло, натягивая его до самых ушей и думает, всегда ли в их доме было так холодно. Когда он кое-как собирает себя по кускам и усилием воли встаёт, Хайтама уже, конечно же, нет. На кухне его ждут только полупустой кофейник и кастрюля, заглянув в которую Кавех обнаруживает суп. Нет, правда суп, ещё тёплый, — поистрёпанных внутренних ресурсов Кавеха хватает на удивление, когда он подносит ложку ко рту. Суп, сваренный Хайтамом с утра на завтрак, звучит как абсолютно невозможное сочетание, и в иное время Кавех был бы ужасно рад — не столько самому блюду, сколько очевидному знаку внимания к себе. Сегодня это просто одинокий завтрак едва тёплым бульоном, греть который откровенно нет сил. Он пробует работать над несложной частью проекта — чтобы отвлечься, да и просрочить дедлайн из-за личной драмы было бы в высшей степени непрофессионально. Кое-что даже удаётся, но внимание беспощадно скачет: от цифр и линий к поцелуям и объятьям, в которых Хайтам есть, а Кавеха нет. Шаги вернувшегося Хайтама за дверью заставляют его замереть. Кавех всегда встречал Хайтама из Академии с некоторых пор, если сам был дома, — целовал в щёку, помогал раздеться, и Хайтам, обычно любивший бубнить о своей самодостаточности, принимал все ухаживания безропотно. Сегодня ритуал впервые был нарушен, и от этого создавалось ощущение, что весь мир трещит по швам. Кавех разрывается надвое тоже. Одна его половина больше всего на свете хочет выйти, обнять за шею, уткнуться носом в плечо — сначала молча. Выговорить наболевшее, привести все причины того, почему Хайтам дурак, и одну причину того, почему Кавех всё-таки с ним (Кавех его ужасно любит). Вторая половина говорит: если капнуть влагой на чертёж, придётся переделывать. Если посмотреть Хайтаму в глаза, мы умрём от боли. Если не успеть в срок, за проект не удастся выручить ни моры. И в конце концов, где твоё достоинство? Пусть катится к Сайно и делает с ним что хочет. Кавех очень хочет успеть в срок. Свет масляной лампы из-под его двери пробивается ещё долго после полуночи.

* * *

Следующее утро встречает Кавеха падисарами на кухонном столе — нежные фарфоровые лепестки, тонкий ненавязчивый аромат. Кавех такое любит — в отличие от Хайтама, у которого напрочь отсутствует чувство прекрасного и какие-либо эстетические переживания. Но падисары на столе, а Кавех доедает вчерашний суп, невольно ими любуясь. В остальном день повторяет предыдущий — пляшущие перед глазами расчёты, пропущенный обед, шаги вернувшегося Хайтама. Это понемногу становится их новой реальностью, понимает Кавех, и холодеет. Неужели теперь всегда будет вот так? Два постукивания костяшкой в дверь — дробных и аккуратных. — Кавех, — голос у Хайтама невозможно уставший. — Давай поговорим. И, когда Кавех оказывается не в силах выдавить из себя ничего, добавляет: — Пожалуйста. Кавех выглядывает из приоткрывшейся двери осторожно — словно ждёт, что Хайтам встретит его прямо у порога, хмурый и строгий, но тот всего лишь сидит на диване, чуть сутулясь. Притихший, растерянный, печальный. Никогда Кавех не видел его таким. Он осторожно подбирается и садится на диван рядом, не глядя на Хайтама, поджимает колени и обнимает их руками. Воцаряется молчание. — Ты расстроен, — заговаривает Хайтам. Сухая констатация факта — если бы не надтреснутый голос. — Но я не понимаю, почему именно. Объясни. Что мне сделать, чтобы это исправить? — Изобрести машину времени, — вздыхает Кавех в колени. Это совершенно нечестно, что Хайтам такой непривычно шёлковый, — и никогда не спать с Сайно. И любить только меня. — Я бы сделал это, если бы только мог, — отвечает Хайтам совершенно серьёзно. — И я люблю только тебя. И любил. И буду. Кавех морщится, словно от зубной боли. — И тогда любил? — И тогда, — Хайтам прикрывает глаза. — Тогда у тебя была куча друзей и поклонников. У меня не было абсолютно никого. Не думай, что та ссора далась мне просто. Кавех напрягается всем телом — никогда ещё они не вспоминали её. Ту самую ссору, разделившую их дружбу на до и после. — Что ты хочешь сказать? — Что я справлялся как мог, — Кавех не видит, но чувствует каким-то шестым чувством, как у Хайтама на лбу залегает морщинка. — Затыкал дыру внутри хоть кем-то. Сбрасывал напряжение. Вопрос, который не стоит задавать, зреет у Кавеха внутри и всё-таки срывается с языка: — Тебе было хорошо? — Было, — честно признаёт Хайтам. — Но ещё это было как-то неправильно. Поэтому и не продлилось долго. Кавех утыкается лбом в колени и не говорит больше ничего, переваривая услышанное. Стало ли легче? Пока непонятно. Под рёбрами тоскливо щемит — всё-таки, успелось соскучиться по Хайтаму за эти два долгих печальных дня. Хайтам осторожно касается золотой пряди кончиком пальца прежде чем уложить ладонь на голову. — Я хотел сказать, чтобы ты не расстраивался. По возможности, — добавляет он, поглаживая по волосам осторожно и бережно. — Я хотел сказать, что Сайно всего лишь оказался когда-то близко к моему телу. Тебя я впускаю в сердце. Послушай. Он покашливает — будто бы смущённо, как кажется Кавеху. — Как-то раз трое аранар решили пересчитать все звёзды на небе. Они приставили лестницы к небосводу, взяли с собой корзинки и складывали туда подсчитанное, чтобы не сбиться. Времени на это было у них мало — справиться нужно было до рассвета, чтобы вернуть звёзды на место, и солнце могло взойти. Ближе к утру они поняли, что совсем не успевают, и тогда старший аранара… — Ну хватит, — Кавех отирает уголки глаз о ткань домашних штанов. — Прекрати. Прекрати быть таким трогательным. Что это такое вообще? — Одна из старых сказок, которые в детстве мне рассказывала бабушка. Это самое дорогое, что у меня есть. Когда Хайтам придвигается вплотную, Кавех чувствует тепло его тела сквозь ткань одежды. — И ты, — вместе с поцелуем в макушку.

