Benédi

             Хёнджин рад возвращению домой на двухнедельные каникулы по двум причинам. Первая заключала в себе увеличение личного пространства до масштабов собственной комнаты. Джисона он любит, безусловно и искренне, но временами хочется остаться с самим собой. Второй причиной является желание Феликса представиться Уёну и Сану в качестве пары Хёнджина, о чём альфа сообщил заранее перед каникулами, начав подготовку к встрече стоило обоим вернуться в свои отчие дома. Хван был обескуражен, рад и совсем толику в первобытном ужасе. Омега знает свою семью (читать как Уёна), вместе с тем одним Верховным известно, что на уме у папы семейства Хван.              Обустроившись заново в привычном месте, Хёнджин принял ванну с любимыми маслами в надежде расслабиться и настроиться на разговор с родителями, в котором его подспорьем определённо выступит Сан. Папины подколы вкупе с временным сопротивлением придётся переживать усилием воли, коей, благодаря воспитанию, имеется в избытке. Подготовившись к завтраку, принарядившись для настроения и глотнув ровно десять капель небезызвестной настойки валерьяны, омега предстал перед зеркалом в комнате готовым к встрече с кровью родной.              — Завтрак! — слышно звучит с первого этажа.              — Иду!              Дом, в котором Хёнджин провёл своё детство, представляет собой уютный двухэтажный коттедж в стиле шале с использованием камня и натуральной древесины. Уён был несказанно счастлив, когда отец успел урвать землю и дать волю фантазии мужа исполнить мечту детства — собственное жильё для всей семьи. Хёнджин любит это место за возможность в полной мере насладиться одиночеством и предоставленной свободой, однажды обустроить личное место — комнату, в которой омега живёт. Пусть Уён и Сан с самого начала знали, что их ребёнок будет учиться в Училище формата пансионата. Сану было важно, чтобы у каждого омеги его семьи было своё уютное гнёздышко.              — Доброе утро, па, — улыбается Хёнджин, получая поцелуй в макушку, оказываясь в обеденной зоне. Круглый стол в столовой накрыт для завтрака с крутящимся элементом по середине. Напротив окно в пол, что впускает утренние лучи, освещая пространство, а справа располагается диван и камин с плазмой над. — Отец ещё не спустился? — интересуется младший, наливая воды.              — Рано утром вызвали в лабораторию, кажется, Юнги был серьёзен насчёт экспериментов господина Хана. Дедуля в расцвете сил и полон энергии создать новый лосьон для омоложения, — посмеиваясь и разливая в кружки чай, делится Уён. — Садись за стол, сейчас чай подам.              Омеги наслаждаются завтраком под тихий гул последних новостей и Хёнджин по-настоящему осознаёт: он дома. Отсутствие отца за трапезой накладывает определённые коррективы в план по рассказу о визите Феликса, но отступать не в приоритетах младшего Хвана, поэтому, когда с основной частью завтрака окончено и пришло время попробовать папин новый рецепт чая, Хёнджин решает — пора.              — Па, — старший откликается тихим мычанием, увлечённо глядя на экран, а младший прокашливается, безмолвно требуя большего внимания. — Есть разговор, — Уён тут же дёргает голову в сторону сына, и настороженно ставит чашку на стол. Оно и к лучшему.              — Внимательно тебя слушаю, жизнь моя, чем ты хочешь поделиться? — складывая руки на столе.              — Скажу прямо, завтра приедет мой парень для знакомства с вами, его зовут Феликс Ли, — ровно держа осанку и голос, отвечает Хёнджин, внутренне сгорая от волнения. Лишь бы Уён не отреагировал слишком…слишком. Папа славится своей сдержанной натурой на людях, но дома позволяет себе бесноваться и проявляться во всей красе, отчего Хёнджин сходит порой с ума, пока отец умеючи направляет энергию мужа в то или иное, безопасное, русло.              Пауза начинает затягиваться, вместе с продолжающейся передачей, что включил старший ранее, после завтрака и новостей. Борьба взглядов идёт, казалось бы, не на жизнь, а на смерть, но папа удивительный, оттого умеет удивлять.              — Прекрасная новость! — восклицает, взмахивая руками, а Джин дёргается, не успев сдержаться. Бровь младшего ползёт вверх, папа продолжает: — В каком часу ждать? Останется с ночёвкой? Я считаю лучше да, чем нет. Можем постелить у тебя, с тобой, в гостиной или гостевой, как пожелаешь. Одно условие, в честь такого праздника, отправимся в СПА, нужно быть в ударе! — вскакивает старший, и стремительно движется к журнальному столику у дивана, который использует, как свой письменный стол зачастую.              Хёнджин в шоке сравнимом с тем, который могут испытать по пришествии НЛО. Застыв статуей на стуле, пропускает мимо ушей, как старший созванивается с любимым салоном и заказывает процедуры на двоих, после пишет Сану о занятости вечером и просит купить продуктов на неделю, бурча под нос, проверяя список. Хёнджин сам не замечает, как начинает улыбаться, наблюдая за папой, что искренне возмущённо отвечает на звонок уже от отца, и просит не отвлекать от планирования дня, а на все вопросы ответит позже.              Уён удивительный — это факт, который всегда раздражал Хёнджина, поскольку ожидать от него можно чего угодно без всяких гарантий, а его подспорьем всегда был Сан. Однако, в эту самую минуту, мнение по поводу опоры в семье немного смещается в сторону старшего омеги, что возвращается к сыну и, мягко подхватив руку, проникновенно шепчет.              — Волнуешься, жизнь моя?              А глаза источают такой спектр участия, любви и взволнованности новостью о предстоящем знакомстве, что впору задавать этот вопрос ему. Поэтому, ответно мягко накрывая руку родителя на своей, Хёнджин склоняет голову к плечу, улыбаясь по-доброму, и уверенно отвечает.              — Ни капли.       

