Твои следы на холодном снегу

Смерть — это пространство

Смерть — это длина и ширина

А жизнь — отрезки времени внутри

У вечности нет времени, у времени — любви

И это тянется за мной с начала века

Плевать, что нет у времени любви

Важней, что есть у человека, а он молчит как рыба

Но есть у человека кое-что, и это — выбор

Выбор полюбить, выбор умереть, быть или не быть

Сохранить холод или погореть

И садится батарейка, садится у Андрейки

От боли хочу плакать, но я выбираю волю

«Отказываю небу» — Pyrokinesis

Хёнджин замер, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Голос Пак Чису в трубке звучал взволнованно, но чётко: — Детектив Хван, только что в отдел поступил звонок о том, что в больницу во втором квартале прибыл парень в тяжёлом состоянии. Он без документов и сильно избит, поэтому они сообщили в полицию. Так что звоню Вам, как и просили. Оставить этот выезд на Вас? Сердце Хёнджина рванулось вперёд, опережая мысль. Феликс. Хван кивнул Сынмину, чтобы тот остановил машину. — Спасибо, Чису. Ты сделал всё правильно, мы сами съездим. Держи нас в курсе, если что-то ещё поступит, — голос Хёнджина был напряжённым, но он старался звучать спокойно. Положив трубку, Хёнджин встретился взглядом с напарником. Они уже были на полпути к складам, мрак за окном машины сгущался, словно отражая их настроение. — Едем в больницу. Точный адрес сейчас найду, — коротко бросил Хёнджин, Сынмин уже разворачивал машину на пустынной дороге. Он не возражал, а лишь вздохнул, сжав переносицу двумя пальцами свободной руки, и попытался немного снизить напряжение: — Стажёр оказался не так плох, как я думал. Хотя бы кто-то кроме нас в этом отделе ещё работает. Дальше они ехали молча. В голове Хёнджина крутилась одна и та же мысль: «Пусть это будет Феликс. Пусть это будет он, и пусть он будет жив». С этой молитвой боролся холодный, профессиональный страх: а если это ловушка? Если их специально отвлекают от складов? — А если это не он? — словно прочитав мысли Хёнджина, тихо спросил Сынмин. — Может, просто похожее дело? Или ещё один «несчастный случай», как с Суён. — Даже если это не он, мы обязаны туда доехать — это наша работа, — голос Джинни был низким, холодным как сталь, но в нём чувствовалась тревога. Сынмин понимал его, поэтому промолчал, и его молчание было согласием.