* * *

Свет уличных фонарей — янтарный и чуть дрожащий. Плывущие по площадке около таверны звуки дутара — пронзительные, наполняющие душу нежной тоской. Несколько пар покачиваются в танце, когда Кавех и Хайтам проходят мимо; понимание между ними — хрустальное. Хрупкое. Сделай неловкое движение — размозжишь вдребезги. И наверное, ничего не разбивается именно потому, что оба осторожные и терпеливые как никогда. Кавех тянет Хайтама к площадке и жалобно просит: один танец. Ради меня. Я оттопчу тебе все ноги, говорит Хайтам, прежде чем согласиться. Кончиками пальцев бегло и ласково касается выреза на спине рубашки, чтобы после подхватить под поясницу, и совсем ничего не оттаптывает. Кавех — невиданная роскошь — может на время позволить себе почти ни о чём не беспокоиться, наслаждаясь близостью, музыкой и танцем. — О чём ты так напряжённо думаешь? — шепчет Кавех в ухо, уложив подбородок на чужое плечо. Хайтам качает головой. — Не хочу об этом сейчас. Кавех чувствует, как в животе закручивается тревога, — что такое, ещё один удручающий секрет? — и Хайтам это чувствует тоже, не заставляет больше себя упрашивать. — Архонты, ничего такого. Просто… в Академии виделся с Сайно. Кавех шумно вздыхает и наступает Хайтаму на ногу. — Что он хотел? — Поговорить. С тобой. Обо всей этой истории. Кавех наступает на ногу снова — и на этот раз замечает. — Извини. И что ты сказал? — Что не стоит, — легко пожимает плечами Хайтам — так, чтобы не потревожить Кавеха. — Мы разберёмся с этим сами. И ещё… я думаю, нам не стоит видеть его в ближайшее время. Тебе и мне. От уверенности Хайтама — не «мы должны», не «мы попробуем», а «мы разберёмся» — становится спокойней и легче. — Наверное, не стоит, — соглашается Кавех, помолчав. — Мне нужно снова научиться смотреть на него как на друга. Но… мне так жаль наши общие вечера с вином и картами. Если бы только я умел быть проще. Кавех кисло улыбается. — Ненавижу свою голову иногда. — А я её люблю, — губы аккуратно касаются виска. — Тебе же не нравятся публичные проявления чувств, — Кавех фыркает, но это фырканье довольное донельзя. Хайтам улыбается. Последние ноты ещё звенят в вечернем полумраке. — Зато они нравятся тебе.

* * *

Они долго не становятся близки физически, поглощённые более насущными проблемами, и когда мир в их доме больше не кажется сделанным из хрусталя, Хайтам говорит: хочу сделать тебе хорошо. Кавех не видит причин отказываться. Кровать по настоянию Кавеха куплена новая — всё равно старая, на его скромный взгляд, апофеоз безвкусицы и нелепицы. Здесь ему комфортно и безопасно, здесь нет ниточек, тянущихся в прошлое, от Хайтама к его бывшему любовнику. Здесь Хайтам ласково гладит Кавеха по бедру, а Кавех говорит невпопад: — С Сайно ты тоже делал так? Рука на бедре замирает. — Его тень так и будет стоять между нами? — Просто… — Кавех кусает губу и примирительно трогает пальцами плечо. — Просто ответь. В первый и последний раз. Хайтам вздыхает. — Нет. С Сайно я так не делал. Губы касаются ямки за ухом — мягко и щекотно. — И вот так… Кончиком носа вниз по шее — невесомо зацепить зубами там, где бьётся жилка, и мазнуть по ней языком. — …и вот так… Ладонь проходится по низу живота, ведёт по рёбрам, широко оглаживает грудь и мимолётно задевает соски — ещё не лаской, но её обещанием. — …и вот так тоже. Хайтам опирается на локоть, прижимается лбом ко лбу. Его дыхание тепло оседает у Кавеха на губах. — Ты узнал всё, что хотел? Вместо ответа Кавех позволяет себе зарыться рукой в волосы на затылке, требовательным поцелуем смять губы и не думать больше вообще ни о чём. Когда они, уставшие и разомлевшие, лежат на смятой простыне, в голове у Кавеха пусто-пусто, а он сам весь — удовольствие и мурчащая нежность. Летняя ночь густая и тёплая; в открытое настежь окно видно смоляное небо с мириадами далёких звёзд. — Ещё вопрос, — вспоминает вдруг Кавех, почти уже было задремавший. — Как всё закончилось? В той сказке? — М? — Хайтам лениво и расслабленно приоткрывает один глаз. — В той сказке про аранар, которые считали звёзды. Которые должны были закончить до рассвета, чтобы солнце могло взойти. Так что, солнце взошло? — Конечно. Хайтам притягивает Кавеха к себе за поясницу, целует плечо и обнимает — крепко. Кавех мирно смеживает веки и успевает услышать, прежде чем провалиться в сон: — Солнце всегда восходит.