Benédi

             Психика располагает собственными способами для защиты. Часть из них направлена на стирание или изменение воспоминаний, часть из них не позволяет воспринимать ситуацию таковой, какая она есть на самом деле. Проблематика подобного рода защиты заключается в том, что последствия травмы, без достоверной о ней информации, пережить тяжело.              — Вы держали Минхо всё это время в неведении?! — на грани истерики бросает Джисон в лицо Чонсока.              Это он говорит сразу после истории о Сехуне, омеге, пострадавшему от рук Минхо. Как считал альфа всё время. Это он говорит сразу после того, как первая волна истерики почти схлынула, волна душераздирающей истерики от новости о том, что Минхо исчез.             

§

      Минхо дрожит, словно его бьёт сильный озноб, и они оба находятся на вершине заснеженной горы под порывами безжалостного ветра. Джисон смог успокоить достаточно, чтобы альфа пришёл в себя, парни расположились прямо в амбаре, в окружении частично исправленной разрухи, что умудрился организовать Хан. Омега успел починить значительную часть планируемого и во многом — благодаря Ли, что помогал вчера. Сегодня же они оба сидят на куче сена, и Джисон смирно ожидает истории о личной трагедии в жизни маговека, что незаметно стал близок ровно настолько, чтобы можно было ощутить чужую боль, как свою физически.              — Он мне так открыто доверял… — сипит альфа. — Нам было пять, когда мы встретились и он стал первым чужим маговеком, кому я не причинил боли неосознанно…не до того…момента, — голос Минхо слабый и ломкий, Хан видит, что говорить об этом трудно, пусть и прошло уже некоторое время, но Ли продолжает. — Мы играли, после очередного опыта папы надо мной. Они с отцом были уверены, что с появлением Сехуна я стану лучше справляться и папа ужесточил мои тренировки, а потом… Я пришёл к нему в гости и… Мы просто играли, смеялись, Сехун показывал новые книги, он обожал…обожает читать, и я почувствовал такой прилив радости и восторга, что…просто взорвался, — сглатывая ком, что перекрыл дыхательные пути, — его отбросило, он сильно ударился об стену, моя магия словно взбесилась и тянула из него энергию, словно была оголодавшей. Я никогда не видел такой вспышки. Когда я грохнулся в обморок от избытка сил, что вливались в меня от Сехуна, очнулся спустя три дня, и мне сказали, что он калека, но жив. Я так и не смог к нему прийти и извиниться, — Минхо сжался в комок, подтянув к себе колени и обхватив их руками, с силой сжимая кулаки. Взгляд отрешённый, а глаза слезятся от влаги в них, что стекает по щекам самостоятельно. Ли словно и не замечает, что плачет. Джисон прижимается ближе, стараясь хотя бы часть боли разделить, но Минхо, уткнувшись лбом в ноги, глухо всхлипывает.              — Ты…              — Не надо… — приглушённо и с нотками зарождающегося раздражения. Он устал слышать эти слова.              — Я хотел сказать, что ты имеешь право чувствовать боль и сожаление, но не имеешь права себя хоронить, — мягко продолжает Джисон, надеясь, что его правильно поймут.              Минхо замирает на секунду, переваривая услышанное, а затем поднимает голову, недоумённо глядя на омегу. И лицо, взгляд, мимика — всё отражает внутреннюю усталость, длительную, выматывающую, острую, вросшую в альфу боль, с которой он старается бороться, жить, игнорировать, чтобы раз за разом к ней возвращаться проигравшим и измученным.              — Что?..              — Ты был ребёнком, Минхо…              — Я сбежал в Училище, чтобы была веская причина не видеться, и мне было одиннадцать, — хмурясь, протестует Ли.              — Ты справлялся, как умел тогда, — Джисон старался не давить, сохранять спокойствие, чтобы Минхо не воспринял его попытку утешить агрессивно. — Ты чуткий, добрый маговек, ты не сделал ничего плохого намеренно, я твёрдо в этом уверен, несмотря на то, как всё случилось. Мне жаль, что тебе пришлось пережить подобное, — Хан ласково гладит по спине альфу, чувствуя, как его тело расслабляется постепенно и медленно.              — Мы дружили с пяти, мне так жаль… — вновь всхлипнув, Минхо приникает к шее Джисона, тихо сотрясаясь в плаче, а Хан лишь шепчет, что он не один.              Джисону было по-настоящему больно за Минхо, он искренне погрузился в историю альфы, сопереживая, насколько позволяла широта собственной сердечности. Он представить не мог, что чувствовал все эти годы Ли, находясь под гнётом собственных мыслей о вине, за ситуацию, произошедшую в детстве. А вспоминая собственное отношение по началу к альфе, омегу передёргивало. Он был так слеп и не желал понимать, что есть вероятность существования причин подобного поведения Минхо. От этого тошнота поднималась по пищеводу, душа своими зловониями и горечью.              — Я благодарен, что ты решил поделиться со мной своими переживаниями, Минхо, правда, я ценю это, — уже покинув амбар и вернув ключ на законное место, Джисон решил, что важно не держать в себе, как говорится, а участливо подходить к отношениям, будь то дружеские или романтические. Они остановились у комнаты Хана, держась за руки и немного ими качая из стороны в сторону. — Зайдёшь? У меня есть газировка и снеки, заначка Хёнджина на чёрный день, — заискивающе подмигивая, предлагает омега.              Минхо мягко, хрипловато посмеивается, оглаживая пухлую щёку Джисона, и смотрит с таким щемящим сердце теплом, что хочется скулить.              — Зайду, Хёнджин нам головы не открутит? — справедливо интересуется альфа, проходя в комнату.              — Не, он понимающий, временами… — неуверенно хохоча, — Садись, — Джисон достаёт коробку из-под обуви, что спрятана под кроватью Хвана, в которой обычно омеги хранят вкусности на экстренный случай посиделок и пару банок сладкой газировки из мини-холодильника.              