      §

             Выбор СПА-салона, в котором любит проводить время Уён со своими немногочисленными друзьями крайне шокирующий, как для того, кто ничего, что не включает в себя «роскошь», не приемлет. Но в этом месте работают потрясающие мастера своего дела, и найден кладезь расслабления и массажа был случайно. Посещается регулярно, иногда даже чересчур, но плодами становятся узнаваемость и скидки.              — Уён, дорогой! — омег встречает мистер Нокс, альфа в годах, открывший когда-то это место вместе с покойным мужем и знающий Хёнджина лет с пяти. — Джини, малыш, ты так вырос! — встреча проходит тепло и приятно. Мистер Нокс любит делиться секретами с маленьким омегой, всегда храня пару конфет, что и сейчас достаёт из кармана кардигана, протягивая младшему.              — Благодарю, дядя Нокс, рад встрече, — с удовольствием принимая сладость.              Им предоставляют сменную одежду и халаты, провожая в сауну. Хёнджин всё ещё в неверии от быстрого согласия папы принять Феликса в гостях и ни одного вопроса о подробностях. Вместе с тем это немного тревожит, но под влиянием атмосферы СПА-салона и процедур, Хёнджин просто забывает обо всём, отдаваясь в руки профессионалов, как оказалось зря.              Завершив умывально-купальные процедуры, омеги движутся на парный массаж, где спустя двадцать минут разминания мышц, а в придачу и отключки мозга, папа решается на вопросы.              — Как долго вы встречаетесь? — сквозь вату наслаждения доносится родной голос, не содержа в себе подводных камней для окутанного негой сознания.              — Совсем немного, но знакомы несколько лет, — еле собираясь в кучку для ответа.              — Кого он из себя представляет? — елейно звучит следующий вопрос.              — Отличник, двоюродный брат сына Ли Хоакина, — папа знаком с семейством Ли и определённо знает папу Феликса, поэтому для лучшего представления в какую семью входит альфа, Хёнджин решает пойти с козырей.              — Вот как…тот самый Феликс, — задумчиво отзываются.              Хёнджин и не подозревает о буре внутри родителя, что стараясь не давить, предпринимает попытки узнать больше.              — Какой он? — новое любопытство со стороны старшего не даёт отдаться массажу полностью, отчего Хёнджин чуть приподнимается на локтях, заглядывая в глаза Уёну.              — Па, что за вопросы? Нормальный он. Мне нравится, завтра он приедет, и вы познакомитесь. Вернёмся к массажу? — намекающе дёргая головой в сторону омеги-работника, что понятливо занялся ногами, делая вид, что вообще не тут.              Уён пытливо всматривается в глаза сыну, борясь с собой и в итоге сдаётся, укладываясь на кушетку полностью.              Как правило, в СПА-салоне мистера Нокса подают чай, в качестве завершающей процедуры церемонии заботы о себе. Зал, в котором располагают гостей — небольшая комната с фонтаном, комфортной температурой и удобными креслами. Играющая мелодия призвана закрепить расслабляющий эффект, только вот вздыхающий папа портит всю проделанную работу. Поэтому капитулируя, поставив кружку на столик между собой и родителем, младший начинает.              — Ладно, задавай любые вопросы и после просто подожди Феликса! — даёт добро на утоление интереса.              — Ты должен понимать моё беспокойство, сын, — плохим знаком является «сын», произнесённое твёрдым и строгим тоном. — Вы молоды и горячи, чувства яркие и сильные, а я не готов…              — Па! — взвизгивает, краснея, благо они одни в зале и его смущение дано увидеть лишь одному папе.              — Что? — чуть напугавшись крика.              — Мы даже не це-ло-ва-лись, — сквозь зубы и нагнувшись ближе.              — Оу… — сконфужено звучит и знаменует конец диалога… — Но я могу поделиться советами…              — Нет! — вскочив со стула и скрываясь в раздевалке.              Уён, поджимая губы, улыбается столь сладко и трогательно, что сводит скулы. Его мальчик, его милый маленький мальчик становится взрослым, и покажите того, кого это не может взволновать должным образом, как родителя, что всем сердцем любит своё дитя.             