***

Джисон всегда был упрямым. Его личность складывалась долго, и на неё влияло множество факторов. Упрямство занимало большой процент в нём. Хотя на первый взгляд казалось, что он быстро сдается, боится, сомневается, но это было не совсем так. Если Хан что-то выбирал, в чем-то убеждался, то его уверенность была прямо-таки абсолютной. Например, он выбрал мятные жвачки и никогда ни при каких обстоятельствах не брал другие вкусы. Или он выбрал американо без сахара и ни разу больше не выпил ни капли другого напитка, кроме разве что воды. Джисон вставал всегда в одно и то же время. Ел одну и ту же еду. Он был стабильным, невероятно верным своим выборам. Но почему же он выбрал все это? Почему не читал книги по утрам и не пил сладкий кофе с молоком? Догадаться не сложно. Так делал он — Ли Минхо. Спонсор новых ночных кошмаров и сотен одиноких слёз, что оставляли бледные полосы на светлой коже обескровленных щек. Для Хана этот выбор — приоритет, правило, закон. Он был непреложен, а потому сейчас весь мир и устои, на которых держалось сознание Джисона, рассыпались пылью. Он ведь выбрал Минхо. Он ведь доверился, перестал сомневаться, а получается, что зря. Получается, что всё в Хане — ложь. Все его выборы, все его правила, все его законы — это глупая копия. Минхо не выбирал его, а значит и сама личность Джисона — иллюзия. Хан мог бы сколько угодно страдать и реветь в подушку, но реальность от этого не изменится. Или... Или изменится? Стоит ли попробовать ещё раз поговорить с Ли? Не в рабочей обстановке, а дома? Там, где живёт целый океан их совместных воспоминаний. Даже после стольких страданий и мучений Джисон всё равно оставался до ужаса упрямым. Он не хотел сдаваться так просто. Пусть Минхо откажет ему ещё раз. Пусть игла разочарования войдёт ещё глубже. Пусть он разорвет всё окончательно, выжжет. Может, тогда душа успокоится? Может, тогда Хан осознает, что всё кончено? Джисон вскочил со старого, рваного в нескольких местах дивана, из которого торчали пружины, и подошёл к зеркалу, чтобы привести волосы в порядок. Они торчали в разные стороны — грязные, пыльные. На щеках застыли слёзы, а глаза были до того красные, что становилось страшно. Он выглядел точно так же, как себя чувствовал. Опустошенным и растоптанным. Но гораздо хуже чувствовать себя выпотрошенным. Нельзя ехать на такую встречу и выглядеть, как будто действительно плакал в подушку, рвал на себе волосы и стонал всю ночь напролёт о несправедливости жизни. Комната была маленькой и уубогой. Джисон остановился в ней вчера, когда совершенно не знал, куда идти. Какой-то парень из мафии дал контакт мужика, что сдавал халупы за небольшие деньги. И пусть у Хана были деньги на лучшие условия, сейчас ему плевать, где жить — хоть на чердаке с голубями и их дерьмом. Какая разница, где ты, если рядом нет его? И какая разница, где ты, если рядом он? Всё упиралось в эти гребанные два абсолютно противоположных вопроса. Джисон потащился к ведру с холодной водой. Он опустился перед ним на колени и замер, рассматривая отражение. В ведре с тёмной водой он выглядел ещё уродливее. Может, не стоит тащиться к Минхо? Только ещё больше его злить. Он наверняка посмотрит на Хана как на идиота. Скажет, что тому стоило помыться. Ли часто так говорил, когда Джисон приходил с заданий и от него пахло сигаретами или кровью. Сейчас от него воняло пылью и страданием. И сигаретами, конечно же. Парень опустил голову в воду. Волосы тут же неприятно намокли и потяжелели, потянули вниз, не давая подняться. Хан схватился пальцами за края ведра, впился в них до побеления костяшек. В лёгких стремительно сокращалась концентрация кислорода, и организм требовательно напоминал о необходимости пополнить запасы — тело начала бить лёгкая дрожь. Но волосы такие тяжёлые, а руки такие слабые, что Джисон искренне испугался, ощущая неприятный холодок, пробежавший по спине. Что ему делать? Кислорода всё меньше. Хан судорожно хватался руками за любые предметы рядом. Он опрокинул вешалку с немногочисленной одеждой, бутылку, что стояла неподалеку, раскидал кроссовки. Мысленно Джисон просил о помощи, но кто его услышит в пустой квартире под слоем воды? Никто не придёт. С этой мыслью пришло странное, болезненное успокоение. Руки безвольно повисли, и волосы наконец стали лёгкими, выпуская голову из-под воды. Он тут же отшатнулся назад, упал на пол