Они уютно размещаются на кровати Джисона, вкушая дары пищевой промышленности, и болтают о всякой ерунде до поздней ночи. Ли тискает Джисона в своих руках и благодарит за понимание и принятие, целуя чувственно и мягко, словно омега хрупкий, подобно хрусталю. Хан шутит, бесконечно взмахивая руками, и воинственно отвоёвывает место у стены, чтобы не свалиться ночью с постели, а Минхо хватается за живот от вида нахохлившегося Джисона. Они обсуждают дальнейшие планы, делясь мыслями по поводу своей специализации, на что Хан уверенно объявляет, что будет зельеваром и врачевателем (зря он, что ли, поступал сюда?), а Минхо удивляет:              — Я решил пойти на целителя, — комкая край футболки в пальцах.              — Целитель? Целитель энергий? — вылупляясь на альфу и почти визжа.              — Ага, — неуверенно усмехаясь, — почему такая реакция? — а стоит поднять глаза на омегу, Минхо давится воздухом от отразившегося восхищения в глазах Джисона. Младший немедленно вскакивает с кровати и достаёт толстый том о целителях энергий, что умеют восстанавливать потоки магии в теле маговека.              — Я столько читал! Это безумно интересно и…сложно, — поникает на секунду Джисон, но тут же приободряется, трясёт плечами и уверенно выдаёт: — Но у тебя точно получится! Я этого не говорил, но ты умён, как…как… — задумчиво кривя лицо и прикладывая палец к губам, — как и подобает быть умным моему сопернику!              Минхо открыто хохочет и заваливает Джисона на спину, начиная щекотать, наслаждаясь его звонким, прерывающимся на просьбы прекратить, смехом. В конце концов, Минхо засыпает, уткнувшись в грудную клетку Хана, и омега ещё какое-то время невесомо перебирает его волосы на затылке, задумываясь над тем, как мог бы помочь преодолеть трудности, с которыми Минхо сражается каждый день. Вот только он не был готов к тому, что ему самому предстоит сразиться с собственными демонами.             

§

      — О чём ты говорил с Джисоном?              Проснувшись с восходом солнца, Минхо решил, что с него хватит страданий. Шесть лет он съедал себя заживо, не сближался с людьми больше, чем того требует ситуация, чтобы не произошло повторения ситуации с Сехуном, отталкивал семью, по возможности. Рядом были только Феликс и Сынмин, временами отвлекая от полного одиночества. Друзья из родного города, бросившие надежды на былую крепкую дружбу, поддерживали издалека, присылая письма и напоминая о себе сообщениями в социальных сетях. Минхо был мил и доброжелателен, но чётко давал понять — как раньше не будет. С появлением Джисона жизнь поменялась удивительно незаметно и на все сто восемьдесят. Поразительно, как один маленький маговек может перевернуть всего тебя с ног на голову. Практика с родителями подтолкнула к пониманию, что он действительно может достойно сдерживать свои вспышки, даже сблизившись с кем-то, а значит, он буквально в руках держит шанс на здоровую, счастливую жизнь без страха навредить. Оставался один не закрытый вопрос, что терзал не хуже вины.              Чонсок нашёлся у ивы, что трепетно любят Хёнджин и Джисон. Минхо уверенно подходит к родителю, чтобы раз и навсегда решить их проблемы в отношениях по-взрослому.              — О чём ты, дитя моё? — Чонсок стоит перед озером, не оборачиваясь на сына, и смотрит на гладь воды, сложив руки за спиной. Осанка, как всегда, благородная, волосы, собраны в низкий хвост, а одежда…дорожная.              — Ты уезжаешь? — настороженно осматривая наряд омеги.              — На какой из двух вопросов ты желаешь больше услышать ответ? — голос папы добавляет подозрений к чему-то нехорошему, и Минхо хмурится, начиная уставать от игр родителя.              — Пап, я хотел поговорить спокойно и по-маговечески, прошу, прекрати свои… — неопределённо взмахивая руками в воздухе.              — Ах, вот как, — Чонсок вальяжно оборачивается, оглядывая сына с ног до головы, и его взгляд пробирает до самых костей. — Тогда я любезно поведаю тебе о своём вчерашнем дне, — омега складывает руки на груди, вздёргивая подбородок, и выглядит пугающе надменно, словно они не родственники, а Минхо провинившийся неуч, что пришёл просить об одолжении. — Я ездил в нашу прекрасную столицу, узнать последние новости, мой драгоценный, и они меня не порадовали, — чуть прищуривая раскосые глаза.              Минхо начинает потряхивать. Почему взрослые бывают такими невыносимыми и нельзя просто сразу сказать в чём дело?              — Что же тебя расстроило? — подыгрывая, спрашивает Минхо, уже жалея, что вообще подошёл.              — Сехуну становится хуже, — огорошивает Чонсок ледяным тоном. Ни грамма эмоции, ни грамма сочувствия или внимания к ране на душе сына, что пытается залечить её долгие шесть лет.              — П-прости? — отступая на шаг назад, сипит Минхо.              — Сехуну. Становится. Хуже, — повторяет, чеканя слова, словно робот.              Ли задыхается мгновенно. Горло и лёгкие стягивает острыми шипами паника. Он поверить не может, что это правда и Чонсок ему сейчас не врёт, но бесстрастное лицо старшего не даёт сомнению прорасти и укрепиться.              — Твой мальчишка, — презрительно выплёвывает Чонсок, — загибается, дитя моё, — добивает папа, с ласковой и около радостной улыбкой. С такой сообщают о давно желаемом, но утратившем надежды на исполнение. С такой не сообщают подобного рода новости. Не собственному ребёнку, у которого от услышанного земля уходит из-под ног и Чонсок прекрасно осведомлён о душевном состоянии Минхо.              Минхо отшатывается, как от хлёсткой пощёчины, безумными глазами таращась на Чонсока, что, притворно не обращая внимания на разваливающегося сына, дополняет:              — А Джисону я ничего такого не сказал, лишь предупредил маленького, очаровательного ребёнка, что моё порождение может быть для него опасно, — разворачиваясь спиной, завершает разговор родитель, пока Минхо срывается в свою комнату, с единственной целью — успеть.              Семья — потрясающее явление. Группа людей образовывается стихийно, скованная узами родства от двух представителей зрелых и готовых к потомству маговеков. Эти взрослые и зрелые даруют жизнь новому живому существу, воспитывают его, вкладывая силы и время, любовно взращивая. Только вот незадача, именно они же могут стать твоей личной погибелью, даруя больную любовь, что с нежной улыбкой топит в болоте из водоворота событий, что придётся пережить любой ценой.             