§

      Привезти в дом Хванов альфу сына вызывается Сан, отреагировав куда сдержаннее, чем Уён, на новость о знакомстве. Отсюда появляется свободное время, чтобы уговорить папу быть чуть менее собой дома и чуть более собой на людях в присутствии Феликса. Уён же корчит рожицы, причитая, что он совершенно точно лучший свёкр на всём белом свете, и скрипуче соглашается не заваливать неловкими вопросами с порога, а дождаться ужина, на что Хёнджин лишь закатывает глаза, потихоньку смиряясь с неизбежным.              Младший успевает предупредить Феликса, о способности его папы быть напористым, но альфа его успокаивает, что умеет себя отстоять, и всенепременно справится ради омеги со всеми трудностями. Видимо за папу Вселенная решила наградить Хёнджина лучшим альфой. Дожидаться подъезда машины к дому было волнительно до скручивающего живота. Феликс действительно нравился Хёнджину, и хотелось бы, чтобы скорое знакомство с родителями укрепило их связь, а не разрушило. Первый парень — звучит всегда несколько ненадёжно и где-то рядом с первой попыткой испечь блины, но надежда умирает последней.              — Приехали, Джини! — кричит Уён с первого этажа, и Хёнджин почти слетает со второго яруса своей комнаты на первый, споткнувшись. Испортить ровность своего носа — последнее, что нужно перед знаменательным событием в жизни. Отряхнувшись от выдуманной пыли, Хван оказывается рядом с папой быстрее, чем успевает осознать себя.              Радует то, что Сан и Феликс выходят из машины, смеясь и перекидываясь фразами, видимо заканчивая начатый диалог по дороге. Ли выглядит опрятно и презентабельно в светлых джинсах и простой белой футболке. Как подросток, но без атрибутов разных поп-культур, что могли бы привести в ужас родителей. Хван нервно перебирает свои пальцы, скручивая и хрустя ими.              — Перестань, всё будет хорошо! Неужто, в нас сомневаешься? — притворно оскорблённо тянет Уён и выходит навстречу гостю первым. — Рад видеть, Феликс, я Хван Уён, папа Джини, — приветливо улыбаясь, знакомится старший.              — Добрый день, мистер Хван…              — Просто Уён, — перебивает омега, и крепко прижимает к себе в объятиях, пока Хёнджин сдерживается от обморока.              — Х-хорошо, — получается сдавлено, потому как сил в стройном теле оказывается больше ожидаемого. — Спасибо, что позволили приехать, — младший кланяется, вкладывая всю искренность в голос.              — Иначе и быть не могло! — отзывается Уён, попутно получая поцелуй от мужа. Пока взрослые отвлекаются друг на друга, Феликс спешит к омеге, нежно улыбаясь и подхватывая его руку, шепчет.              — Привет.              — Привет, — эхом откликается Хёнджин, чуть расслабляясь.              Общими усилиями было решено разместить Феликса у Хёнджина в комнате, чтобы младшим было комфортно, но постелили то на кресле, взглядом намекнув на целомудрие, взращенное воспитанием. Обед прошёл спокойно и весело для всех, кроме Хёнджина, что ждал подвоха в каждом слове от папы и отца, но итогом стал уютный вечер за настольными играми, в процессе которых Феликс неожиданно объединился с Уёном против Сана и Хёнджина. Младший омега ещё не видел настолько искрящихся глаз папы, прижимающего к себе Феликса со словами: «это мой сын!» и никого не волновало, что вообще-то не его. Сан почти до слёз смеялся с выкрутасов мужа, который скакал, изображая загаданную знаменитость, а Феликс натужено пытался угадать; с Хёнджина, что почти обиделся на своего парня за выбор стороны зла, бросив в сердцах: «ты должен был бороться со злом, а не примыкать к нему!»; и с собственных попыток обыграть младшего альфу в покер, к которому перешли, устав от активностей.              — Спасибо, па, — сокровенно шепчет Хёнджин, когда омеги отправляются на кухню приготовить чай, наблюдая за спором отца и Ли как правильнее мухлевать. — Правда, я благодарен, что вы так тепло приняли его, — оборачиваясь на старшего, что замер от удивления, и большими глазами наблюдает за сыном.              — Конечно, жизнь моя, мы же любим тебя, — тепло обнимает и игриво бодает лбом. — А ты не промах, я не сомневался, — подмигивая, — он чудо, — шёпотом в краснеющее ухо.              Уён удивительный и вновь подтвердил свою неординарность, умудрившись покатать сына на эмоциональных качелях не напрягаясь совсем.             