и замер, вдыхая такой необходимый воздух, наслаждаясь каждым процентом кислорода в нём. Дышал так жадно, что вскоре у него закружилась голова. Но это было гораздо лучше, чем утонуть в ведре в халупе на окраине. Что это вообще было? Может быть, Хан начал сходить с ума? Или он уже давно сошел? Джисон подполз к дивану и сел на него, хватаясь за голову. Капли ледяной воды стекали на пол, разбиваясь о деревянную поверхность. — Плевать мне, что он подумает, — тихо прошептал парень, поглаживая ладонью себя по плечу и стараясь успокоиться. — Я всё равно пойду. Оставалось только дождаться вечера. В это время Минхо чаще всего бывал дома, и ему никуда не деться от Хана, не уйти от ответов, не дать заднюю. Внутри Джисона с каждым мгновением что-то рвалось, ломалось, трещало, колотилось, вопило и стонало. Медленно, но неумолимо. А после ещё миллиметр, вероятно, души, отмирал, запуская процесс заново. Хан не помнил, как добрался до его бывшего дома — до места, которое он считал безопасным, своим. Он стоял под окнами и смотрел на них, вспоминая, как с улыбкой разглядывал улицу по утрам, ожидая от грядущего дня всегда чего-нибудь хорошего. Даже чего-то маленького. Даже чего-то совсем незначительного. Для Джисона это уже был праздник. Он всегда был таким. Даже когда было совсем тяжело и невыносимо, его поддерживало что-то изнутри, твердило, что руки опускать нельзя, что всё наладится. Но сейчас... Сейчас внутри было тихо и пусто. Джисон думал, что люди так не могут поступать. Хан не понимал таких людей и был уверен, что каждый такой же, как он сам, что каждый имеет такую же силу привязанности и верности. На самом деле почти все люди очень непосредственны и непостоянны. Этот урок следует пройти и принять, но почему же нельзя было провести его на другом человеке? Почему именно Минхо? Почему именно его Джисон должен был потерять? Дом включал в себя всего четыре квартиры: две на первом этаже и две на втором, где и находилась квартира Ли. Джисону пришлось сделать над собой усилие, чтобы подняться по ступеням и не впасть в истерику. Он столько раз ходил по ним, бегал, светился радостью, что вот-вот увидит Минхо. Сегодня этой радости не было. Хан подошел к двери и осторожно нажал на звонок, словно боялся разбудить владельца. Может быть, он надеялся, что ему не откроют? Ведь тогда он целую вечность сможет вынашивать в себе какие угодно теории и финалы, расписывать сюжеты и рисовать картины их встречи. Прошла минута, две, пять. Ответа не было. Джисон опустил глаза в пол и покачал головой, снова отказываясь сдаваться и нажал на звонок ещё раз. Хан не планировал больше лелеять в себе ложь. Он был уверен, что готов принять любую правду, какой бы она не была, и обязательно сможет оправиться от какого угодно ответа Минхо. Ему больше не нужны иллюзии. Но что Хан мог противопоставить мозгу, что запутался в паутине собственных чувств и потерялся в лабиринте чужого вранья? Джисон ощущал себя пешкой, маленьким беспомощным человечком перед чем-то великим и невыносимо тяжёлым. Что это было? Что не давало ему вдохнуть, когда он видел Минхо? Что дарило ему покой и умиротворение от одного прикосновения его рук? Гребанная любовь. Это же она? Или нет? Джисон не знал наверняка, потому что никогда не чувствовал что-то подобное. Однако он был отчего-то уверен, что это именно она. Любовь, про которую слагают легенды, пишут песни, романы, поэмы. Любовь, которую изображают на картинах. Она всегда разная, всегда особенная. Никогда не бывает одинаковых ее выражений. Видимо, поэтому любовь путают с другими чувствами. С ненавистью, злостью, безразличием, страстью, с бессилием, безумием, радостью, печалью, с мучениями, с болью. Хан думал, что ему досталось самое незавидное ее проявление — любовь неразделённая, разрушающая, ломающая. Он был убежден, что впереди его не ждёт ничего светлого и счастливого. И эта история одного маленького мальчика, что изо всех сил тянулся к солнцу, закончится во тьме. Джисон думал об этом, сидя на холодной бетонной лестнице. Он прислонился плечом к стене и просто ждал, рассматривая грязное стекло окна, пыльную раму и муху, что билась в трещину рядом с ручкой. Парень сидел так долго, что успел пожалеть себя несколько сотен раз, три раза поплакать, вытереть слёзы рукавом и снова разрыдаться. Осознание неизбежного, того, что ему, скорее всего, придется оставить