§

      Джисон просыпается по будильнику, радостно отмечая, что прекрасно выспался. Сладко потягивается, скидывая остатки сна, и шарит по…пустой постели. Глаза открываются в ту же секунду, и Хан выключает истошно кричащий рингтон для пробуждения, потеряно осматриваясь. Он чётко помнит, что Минхо уснул первым и не уходил в свою комнату (они когда-нибудь схватят по шапке за такие выкрутасы, ей-богу), а значит должен быть здесь. Омега медленно поднимается, разминая конечности, но звуков в комнате, помимо воспроизводимых Ханом, нет. Тогда он берёт телефон, проверяя уведомления, и их отсутствие тоже начинает настораживать. Минхо был разбитым вчера — это верно, однако засыпал с улыбкой, что вызывал Джисон своим поведением. Что могло случиться?              Что-то случилось?              Следуя заповедям Хёнджина, Джисон не спешит поддаваться панике, а собирается на отработку, размышляя о том, что возможно Ли просто раньше проснулся и, не желая будить омегу, ушёл к себе, чтобы потом встретиться в амбаре. Придерживаясь именно этого мнения, Хан собирается, завтракает и отправляется за ключом к сторожу, что удивлённо осмотрев ученика с ног до головы (как будто Джисон первый день ключ берёт, ну право слово), освещает причину своего вытянутого лица:              — Так ещё утром, мистер Ли Чонсок забрал ключ под свою ответственность и с рабочими двинулся туда, — почёсывая затылок.              Джисон смотрит с минуту на худосочного мужчину, что с начала времён охраняет их покой в Училище и глупо переспрашивает:              — А?              — Чего «а»? Забрали ключ, говорю, Джисон, иди сам проверь! — подгоняет замершего ученика сторож, подпихивая под спину.              Хана охватывает беспокойство и, сбивчиво поблагодарив, он устремляется к постройке, в которой ему предстояло работать. Мысли ворохом сваливаются на голову, одна другой странней и он совершенно перестаёт понимать происходящее, когда видит группу взрослых, поджарых мужчин, что заканчивают ремонт амбара, а Чонсок раздаёт последние команды, расплачиваясь, по всей видимости, с бригадиром этой развесёлой компании.              Переведя дыхание, Джисон достаёт телефон и набирает Минхо, с целью выяснить, где носит альфу и почему его папа занимается амбаром, но не прекращающиеся гудки молотом стучат по вискам. В груди давит от растущего волнения за альфу и скверного предчувствия, что вопросы есть только у того, чьи ответы непременно ранят сильнее ножа. Джисон отнимает телефон от уха, и медленно дышит, собираясь с силами. Ему нужен Минхо. Ему нужно услышать его голос и убедиться, что он просто себя накручивает, характер у омеги такой. Он взбалмошный и неуёмный, а значит это просто домыслы. Страшные, заставляющие пальцы холодеть домыслы. Чонсок, тем временем, заканчивает все свои дела и прощается с работягами, что сворачивают свои инструменты, и выдвигаются прочь с территории Училища, выполнив свою работу. Джисон издалека наблюдает за старшим омегой, впитывая в себя его поведение и стараясь найти ответы в стройной фигуре.              Накрутив себя до предела, на смену беспокойству приходит злость. Он, между прочим, пробивной омега, что умеет добиваться своего, а потому твёрдым, уверенным шагом направляется к тому, кто точно что-то знает, особенно судя по сузившимся глазам, когда Чонсок замечает приближение младшего.              «– Ты бы хотел быть…рядом со мной?»              Они идут навстречу друг другу, и Чонсок ведёт себя, как при первой встрече: ярко улыбается, едва ли не светится, пружинистой походкой оказываясь всё ближе. Джисон прикладывает все силы к тому, чтобы привычно не взлететь на воздух в стремлении узнать какого чёрта происходит. Он обещал себе, Феликсу и Хёнджину, что не будет судить больше по собственным подозрениям или догадкам. Он обязательно спокойно разберётся с происходящим и сходит в общежитие к Минхо, поговорит с ним ещё раз, и будет выслушивать его столько, сколько в этом нуждается альфа. Он обязательно будет рядом, станет его поддержкой и опорой. Джисон сделает всё для этого, поэтому омега делает глубокий вдох, прокручивает в голове, что прямо сейчас скажет Чонсоку, и уверенно выдаёт:              — Что произошло с Минхо и почему вы починили амбар с рабочими?! — ладно, над сдерживанием своих эмоций предстоит поработать. Джисон тут же краснеет и тушуется под скрипучий смех старшего и поджимает губы в досаде и жгучем стыде.              — Очень воинственно, душка, я оценил, — похлопывая младшего по плечу. Чонсок разгибается, отходя от приступа смеха, и становится серьёзным, что не на шутку пугает Хана. — Что ж, я понимаю, что тебя волнует судьба моего сына, но я не могу помочь тебе с этим. Вы не виделись с утра?              