§

      Ужин решили сделать лёгкий, и Сан отвлёк Хёнджина помощью с выбором вина, спустившись вместе в погреб, пока Феликс и Уён готовили салат.              — Поведай мне, мой новый друг, каких намерений ты придерживаешься относительно моего сына? — отвлекая от нарезания помидора, привлекает внимание Феликса Уён, пока сам занимался огурцами. Оба сидят за столом и с удобством готовят блюдо.              Феликс чуть не остаётся без пальца, не ожидая атаки вот так вот в лоб, находясь буквально в ловушке, поскольку ни Хёнджина, ни Сана рядом нет.              — Оу… Серьёзных, я полагаю, — сглаживая атмосферу дёрнувшимся уголком губы в подобии улыбки.              — Полагаешь? — скептично вздёрнув бровь, и даже не поднимая глаз с доски для резки.              — Уверен, — исправляется Феликс.              Уён медленно поднимает глаза на альфу, меняясь в лице. Эмоцию распознать сложно. Убеждённость, что принят папой омеги, возникшая от приятного дня, успокоила бдительность и справиться с испытующими вопросами становится сложно.              — Уверен, — твёрдо повторяет, кивнув для убедительности.              — Прекрасно! — мгновенно источая дружелюбие, вскрикивает Уён, а порывшись в кармане, медленно придвигает что-то ладонью к альфе ближе. — Пусть будет нашей тайной, — заговорщицки подмигивает старший.              Обескураживающий эффект своим поведением Уён умеет производить, тут спорить глупо, но когда ладонь открывает «тайну» в форме квадратика обыкновенного презерватива, Феликс убеждается лично, что Хёнджин не преувеличивал, касательно своего папы, покраснев так, что омега было начал переживать о температуре его тела.              — Мистер Хван!              — Уён!              — Уён! — исправляясь.              — Что здесь происходит? — насторожившись от услышанных криков, спрашивает Хёнджин, появляясь на пороге кухни.              — Ничего криминального, жизнь моя, учу твоего избранника называть меня по имени, — легко отмахивается от сына Уён, возвращаясь к салату.              Сан проходит мимо младшего омеги, позвав за собой к холодильнику. А Хёнджин глазами сверлит Феликса, что низко опустил голову, прикрываясь светлыми волосами, и усердно нарезает помидор, грозившийся превратиться не в кубики, а в пюре под напором.              — Сынок, поставь бутылку в холодильник и достань бокалы, — просит отец, вновь отвлекая омегу.              Хёнджин отворачивается, выполняя просьбу отца и не замечая, как Уён повторно подмигивает младшему альфе, пока тот пытается вернуть подношение, а затем суматошно пряча то в карман джинс.              Ужин, хвала Верховным, проходит спокойно. Родители принимаются рассказывать о собственном знакомстве, плавно переходя к трудностям, с которыми приходилось сталкиваться, и их по-настоящему приятно было слушать. Феликс рассказал и про свою семью и братьев, делясь некоторыми уловками, что использовал, чтобы успокоить младших. Хёнджин позволил себе расслабиться и наслаждаться атмосферой в кругу близких, в глубине души радуясь, что ему достались именно такие родители. Сан и слова плохого не сказал Феликсу, не напугал, избавив от списка стандартных вопросов отца избранника, даже позвал вместе на рыбалку сходить, а Уён возжелал посетить уже семью Ли однажды. Собраться всем вместе и весело провести время, чтобы и дети были заняты собой, и родители смогли познакомиться не в рабочей обстановке. Убрав со стола и попрощавшись на ночь, альфа и омега оказались, наконец, наедине.              Хёнджин провёл экскурсию по комнате, поведав, что с боем выбил второй этаж вместе с отцом у папы, когда строительство только затевалось. А оказалось, что тот противился лишь потому, что был обижен на Сана за какую-то ссору. Над коварством и умением добиваться своего Уёна Феликс смеялся до сорванного голоса. Затем они умылись и, переодевшись в пижамы, улеглись на постель. На одно из дней рождений Хёнджину подарили проектор с ночным небом, который омега включил, и оба наслаждались тишиной, обществом друг друга и искусственными звёздами.              — Хёнджин, — поворачиваясь на бок, лицом к омеге, зовёт Феликс.              — М? — копируя позу альфы.              — Я рад, что провёл этот день с тобой и твоей семьёй, — осторожно касаясь щеки омеги.              — Я тоже, — шепчет в ответ, глядя прямо в глаза Ли.              Феликс ощущает свербящее чувство счастья в душе, и сердце сладко щемит при взгляде в тёмные глаза Хёнджина, что такой уютный, домашний и расслабленный лежит рядом. Омега стал дорог ему уже давно. Стоило увидеть статного маговека на йоге, куда Ли решил сходить по настоянию папы, так и пропал в добром, ласковом и очень гордом омеге, что принял в ряды своих друзей. А теперь, будучи парой Хёнджина, Феликс поверить не может, что чувства взаимны. Послевкусие от встречи и совместно проведённого времени отдаёт теплом с привкусом сладкой пудры поверх румяного пончика. Хёнджин вызывает трепет внутри альфы, и это чувство хочется запечатлеть.              