Театр панка

Когда им предложили поставить мюзикл, Миха думал-думал и наконец придумал. — Андрюх, — сказал он на их деловой встрече в баре, — заебись будет, отвечаю. Давай поставим Потец. В Андрее всколыхнулись какие-то детские воспоминания. Он не очень помнил, что такое есть потец, но жопа подсказала и он ответил: — Нет. Нахуй. Миха так и не смог его уговорить. Сошлись на том, что, пока Миха ставит мюзикл, Андрей занимается своим сольным проектом. Дел было настолько дохуя, что Андрей даже не успел хотя бы сходить на репетицию, поэтому смог появиться только на премьере, чтобы сразу узреть, так сказать, во всем великолепии. — Заебись, Андрюх, — заверил Миха по телефону. — Тебе понравится. Лучшее, что я создал. Ну, помимо песни “Звонок”. Песня “Звонок” Андрея насторожила еще похлеще детских воспоминаний, но отступать было некуда. The things we do for love. Публика собралась разношерстная — мамочки с детьми (на афише было заявлено, что мюзикл по одноименному мультфильму, а мультфильмы, как известно, для детей), молодые фанаты в футболках Короля и Шута, старые фанаты в футболках Короля и Шута, господа и дамы в вечерних костюмах и платьях, журналисты и кто только не. Леха лично подхватил его на входе, отвел на специально выделенный для него балкончик с наилучшим обзором, похлопал по плечу, сказал “Держись, Андрюх, ты сможешь” и испарился. Заиграли первые аккорды, закрякал свои первые нотки закадровый хор, и мюзикл начался. — Обнародуй нам, отец, что такое есть потец, — хором пропели стоящие у стены Реник, Яша и Поручик (было решено обойтись своими силами, без приглашенных актеров, потому что, по словам Михи, хули они, сами что ли не смогут). Лежавший на кровати Миха с накладной бородой, кряхтя, запел в ответ: — Я его жестокость знаю, смерть моя уже близка… Андрей наблюдал за действом — сыны (Реник, Яша и Поручик) скакали в белых ночнушках в пол вокруг михиного одра, звеня бубенцами, и заебывали его вопросом, что такое потец. Отец Миха изображал предсмертные страдания. — Сыны, сыны, мой час приходит, я умираю, я умираю, — пел он глубоким, охуенно красивым голосом, — не ездите на пароходе, всему конец. Сыны скакали вокруг, происходил какой-то ебаный леденящий сюр, а потом Леха могильным голосом рассказчика возвестил: — Потец это холодный пот, выступающий на лбу умершего. Это роса смерти, вот что такое Потец. Пиздец, подумал Андрей. Пиздец ваш потец. В зале заплакал ребенок. К нему присоединились друг за другом все остальные дети. Здоровья погибшим, подумал Андрей. Очень крепкого блядь погибшим здоровья. Заканчивался первый акт. Второй акт начался с того, что Миха полетел над столом на тросах и запел что-то красивое, но бессмысленное. — Весь мир как заря наступает, а я словно пламя погас, — закончил он и опустился в кресло. Прожектор погас, словно пламя, а, когда снова включился, Миха уже сидел в кресле в костюме гигантской подушки. У Андрея в голове пронеслись флэшбэки про костюм киндера. Повторюшка, подумал он. Ебаный сюр продолжил происходить. Реник, Яша и Поручик бегали вокруг и пели какую-то хуйню, Миха откуда-то из недр костюма подушки отвечал соответственно. Андрей закрыл лицо ладонью, но раздвинул пальцы, чтобы все равно было видно происходящее. Где-то в зале заплакал молодой фанат в футболке Короля и Шута. К нему хором присоединились остальные. Второй акт закончился. И слава богу. В третий акт Миха въехал на бронзовом коне, но суть не изменилась — остальные скакали вокруг него, и все несли хуйню, а потом Миха опять страдальчески улегся в кровать, и Леха мрачным голосом пропел: — И вдруг открылись двери рая, и нянька вышла из сарая. На этих словах к михиному одру подошел Захар в чепце. — Спи тоскуй, не просыпайся, лучше рассыпайся, — говорил он нараспев над философски лежавшим Михой, а потом завернул его в одеяло и, кряхтя, понес за кулисы. Перед Реником, Яшей и Поручиком появился стол с бутылкой водки и тремя стопками. Они с похоронными лицами налили себе и выпили не чокаясь. Потом еще раз. Андрей подозревал, что водка настоящая. Еще бы. Леха еще раз зловещим голосом напомнил зрителям, что такое потец (вдруг уже успели вытеснить) и закончил: — Господи, могли бы сказать сыновья, если бы они могли. Ведь это мы уже знали заранее. Знали, подумал Андрей. Потому и отказались участвовать. Зрители поголовно покидали зал с похоронными лицами и слезами ужаса. И старые фанаты, и господа и дамы в вечерних костюмах и платьях, и прочие малочисленные категории. — Ну как тебе, как тебе? — с горящими глазами налетел на него Миха. Андрей обвел взглядом остальных: исполнители ролей сынов молча допивали сценическую водку, Леха довольно улыбался. — Ну, э, — сказал Андрей. — Очень круто, Мих. Правда. Миха был настолько воодушевлен, что аж поверил. Постановка произвела фурор среди критиков. “Потец” превозносили во всех журналах и на всех сайтах для тонких ценителей искусства, сначала в российских, потом в зарубежных, от Италии до Никарагуа. Постановку показывали на самых крутых фестивалях, где она завоевывала золотые статуэтки всего — от львов и мужиков до тихоходок и мухомора. Пускать Миху с мюзиклом на гастроли все страны, правда, почему-то отказались. Миха был доволен как медведь, просравшийся после фекальной пробки, и даже не очень расстроился, когда постановку сняли с проката. Не окупалась. Почему, интересно. Миха не отчаялся. Он снова думал, думал и наконец придумал. — Андрюх, — с горящими глазами сказал он на их очередной деловой встрече в баре. — У меня вообще пиздец охуенная идея. Мы всех порвем нахуй, к бабке не ходи. Андрей скептически поднял бровь. — Короч, — воодушевленно возвестил Миха. — Ставим дарк версию Буратино. Андрей открыл было рот, чтобы сказать “Нет. Нахуй. Никогда в жизни. Ни за что. В рот я ебал твои охуительные идеи, Мих”, но тут Миха взял его за руку, посмотрел в глаза и тихо сказал: — Будешь моей Мальвиной, Андрюх? Под взглядом этих глаз все “Нет. Нахуй” куда-то вылетели из головы. И Андрей не смог отказать.