Джисон озадаченно хмурится и не до конца верит, что Чонсок не в курсе, что случилось с Ли.              — Нет, мы… — снова заливаясь краской. — Мы уснули в моей комнате, но вы не подумайте! — вскидывая руками в защитном жесте, — Ничего такого, мы разговаривали допоздна, и на утро я проснулся один.              Омега рассеянно чешет шею, подозревая — что-то не так, но конкретнее сказать не может. Будто мысль ускользает от него, а природная вертлявость не позволяет сосредоточиться должным образом.              — Мне жаль, но с этим я тебе не помощник, а насчёт амбара, — взмахивая рукой в сторону постройки, — из чистых побуждений решил помочь тебе с твоей проблемой, — улыбается очаровательно и столь приторно, что впору запить горьким кофе. — Есть идея, душка, — подскакивает на месте старший, — почему бы нам не заняться твоими тренировками, раз мой сын решил оставить тебя?              «– Минхо не стабилен»              Джисона бросает в холодный пот от улыбки-оскала старшего, тот выдаёт своё поведение крайне дружелюбным, но внутренняя чуйка вопит во всё горло, что стоит быть на стороже. Тем не менее, Хан кивает, стараясь выдавить из себя более располагающую улыбку:              — Согласен, но позвольте мне для начала проведать Минхо в его…              — Нет, — стальным тоном прерывает Чонсок, — брось, душка, дай ему время и пространство, не то придушишь, — лукаво подмигивает, моментально меняясь в лице, и волоком тащит на площадку для тренировок, неподалёку от амбара. Хватка на локте железная и Джисону почти больно от того, как бесцеремонно его ведут к месту тренировок.              «– Минхо способен причинить вред.       — Вы его совсем не знаете. Зачем вы говорите подобное?       — Его вырастил — Я.»              Кажется, теперь Хан начинает понимать, что тогда имел ввиду мистер Ли, но в способность Минхо причинить вред Джисону омега не верит решительно. Он дал слово, что доверится альфе, и пока лично с ним не обсудит всё случившееся, не сдвинется с этой точки зрения. Остаётся только пережить тренировку и найти его. Или хотя бы Хоакина. Он вообще ещё здесь?              Омеги располагаются на небольшой поляне, что растелилась за амбаром. Зелёный ковёр раскинулся по всей территории Училища, но здесь особенно уютно находится уголок, что скрыт от посторонних глаз небольшим лесом, стеной амбара и садом мистера Вико̀са. Как правило, тут проводят тренировки лучники, что занимаются практически каждый день и чуть поодаль, прямо у забора, можно заметить мишени и колчаны со стрелами. В компании Чонсока Джисон начинает неосознанно сравнивать себя с этими мишенями, а старшего с лучником, что вознамерился попасть в «яблочко». Ли сажает Джисона прямо на траву, и возвышается над ним, встав прямо перед омегой.              — Доверяешь ли ты мне, душка? — интересуется старший спокойным, несколько баюкающим тоном.              Джисон глубоко вдыхает тёплый воздух улицы, чувствуя в нём примеси едва заметного аромата Чонсока. Удивительно, какой сильной энергетикой обладает этот маговек. Одним своим видом он может внушить ужас, или тут же измениться, заставляя ощутить к себе тягу.              — Да, — врёт ли, говорит ли правду — сам не скажет точно. Сейчас слишком много мыслей в голове и, будь его воля, он бы мчался на запад, к главному корпусу, а оттуда к общежитию Минхо.              «– Обещаешь быть моим, Хан Джисон?       — Обещаю, Ли Минхо…»              Он пообещал. Их обещания что-то да значат. Их обещания — подспорье, что всегда будет Джисону поддержкой, и если сейчас ему нужно отсидеть тренировку с Чонсоком, чтобы потом обязательно найти альфу, он высидит. В конце концов, переключаться на учёбу — то, что Хан умеет лучше чего бы то ни было.              — Я вам верю, Чонсок, — уверенно подтверждает свой положительный ответ. Этого оказывается достаточно, чтобы старший опустился напротив Хана и взял его руки в свои, мягко сжимая, проникновенно глядя в глаза, ласково, по-отечески, и тихо попросил:              — Тогда позволь мне тебя тренировать, — сокровенным шёпотом.              — Позволю, — чуть сжимая губы от волнения.              — Прикрой глаза, кроха, — Чонсок чуть отстраняется, не отпуская руки Джисона, — и подпусти меня к себе.              Что именно подразумевает Чонсок под этим «подпусти», Хан понятия не имеет, но он смеживает веки и выравнивает дыхание, сосредотачиваясь на себе. Ощущения приходят не сразу. В начале несколько долгих минут Хан чувствует только ветер улицы, траву под ногами, прикосновения рук Чонсока и собственное сердцебиение. Волны беспокойства приходится усилием воли отбросить назад, испаряя их привычной любознательностью к новым знаниям.              