Феликс, оглаживая взглядом умиротворённое лицо омеги, на которое попадает свет проектора, отражая звёзды в плавном танце, всё чётче осознаёт, что влюбляется сильнее. В Хване заключается то, что восхищает альфу, а главное сам Хёнджин вызывает чувства сравнимые с душевным подъёмом. Нет затмевающей рассудок одержимости, но совершенно точно присутствует ощущение единства. Общие цели и взгляды на жизнь, ценности и уважение друг к другу, которое гораздо важнее и нужнее, чем слепая страсть.              Мягко прикоснувшись к подбородку, альфа приподнимает голову Хёнджина, и тянется вперёд, нежно накрывая губы омеги своими. Сердца обоих замирают с дрожащим, едва заметным, дыханием, касанием пера ощущавшимся на щеках. Хван распахивает глаза в осознании случившегося, а стоит Феликсу чуть повернуть голову и напористее прижаться, те сами закрываются, позволяя насладиться первым в жизни поцелуем.              Альфа был бережен, и не напирает сверх меры, чувственно перебирая мягкие губы Хёнджина, что в том же темпе отвечает. Омега прижимает свои руки к груди, где рёбра тянет от ритма разошедшегося органа. Всё тело мелко вибрирует от происходящего, и хочется глупо улыбаться или визжать от радости. Вместе с тем мгновение будто останавливается, стирая всё за пределами постели, в которой двое признаются в любви друг другу через прикосновения губ.              Феликс трепетно оглаживает щёку омеги, отмечая шелковистость кожи. Нужда прижать Хвана теснее придаёт смелости и Ли перемещается ближе, нависая над омегой. Хёнджин ложится на спину, находя место рукам на груди альфы, и тонко скулит в поцелуй, от чего у обоих пробегаются табуном мурашки по коже. Альфа переносит вес на локти, расположив те у головы омеги, и лижет языком нижнюю губу, как бы спрашивая разрешения, что Хёнджин даёт, разомкнув губы, совершенно растворяясь в моменте.              Когда языки сталкиваются в медленном темпе, изучая друг друга, Феликс, не сдержавшись, стонет приглушённо, накрывая руку Хёнджина у своего сердца и переплетая пальцы. Феромоны обоих вырываются наружу, и в комнате пестрят жёлтые и голубые частички, словно подыгрывая звёздам проецируемым ночником. Поцелуй напоминает осторожные шаги в нечто новое, неизвестное, но до сведённого живота желанное. Дыхание сбивается, тело зудит от предвкушения дальнейших действий, и Феликс до предела взбудоражен тем, что ему позволяют и открываются с этой стороны.              Воздуха стремительно не хватает, кислород заменяет смесь ароматов цитрусовых и озона. Ли, чередой коротких поцелуев, спускается к шее. Покусывая, засасывая кожу до лёгких покраснений, Феликс заставляет задыхаться омегу и сам сходит с ума от жара тела под собой. Руки Хёнджина безвольно соскальзывают на постель, и намертво хватаются за простынь, комкая ту в кулаках. Ли распаляется сильнее, задрав пижамную рубашку омеги, оставляет мокрую дорожку на правом соске и дразняще дует на него, наслаждаясь срывающимися стонами и дрожью, запущенной своими действиями.              Хёнджин сгорает, пылая в буре эмоций, испытываемых сейчас. Мысли испаряются, и важными остаются только губы и зубы, терзающие тело. Феликс ласкает рёбра, гладит бока, постепенно приближаясь к кромке спальных брюк, а Хван сжимает альфу по бокам бёдрами, подтянув ноги к себе. Мягкий живот особенно приятно сводит судорогой от покусываний и Феликс играючи отстраняется, чтобы уловить движение за собой. Омега неосознанно льнёт к альфе, желая получить больше.              — Я могу? — коснувшись резинки брюк, шелестящим шёпотом уточняет Феликс, в ответ получая серию кивков и стеклянный взгляд, заплывший от удовольствия. Хёнджин горит, опалённый вниманием и ласками от альфы.              Сняв одежду, Ли задерживается, запоминая вид перед собой. Хёнджин растрёпан, прерывисто дышит, глядя в ответ с толикой стыда и паники. Феликс нежно улыбается, оглаживая стройные ноги, расслабляя свою пару с целью успокоить и заверить, что всё в порядке.              — Всё хорошо, я не зайду далеко, обещаю, — трепетно целуя в коленки и ласково проводя рукой по бедру к паху.              Член омеги сочится смазкой и налит кровью, требуя внимания и разрядки. Феликс склоняется к нему, на пробу прикасаясь языком и улавливая, как Хёнджин шипит еле слышно. Чувствительный, податливый и совершенно открытый. Пленительный. Слюна, скопившаяся во рту, позволяет сгладить скольжение при погружении органа в рот, и Феликс напрягается, впервые проворачивая такое, но стон, сорвавшийся с губ омеги, звучит наградой и поощрением для продолжения. Гортанный, несдержанный и насквозь нуждающийся. Кровь в ушах грохочет, собственное тело двигается по наитию, гонимое жаждой испытать новый опыт и подарить наслаждение дорогому сердцу маговеку. Хёнджин распадается на части, окружённый запахом мандаринов, что скопился на стенках горла, перекрывая омежий — запах озона.              Ли медленно двигает головой, стимулируя член и привыкая к новым ощущениям. У самого почти болит от возбуждения, но прикасаться к себе не хочется. Полностью сосредоточившись на удовольствии Хёнджина, Феликс помогает себе рукой, а вторую уводит вверх, оглаживая омегу. Рубашка гармошкой собирается у горла Хвана, что позволяется Ли с нажимом провести от шеи до лобка, чувствуя, как Хёнджин выгибается на встречу прикосновениям.              Уши ласкают тонкое мычание и поскуливание Хёнджина, что пытается заглушить себя ладонью. В глазах пляшут белые точки под зажмуренными веками. Температура подскакивает на пару градусов выше положенного, и становится душно. Ухватившись за руку Ли, Хёнджин подтягивает её к своему горлу и надавливает. Феликс понимает, чего хочет омега и сжимает пальцы на тонкой шее, удивляясь, как Хван дёргается особенно сильно и кричит, вскинув бёдра, кончая. Сперма брызгает в рот, а омега, глубоко вдохнув замирает, переживая оргазм. Ли поднимает голову, вглядываясь в вид перед собой, и пропадает полностью. Хёнджин, распахнув рот в немом стоне, запрокинул голову назад и оторвался лопатками от кровати. Покрасневший, с рукой альфы на шее, крепко держа её своими ладонями до сведённых пальцев, тёмные пряди ореолом раскинулись по подушке под головой, а вокруг Хвана мерцают звёзды с вкраплениями жёлтого и голубого, словно млечный путь раскрасили цветами феромонов. Омега выглядит потрясающе горячо, возбуждающе, волнующе и уязвимо в своём доверии к Ли, что приходится сильно сжать себя, чтобы не кончить лишь от захватывающей дух картины.              Феликс медленно подползает к Хёнджину, нависая над ним, опираясь локтём в подушку, и заботливо убирает прилипшие ко лбу пряди.              — Как ты? — участливо интересуется в тишине.              — На нашу целомудренность зря надеялись, — сыто и довольно улыбаясь. Через минуту, всё ещё находясь в прострации от пережитого, Хёнджин тычется в шею альфы, целуя вслепую. Омега сворачивается клубком под боком альфы и засыпает.              — Спокойной ночи, Хёнджин, — ласково шепчет в копну мягких волос Феликс, обнимая и наблюдая за угасающими крупицами жёлтого и голубого.             

§

      «– Минхо опасен»              Со звонким жужжанием шуруп разрезает поверхность слоёв дерева, накрепко соединяя доску гипсокартона и балку.              «– Минхо не стабилен»              Рука тянется за молотком, чтобы вбить гвоздь и установить калитку для разграничения пространства вольера, что строится пару часов к ряду.              «– Минхо способен причинить вред.       — Вы его совсем не знаете. Зачем вы говорите подобное?       — Его вырастил — Я.»              Сравним ли риск травмы при работе строительными инструментами с риском тесных отношений с маговеком? Монотонный стук ударов железа о железо отвлекает от действительности, даёт возможность уйти в размышления, которых вновь навалилось с лихвой. Работа физическая спорится, позволяя сосредоточиться на мысленной. Сегодня Минхо чуть опоздает, возжелав обговорить с отцом тревожащее, о чём сообщил Джисону в поздней переписке. Омега отнюдь против не был, в связи с возникшей необходимостью побыть наедине с собой.              Разговор с Чонсоком определённо вышел занимательным, напряжённым, непонятным и путающим, пошатнув все только-только сформировавшиеся убеждения о Минхо. Отчего в новых, основанных на поступках, мнениях так легко усомниться? Правильно ли это? Одному справиться с путаницей в чувствах и на душе тяжело. Друга, уехавшего лишь вчера, стало вдруг отчаянно не хватать, что ощущается неподъёмным камнем, проглоченным незаметно. Вместе с тем, возникшее сопротивление к вере словам Чонсока ярким огнём горит внутри, противясь разрушению положительного впечатления об альфе. Джисон привык верить фактам, которые видит или находит логичными сам. Более того, Джисон дал обещание, что доверится Минхо и нарушать его не намерен.              Минхо не опасен для него. Минхо стабилен и заботлив, чу̀ток в своих действиях и высказываниях, прозрачных и понятных для омеги.              Звон упавшей лопаты, чья рукоять обвёрнута жестяным пластом, выводит из транса, результатом погружения в который становится решение поговорить с Минхо открыто и выяснить, что могло случиться между сыном и папой, приведя к таким отношениям. Омега наивно полагал — все дети и родители дружны, и связь их крепка. Былой уверенности в этом не стало. Будет ли диалог ошибкой, предстоит выяснить со временем.             