А затем…              Приходит неуютная, давящая будто изнутри, раздражающая вибрация. Словно в самый центр грудной клетки вшили большой мотор, и запустили его работать. Щекотка проходится по всему телу, зуд нарастает с бешеной силой, а двигаться…не получается. Прямо как тогда, на первой тренировке с Чонсоком. Джисон может поклясться, что его мозг бьётся по черепной коробке, как резиновый мячик, отскакивая в разные стороны. Внутренности скручивает, и тошнота медленно ползёт по пищеводу вверх, к глотке. Касается ли Чонсок до сих пор — сказать невозможно. Ветер затихает, трава под ногами исчезает, а глаза слепит ярким белым, невзирая на то, что вообще-то они закрыты. Хочется кричать, встать и уйти, попросить прекратить, приглушить это ужасное ощущение, но становится только хуже. Появляется чёткое осознание, что его изнутри ощупывают. И это странно ровно настолько, чтобы наконец появились силы на отталкивание этих «рук», что внутри шарятся, как у себя дома, изучая каждый уголок тела омеги.              — Стоп! — верещит не своим голосом Джисон, отползая в ужасе от старшего, что вздрагивает, сгибается пополам, и жмурится, хватаясь за голову.              Джисон заполошно гоняет воздух по лёгким, подрагивая всем телом. Тело это тяжёлое, ватное, не своё, и это пугает до слёз.              — Что… — выходит слишком сипло и всё ещё не похоже на собственный голос. — Что вы…со мной… — губы и подбородок предательски трясутся, предвещая рыдания, а Хан не может оторвать плывущий взгляд от Чонсока, что разгибается и ярко-голубыми глазами смотрит омеге будто в душу. Лицо — бледное полотно, руки напряжены до выступающих вен, что явственно светятся фиолетовым из-под закатанной до локтей рубашки. Он тоже владелец неестественных феромонов… И это вполне логично, ведь Минхо его сын, но в купе с произошедшим только что — это сковывает от ужаса.              — Не бойся, — выдыхает облегчённо Чонсок. Глаза прекращают светиться синевой, и вновь становятся привычных, пусть и разных, цветов — голубого и карего.              А Джисон глотает истерику, сжимая зубы до боли в челюсти.              — Что это было? — чеканит спустя пару вдохов-выдохов.              — Пощупал, подумаешь, — легкомысленно бросает и Хан взрывается.              Омега подскакивает на месте, чуть пошатываясь, и в два шага оказывается возле старшего вновь.              — Я не подопытная крыса, мистер Ли, коим вы сделали Минхо вместе со своим мужем, — тычет в Чонсока пальцем. — Я не потерплю издевательств и вмешательств в мою магию и энергию без спроса. Новая сделка: вы тренируете меня, без одобренных мною экспериментов, и прекращаете строить из себя шута-идиота, — едко выплёвывает младший, пока старший ширит глаза от удивления, — открыто и честно отвечая на мои вопросы по ходу обучения. Или так или катитесь в задницу! Даю время и пространство подумать, чтобы не придушить ненароком, — с ехидной улыбочкой завершает свою речь и на пятках разворачиваясь, отправляется прочь.              С него хватит этого цирка. Он намерен всё выяснить сейчас же, иначе просто взорвётся и придушит уже себя.              «– Минхо опасен.» — нет, мистер Ли, опасен не Минхо, опасен тот, кого намеренно дразнят, не беря в расчёт простую истину: самые безобидные могут скрывать в себе силу, способную уничтожить.             

§

             «– Я сбежал в Училище, чтобы была веская причина не видеться…»              Джисон врывается в комнату Минхо стихийным бедствием и не видит ни-че-го. Дверь щедро отбивается об стену, аж стёкла звенят. Люстра покачивается от сквозняка, возникшего из-за распахнутой двери и приоткрытого окна. Хан замирает в ступоре, не веря глазам.              Пустые полки, пустая кровать, пустой письменный стол, пустой подоконник, где как-то стоял цветок, пустые стены — никаких тебе постеров и фотографий. Даже ковра нет! Хан раненным зверем мечется по помещению, шаря по ящикам и сходя с ума, не желая верить в этот бред. Как так быстро может исч… как… где Ли Минхо?!              — Минхо?! — оседая на пол перед кроватью, Джисон воет. Он перепуган тренировкой с Чонсоком, столь резкими переменами в жизни, его раздражает не знание. Он не выносит, когда его не ставят в известность о своих действиях, о планах близкие люди, его душит беспомощность и отсутствие хотя бы какого-то плана, что делать дальше. Он хочет рвать и метать. Феромоны всполохами вырываются на свободу и вьюгой кружат вокруг омеги, успокаивая и словно стеная в ритм плача Джисона. Комнату заполоняют зелёные частички, что сияют разными оттенками то затухая, то загораясь вновь. Ли Минхо не мог просто взять и испариться, чёрт бы его побрал! Значит кто-то, что-то да знает.              