§

             Минхо раздражённо вышагивает по комнате общежития, выделенной его родителям. Чонсок с утра отправился на разговор к директору, обсуждать успеваемость сына, чем выбесил до скрежета зубов. На дворе осень и каникулы, экзамены прошли, какие разговоры об успеваемости?! Тем более от того, кто редко интересовался жизнью сына в целом на протяжении шести лет? Альфа любит своего папу, как умеет, но после случившегося с Сехуном они отдалились сильнее, чем кто-то мог предположить, сильнее чем когда-либо и вряд ли хоть один маговек во всём мире был способен это исправить. Выходка старшего будто откинула в прошлое, заставляя окунуться в ужас, что пришлось пережить однажды. Страх вновь поднял голову и, постепенно подбираясь ближе, стремится задушить Минхо в своих объятиях. Говорят, самая тяжёлая борьба — с самим собой. Ли, казалось, только начал справляться и позволил себе поверить, что с Джисоном обязательно всё получится, как появляется папа с его идеями, и Минхо вновь чувствует, что контроль ускользает. Было плохой идеей пускать всё на самотёк и доверяться Чонсоку.              В этой ситуации отчаянно хочется поговорить с отцом и выяснить какого чёрта оба родителя устроили.              — Сын, — Минхо не замечает открывшейся двери и вошедшего Хоакина, медленно приближающегося к сыну, расхаживающего у окна, пребывая в своих размышлениях, — ты хотел поговорить.              Хоакин всегда был и является поддержкой и надёжной опорой Минхо. Старший альфа представал примером для подражания во всём, начиная с поведения и мыслей, заканчивая отношением к другим маговекам. В данную секунду, возникшая после тренировки, трещина, с привкусом горечи разочарования в эталоне, грозилась разрушить многолетнее доверие и близость между сыном и отцом. Хоакин это прекрасно понимает, посему сев на край кровати лицом к сыну, жестом даёт понять, что открыт для обсуждения всего волнующего.              — Я готов с тобой поговорить о случившемся, — прямо глядя на сына, не сдвинувшегося со своего места.              Расстояние между ними отчётливо сквозит нарастающим холодом, грозившимся заморозить и разбить.              — Ох, — ядовито вылетает из горла Минхо, — готов? Неужели? А предупредить заранее о фокусе сумасшедшего ты готов не был?! — альфа рассержен, о чём свидетельствует закрытая поза и стиснутые зубы.              — Во-первых, прошу так не отзываться о родном папе, а во-вторых мы обязаны были проверить тебя. Это было возможно сделать только так, не причиняя ощутимого и физического вреда Джисону, — стальному терпению и выдержке Хоакина Минхо может только завидовать. Пожалуй, это единственное, что сильно различало всегда сдержанного старшего и горячего по натуре младшего.                    — Не причиняя ощутимого и физического вреда? — сильнее распаляясь, вскидывает руки Минхо. — Вы влезли в его личное пространство, в его голову, в воспоминания! Не спросив об этом перед тренировкой ни его, ни меня!              — Ты бы не позволил, — всё ещё сохраняя спокойствие и сложив руки на коленях перед собой в замок.              — Именно! Потому что вы не имели никакого права так поступать с ним! А ты должен был предотвратить идею Чонсока, — тыча в отца пальцем.              — Ты считаешь, что был риск твоей вспышки? — подводит к главному Хоакин, склоняя голову к плечу и внимательно осматривая сына.              — Я… — вся спесь и весь запал сыпятся прахом на глазах. Ли отворачивается от отца, глядя на лужайку, что было видно из окна, но совершенно её не видя. Перед глазами всё застилает пелена, что противно жжёт в глазах и мерзкое покалывание в носу накаляет расшатанные нервы только сильнее. — Вы не имели никакого права, — непреложной истинной твердит, — вы поступили с ним также, как с… — ком застревает в глотке, не давая договорить и Минхо замолкает, сжимая руки в кулаки, стараясь держаться.              Осознание того, что отец допустил вторжение в голову Джисона Чонсоком намеренно, чтобы проверить его, обрушивается снежной лавиной и множеством осознаний. Он вырос, он смог сдержаться в тот вечер, а не бездумно броситься защищать. Риск навредить Джисону и собственный враг в лице страха повторения ситуации с Сехуном, в этот раз сыграли на руку, позволив сосредоточиться и поступить обдумано. Это правда, но тем не менее, играть на трагедии в жизни собственного ребёнка — бесчувственно и жестоко.              — Именно, сын, не имели права, и не поступили в точности также, — мягко произносит Хоакин, догадываясь, что сын обдумывает сказанное, вставая с постели. — Единственная твоя проблема собственный страх повторения несчастного…              — Не называй это так. Это была моя… — резко оборачиваясь, с вселенской болью на дне зрачков.              — Не твоя вина, Минхо, — сочувствующе заламывая брови, перебивает Хоакин. В глазах отца плескалось море сопереживания и мольбы поверить словам спустя столько лет. — Тебе необходимо простить себя и Чонсока, чтобы двигаться дальше. В том числе во благо ваших отношений с Джисоном, — осторожно прикасаясь к ладоням младшего и заключая те в своих. Ответом ему служит молчание, сломленный взгляд сына и тихие шаги, уносящие родную душу и тепло от прикосновения их ладоней.             