Джисон всхлипывает и прижимает руки к груди, сотрясаясь всем телом. Ощущения, будто тебя облапали, без твоего ведома, а затем оттолкнули, погружая в полную неизвестность и не понимание. Он ненавидит быть в неведении, и если в случае учёбы он мог вломиться в библиотеку, зарываясь с головой в учебники, рыща ответы, то, что делать сейчас? Он достаёт мобильник и сосредотачивается на гудках, что спустя пять попыток превращаются в самый ненавистный звук на свете. Минхо не отвечает, а Джисон сбивается со счёта звонков. Телефон летит прочь, Хан скручивается на полу, утыкаясь в пол лбом и усиленно соображает. Истерика затихает и ей на смену приходит понимание, что надо разыскать того, кто сможет дать ему ответы на его вопросы. Он ни за что на свете не поверит, что Ли просто куда-то провалился без причины, но даже догадок не появляется куда его понесло столь внезапно. Ещё вчера он нежился в родных объятиях и смеялся с маговеком, что стал дорог сердцу до боли. Ещё вчера они строили планы и обсуждали их, ещё вчера его целовали тёплые губы и гладили крепкие руки. Ещё вчера ему было тепло, хорошо и спокойно, а сейчас он загибается, ненавидя весь свет и себя за такую беспомощность!              На негнущихся ногах Джисон добирается до общежития преподавателей, где ему сообщают, что Хоакин покинул Училище рано утром, а мистер Чонсок возжелал остаться — поработать в качестве нового преподавателя на добровольной основе. Хана прошибает на нервные смешки и паника буквально за руку хватает, весело улыбаясь в лицо. Джисон стискивает зубы, смиряясь медленно, со скрежетом в душе — его единственная нить к Минхо — Ли Чонсок.              Чонсок находится на той же полянке, медитируя. Его феромоны куполом парят над ним, танцуя в воздухе, словно живые. На секунду Хан сбивается с шага, заворожённый такой картиной, а затем вспоминает за чем пришёл вновь.              «– Ты знаешь о Сехуне?»              — Расскажите мне всё, — требует Джисон, прерывая погружение в себя, и Чонсок расплывается в победной улыбке, медленно поворачивая голову в сторону младшего.              — О чём, душка? — спокойно интересуется.              — Что, по вашему, случилось с Сехуном? — Джисон обходит Чонсока и плюхается напротив него, пытливо отслеживая его реакцию. Глаза жжёт от выплаканных слёз, наверняка они опухли и покраснели, голос сел от истерики, что пока сошла на нет, но ему остро необходимо узнать у Чонсока всю правду.              — Тогда позволь уточнить условия наших с тобой тренировок, милейший, — Чонсок явно чувствует своё превосходство и понимает, что Джисон согласится в любом случае, а потому позволяет себе спокойно выдвинуть требования, с видом почти, что ангельским. — Я отвечу на твой вопрос, но более не желаю слышать ни одного, ни про Минхо, ни про Сехуна.              Джисон открыл было рот для возражения, но понял — бесполезно, а Чонсок единственный, кто может помочь с тренировками и в случае чего с поисками Минхо. Уговорить, выказав послушание и наладив контакт, Хан точно постарается на славу.              — Хорошо, — вздохнув и глядя прямо в глаза.              — Я скрыл от сына правду о том, кто виноват в недуге, — скривившись, — его дражайшего дружка, — с лицом, будто он о погоде рассуждает.              Джисон хмурится, запутавшись в конец.              — Что это значит?              — Я незаметно перекроил магию Минхо, заставив выпить его один эликсир, чтобы посмотреть на итог эксперимента и результатом стал: калека Сехун, — отвечает Чонсок, а Джисон на миг перестаёт дышать.              Минхо столько лет винил себя в случившемся, ни разу не задумавшись, что его родители могут повести себя столь вопиюще и быть причастными — виновными — в случившемся с Сехуном. Омега хлопает глазами, в который раз за день сходя с ума от неверия. Собственному ребёнку почти сломать жизнь, а чужому и вовсе перечеркнуть, вот таким образом и ради чего?              — И вы держали Минхо всё это время в неведении?! — на грани истерики бросает Джисон в лицо Чонсока, не выдерживая этой информации.              — На каждое действие есть причина и последствия, Джисон, — принимая серьёзный вид, отвечает Чонсок. — И поверь мне, у меня были веские причины поступить так, — старший встаёт и отряхивает брюки, — это вовсе не значит, что я монстр, не жалею или…хотя бы предполагал о таком исходе, — несколько надломлено заканчивает старший и начинает удаляться с поляны, на ходу бросая, — завтра в восемь утра, здесь же. Мы договаривались.             