§

      Минхо мечется раненным зверем внутри, слепо сбегая от отца. Слышать слова утешения и фантомно ощущать жалеющий взгляд Хоакина — сдавливает внутренности. От этого уже тошнит, он не для того уехал в Училище, чтобы вновь сталкиваться с таким отношением. Хочется унести ноги, исчезнуть, заглушить назойливый голос в голове твердящий не верить отцу. Он виноват, он был тем, кто испортил жизнь омеге, он был невыносимым ребёнком, из-за которого Чонсок сошёл с ума, и он — причина трудностей, с которыми пришлось справляться отцу в одиночку для сохранения семьи.              Быстрый шаг переходит в бег, сквозь размытую картинку впереди. Альфа перебирает ногами, задыхаясь. Горло жжёт, тело сводит от напряжения, а руки трясутся. Феромоны то и дело сверкающей вспышкой возникают над головой и вокруг ладоней. Шум в ушах не позволяет расслышать голосов немногочисленных студентов, что остались в Училище на каникулы. Магия внутри беснуется, требуя выхода для защиты своего маговека. Лишь одно было не понятно: как защититься от самого себя?              Резкая боль в плече, вкупе с глухим ударом позволяют наконец окунуться в спасительную тьму, что прерывает поток бессмысленных обвинений в свой адрес. Слухом удаётся уловить знакомый вскрик, а кожей почувствовать тепло нужных рук.              Джисон почти заканчивает работу на сегодня в амбаре, когда снаружи раздаются громкие возмущения нескольких ребят, которые идут с занятий по стрельбе. Как правило, в это время они как раз заканчивают. Необходимость выгрести мусор за пределы помещения, вынуждает уставшего омегу подняться с пятиминутного отдыха на мягком сене и выглянуть наружу, когда на расстоянии вытянутой руки от него в дверь врезается Минхо и сваливается на землю навзничь.              Паника, охватившая в эту же секунду, отключает мозг на мгновение, а в следующее Хан будто со стороны слышит свой крик и видит, как хватается за альфу, пытаясь его растормошить.               — Минхо?! Минхо! — Джисон ощупывает тело старшего на предмет увечий и, не обнаружив те, успокаивается. Нужно что-то предпринять. Как бы поступил Минхо? Откуда он бежал? Что, чёрт возьми, случилось?!              Решив для начала затащить альфу внутрь, Хан подтягивает альфу за плечи поудобнее и волочит бессознательного Ли в амбар, укладывая на сено. Послушав сердцебиение и проверив голову, прикидывает, что тот в обмороке. Джисон бросается к бутылке воды, что брал с собой с утра, а обернувшись его ноги почти подкашиваются. Перед телом Ли стоит стена из феромонов, часть которых тянется к рукам омеги. Вздрогнув от скорее видимых, чем осязаемых касаний к себе, понимает, что те зовут его назад к старшему. Осторожно ступая за частицами, Хан опускается возле Минхо, провожая взглядом крупицы, что вернулись в выстроенную вокруг них стену. Что-то вроде щита мелко вибрирует и гудит едва слышно, укрывая пару собой и Джисон пребывая в шоке, открывает бутылку с водой, надеясь привести в чувства Минхо.              — Что за… — недоумевая абсолютно, Хан брызгает на лицо старшего и убирает пластик в сторону. — Хо, — склоняясь ближе и похлопывая по щекам. — Минхо, эй!              Старший болезненно стонет и хмурится, позволив Хану выдохнуть с облегчением.              — Это Джисон, Минхо, очнись, — оглаживая руками горящие щёки и стараясь поймать бегающий взгляд из-под ресниц. — Слышишь?              — Мгх, — Ли не осознаёт где находится, но отчего-то голос и прикосновения приятны. Их не хочется оттолкнуть или попросить зовущего заткнуться. Во сне было спокойно, хорошо. Зачем его разбудили?              — Хо, ты меня напугал, — Джисон перемещает плечи старшего к себе на колени, и обнимает за голову, прижимая ту к груди, губами нежно касаясь лба. Сердце колотится с бешеной скоростью. Адреналин отступает, открывая место для маневрирования испуга за альфу и не понимания, что могло случиться, чтобы Минхо был в таком состоянии. Магия альфы будто вообще не ощущается, спокойно себе дремля в теле, пока сам маговек чуть ли не при смерти.              Хан начинает покачиваться с Ли на руках и мурчать что-то успокаивающее, не до конца понимая для себя или для него, но это срабатывает и спустя некоторое время, рука альфы накрывает омежью, покоящуюся на груди старшего.              — Кв-квоккс, — хрипит Минхо, — поговорим?              — Дурак, — сверкая слезами в глазах и треснуто улыбаясь.             

§