§

      Хёнджин просыпается от приятного поглаживания спины, в след которому бегут приятные мурашки по телу, расслабляя и даря покой. Он трётся носом о подушку, мыча в удовольствии, а возле уха звучит любимый голос…:              — Доброе утро, солнышко, — …папы.              Хёнджин подрывается, оборачиваясь назад и чувствуя, как мышцы протестующе ноют на столь резкие выпады. Взгляд фокусируется не сразу, но через мгновения перед лицом приобретает чёткость ласковая улыбка Уёна, что, подперев голову рукой, наблюдает за сыном.              — Почему ты тут? — хрипит ворчливо.              — Пришёл будить своё любимое чадо на завтрак! — Уён поднимается с постели, шлёпает по попе омегу и бодро велит: — Поднимай свою очаровательную пятую точку, жизнь моя, идём завтракать, — направляясь к лестнице на спуск со второго этажа комнаты сына, — я уже проветрил от ваших запахов, сынок, — лукаво подмигивает этот невыносимый родитель, — а Феликс проснулся ни свет, ни заря и помогает на кухне! Чудный мальчишка! — скрываясь с поля зрения, пока Хёнджин пылает от смущения и возмущения.              — Папа! — задыхаясь, верещит.              Уён лишь гогочет, прикрывая за собой дверь, и спускается на кухню, где альфы готовят завтрак и мило беседуют о своём. Феликс действительно понравился Уёну и он рад, что его сын смог встретить такого маговека, как Ли младший. Правду говорят, яблоко от яблоньки не далеко падает. Сан и Уён какое-то время очень тесно работали с семьёй Феликса, ещё до рождения детей, но после их пути разошлись, и Уён вложился в собственное развитие, как учёного, исследуя потоки стихий, что текут в «жилах» земли. Сан отошёл от научной деятельности совсем, занявшись бизнесом в сфере перевозок и решительно вознамерился уделить внимание семье, дому и воспитанию сына, с чем успешно справляется и по сей день. Иногда Уён даже завидует отношениям Хёнджина и Сана, но затем вспоминает, что в семье обязательно должен быть весельчак, что сводит с ума своё семейство и эта роль, как ни что иное ему подходит. Уён прыгуче спускается с лестнице, напевая под нос и попадает в объятия мужа, что кружит его вокруг своей оси под мягкий смех омеги и затем чмокает в губы коротко, приглашая к столу. Феликс с теплом наблюдает за старшими, в душе восхищаясь отношениями этих двух.              Ли вообще удивительно комфортно в этом доме, несмотря на «сюрприз» от Уёна с презервативом. Один вечер знакомства с ночёвкой растянулся на пару дней, и вскоре ему предстоит покинуть их до конца каникул, ведь своё собственное семейство тоже скучает по родному маговеку. Закончив раскладывать столовые приборы, Феликс идёт на кухню, чтобы расставить главные блюда на стол. Сан научил его готовить блюдо по семейному рецепту его дедушки — грибы с сыром в сливочно-чесночном соусе с гарниром из запечённого картофеля. Он и не думал, что — на первый взгляд простое — блюдо окажется таким вкусным. Сан много рассказывал о себе, спрашивал про Феликса и его увлечения, а младший охотно делился своими размышлениями, планами и взглядами на жизнь. Он, кажется, даже с собственным отцом не так близок, как стал с Саном за пару дней.              — Я щас умру от голода, где там ваш завтрак? — шаркая ногами по полу, Хёнджин появляется на кухне, когда стол уже полностью накрыт, а родные и близкие уселись на места. Омега мягко улыбается Феликсу и, чмокнув отца, присаживается рядом с Ли.              — Какие план на день, друзья мои? — интересуется Уён, накладывая Хёнджину омлет.              — Отдыхать, па, — бурчит сын, почти выхватывая на лету тарелку с ароматным завтраком.              — Конкретнее, жизнь моя, и не торопись, подавишься, — Уён проделывает то же с тарелкой Феликса, что сдержано благодарит.              — Поедем на озеро? Поплаваем на лодке, может, даже позволю вам вдвоём на ней прокатиться, — подмигивает Сан Хёнджину, разливая в кружки чай.              Феликс загорается идеей, радостно кивая.              — Договорились! — отзывается младший омега, довольно жмурясь.              — Тогда доедайте и выдвигаемся! — подытоживает глава семейства, и все единодушно отзываются стройным «есть, сэр!».              Озеро оказывается не так далеко от дома, как предполагал Феликс. Буквально через двадцать минут поездки на машине, их глазам предоставляется возможность рассмотреть потрясающий пейзаж: большое, голубое озеро, почти идеально круглое, окружённое лесом, с кувшинками белых, голубых и красных лотосов. Берега озера чистые, с рассыпчатым песком, а деревья вокруг будто прячут его от лишних глаз, создавая уединённую, уютную атмосферу.              — Только осторожно, — выгрузившись из автомобиля и подготовив небольшой привал в виде стульев, стола и маленького навеса, Сан вручает Хёнджину вёсла, кивая на лодку, что привязана к небольшому помосту. Омега и альфа радостно мчатся к воде, а Уён и Сан наблюдают за детьми с ласковыми улыбками. Сан приобнимает мужа со спины, мягко целуя в основание шеи и шепчет: — Я счастлив, что он счастлив.              — И я, — тихо отзывается Уён, с любовью глядя на детей.              Хёнджин ловко забирается в лодку, подтягивая Феликса и, когда оба удобно устраиваются в средстве передвижения, Хёнджин уверенно гребёт к середине озера. Вокруг тишина и только всплески воды нарушают её царствование. Ли крутит головой, осматривая пейзаж, и восхищается красотой места, в котором вырос его омега. Хёнджин выглядит счастливым, спокойным и таким родным, что Феликс почти задыхается от нахлынувших на него чувств. Подплыв на середину озера, омега откладывает вёсла, и ожидающе смотрит на альфу.              — Что? — стушевавшись, спрашивает Ли.              — Что скажешь? — обводя вокруг рукой.              — Потрясающе, — восхищённо шепчет альфа.              — Я рад, что тебе здесь нравится, — нежно улыбается омега, — я провёл тут всё детство и мы часто ездили отдохнуть рядом с водой, отец научил грести, я люблю тут плавать, — делится омега, а Феликс заслушивается, с трепетом глядя в глаза парню.              — Твоя семья замечательная, и зря ты наговаривал на Уёна, удивительный маговек! — посмеивается альфа, а Хёнджин надувается, хватанув ртом воздух, и игриво обрызгивает водой Феликса.              Они немного бесятся и хохочут, а затем Феликс ловит руки Хёнджина, спускаясь на колени между ног омеги.              — Эй, — проникновенно глядя в глаза. У Хёнджина на миг спирает дыхание и он чувствует, как щёки наливаются красным. — Ты потрясающий, знаешь? Ты мне очень нравишься, — признаётся альфа, приближаясь.              Губы альфы мягко накрывают омежьи, и Хёнджин охотно отвечает на поцелуй, растворяясь в моменте. Феликс трепетно прикасается к щекам омеги, заключая его лицо в свои ладони, и облизывает нижнюю губу, чтобы следом скользнуть глубже. Хёнджин цепляется за плечи альфы, сводя колени вместе, и обездвиживает Феликса, что только ближе тянется. Поцелуй отвлекает обоих от всего мира. Губы омеги так приятно ощущаются на собственных и Ли глухо стонет в рот омеги, перемещая руки на талию. Они оба упиваются новыми чувствами, исследуют границы дозволенного, познавая новое вместе, рука об руку. Феликсу хочется так много сказать Хёнджину, окутать его заботой, но вместе с тем не душить, а дать простор, чтобы омега расцветал рядом, радовался жизни, и из собственного желания был всегда рядом.              Внезапно лодка качается, и оба с визгом падают в озеро, уходя под воду с головой. Откашливаясь и отплёвываясь, парни выныривают, хохоча во всё горло и Феликс подплывает к Хёнджину, вновь накрывая его губы своими. Те теперь прохладные, влажные, но всё такие же желанные. Они крепко держатся друг за друга и Хван обхватывает торс парня ногами, притираясь ближе. Поцелуй набирает обороты, и Хёнджин чувственно мычит от острых ощущений. Феликс оглаживает тело, чувствуя дно под ногами, уверенно ласкает бёдра, талию, спину и зарывается в мокрые волосы омеги, чуть царапая затылок. Хёнджин весь гибкий, упругий, чуткий, чувственный и Ли урчит от накрывающего возбуждения, медленно возрастающего от движений тазом омеги. Хёнджин распаляется и уже громче стонет, спускаясь руками по груди к торсу альфы.              — Стой, стой, — загнанно дыша, тормозит его Феликс, — если ты не хочешь повторения позавчерашней ночи почти на глазах твоих предков, то пора возвращаться на берег, тем более что… — Ли оборачивается на лодку, что чуть отплыла от них из-за бултыханий в воде.              — Вот чёрт, — разочаровано тянет омега и слезает с альфы, — Погнали, если нас увидит папа, от стёба не отобьёмся.              Они прекрасно проводят время. Вместе смеются, жарят овощи на гриле, что привезли с собой, разговаривают. Уён лихо делится разными фишками своей работы, расспрашивает про специализацию, и всячески склоняет сына пойти к нему в ученики после Училища. Однако у Хёнджина на всё свой взгляд и он отбрыкивается, как может, отказываясь идти по стопам папы. Сан задорно смеётся с перебранок мужа и сына, шепча на ухо Феликсу, что даже если они встанут и уйдут, никто из омег не заметит. Феликс чувствует, как в груди разрастается ласковый огонь от присутствия здесь, и обещает себе свозить Хёнджина к себе, чтобы познакомить со своей семьёй. После вкусного обеда все располагаются под навесом и Сан с Уёном делятся историями из детства Хёнджина, пока омега краснеет и прячется на плече Феликса, умоляя пискляво, чтобы они прекратили его позорить. Ли от души смеётся и успокаивает омегу, заверяя, что вовсе это не стыдно, а мило. Ему нравится узнавать Хёнджина с разных сторон и в родном доме он открылся ему совершенно новым маговеком: тёплым, чуть ворчливым, трогательным и чувственным. Это не может не привлекать. Феликс, чтобы подбодрить омегу, делится и своими историями, веселя всю компанию забавными фактами из своей и жизни братьев.              — Интересно, как там Джисон и Минхо? — под вечер рассуждает Хёнджин. На озере нет связи, а так хочется позвонить другу и спросить, как дела. Пусть и прошло всего два дня, но долговременное совместное проживание даёт о себе знать тоской, что рождается в груди.              — Уверен, что всё в порядке, — Феликс накрывает руку омеги своей, и чуть сжимает пальцы. — Хочешь, позвоним, как только приедем домой?              — Хочу, — обрадованный перспективой услышать друга, кивает Хван.              Они сидят под настилом, наблюдая за звёздами, пока Сан и Уён собираются ехать домой. Все уморились и здорово провели время. Пора и честь знать. По дороге домой Сан спорит с мужем, что приготовить на ужин, а побеждает Феликс, предлагая сделать фирменный тыквенный суп, что очень любят его младшие братья. Хёнджин уютно дремлет на плече альфы, посапывая, Ли наблюдает за видом за окном. Дорога вновь пролетает быстро и уже на подходе к дому до Феликса доносится взволнованное:              — Уён, — от Сана, что прикасается к ладони мужа и, припарковав машину у дома, поворачивается на детей. — Сидите тихо, — приказывает альфа и вместе с мужем покидает автомобиль.              Феликс видит, что возле дома стоят двое хорошо сложенных мужчин, с одинаковыми стрижками и военной выправкой, в специализированной форме: чёрные джоггеры и в тон толстовки с воротником, а с левой стороны, на груди, нашивка, но что именно — не разглядеть. Сан и Уён уверенно подходят к мужчинам, начиная беседу и по нахмуренным лицам родителей Хёнджина, альфа понимает — что-то случилось. Вместе с тем, его собственный телефон оживает, неся не самые радужные новости. Каникулы слишком быстро подошли к концу.       

      §