Ли, сводило с ума, доводя до истерики. — Я не хочу тебя терять, — прошептал в колени Хан, когда, ежась от холода из-за сквозняка, обхватил себя руками. — Ну и что ты здесь забыл, Синий? Молния, раскат грома, и душа дрожащего на лестнице парня вспыхнула синим пламенем. Джисон резко поднял голову и встретился с ледяным взглядом тёмных глаз. Он уже и забыл, как они прекрасны. Нет, он никогда не забывал. Ни на секунду. — Я пришёл поговорить, — твёрдо заявил Хан. — Как же надоело, — тяжело вздохнул Минхо, что стоял чуть ниже на ступенях. Он прошёл мимо и направился к двери, не удосуживаясь даже остановиться на мгновение. — Скажи мне правду! — Джисон с паникой в глазах схватил Ли за рукав его чёрного пиджака свободного кроя и дёрнул на себя. — Скажи мне! Почему ты так поступил? Неужели тебе действительно плевать на все, что было между нами?! — А что между нами было?! — Закричал Минхо, вырываясь из хватки и кидая на парня безумный, испуганный взгляд. В нём было столько эмоций, что во рту Хана тут же пересохло. — Я тебе уже сказал, что мне надоело. А ты таскаешься, вытираешь коленями полы, смотришь, как собака побитая. Противно, мерзко, отвратительно. Ты же знаешь мои стандарты. Неужели думаешь, что подходишь? Только сейчас Джисон осознал, что он и правда стоит на коленях. Ли оказался чуть выше и теперь смотрел на него сверху вниз. Так больно, когда в этом взгляде столько презрения. Так больно, когда в нём одно разочарование. — Минхо, пожалуйста. Не надо. Не уходи, — зашептал быстро, опуская глаза в пол, Джисон. — Я сделаю что угодно. Только не уходи. Что угодно. Буду делать то, что ты захочешь. Я научусь готовить пибимпаб, который тебе так нравится. Я научусь делать всё, что тебе будет надо. — Да как тебе ещё объяснить... — прорычал Ли и с силой оттолкнул Хана. Тот со слабым стоном ударился спиной о стену и медленно сполз по ней вниз. — Ты. Мне. Не нужен! Понимаешь? Найди себе уже другого кукловода! Или тебе не хватает мужчины в постели? У меня есть парочка номеров, могу помочь. Джисон хватал ртом воздух и чувствовал, как пропадает, как все его внутренности вытряхивают на бетон этого гребанного подъезда. Слёзы катились без разрешения, а плечи дрожали из-за молниеносной потери крови, сердца и души. Он точно не был готов к словам Минхо. Жаль, что понял он это только сейчас. Минхо быстро зашагал к двери, не оборачиваясь на парня, что теперь был не полезнее мусора, игрушки, из которой выпотрошили всё содержимое и бросили на тротуар в грязь. И всё же Джисон такой упрямый... Хан оттолкнулся от стены и встал, делая шаг вперёд. Даже когда всё казалось абсолютно минорным, Хан шёл вперёд, потому что что-то в нём упорно отказывалось сдаваться. Эта светлая, чистая его сторона верила в хорошее, верила в счастливый конец. Это любовь, что горела слабым огоньком под рёбрами. Это любовь, что грела его даже самыми холодными ночами. Это любовь, что всё ещё надеялась. — Минхо, — едва слышно окликнул Джисон. — Я люблю тебя. Ли остановился возле самой двери, хватаясь за ручку. Его плечи на мгновение дернулись и замерли. Всё вокруг остановилось. Часы перестали тикать, а птицы за окном замолчали. Минхо с трудом сглотнул, изо всех сил пытаясь не сбить дыхание. — А я тебя нет, — наконец прозвучало в полной тишине ответное признание. — Я тебя ненавижу. Вселенная была окончательно уничтожена. У Хана больше не осталось ни единого процента кислорода. Для него больше ничего не осталось, ведь вся его жизнь заключалась в человеке, что прямо сейчас закрыл с хлопком дверь, ушёл навсегда. Слёзы на щеках высохли. Джисон встал, чуть шатаясь, и двинулся вниз по лестнице. Краем глаза он увидел муху, что лежала возле стекла. Больше она не билась — она была мертва. Хан зачем-то поклонился ей и пошел дальше, не глядя больше ни на что. Чувствовать себя выпотрошенным ужасно, но еще хуже знать, что ты уже мёртв.

Мы станем ближе

Но потом всё вернётся в привычное русло

Тошнотворно привычное чувство

Я тебе причинить не хочу зла

Просто чтоб отпустить, чересчур слаб

Прекрати подходить ко мне близко

Сколько можно терпеть?

Разозлись, бл*ть!

Ты меня не удержишь, крича и ссорясь

Где твоё достоинство?

Там же, где моя совесть

«Больная любовь» — Soltwine

***

Больница встретила напарников бездушным светом приёмного отделения и запахом антисептика, смешанным с тихим гулом ночного ожидания. Хёнджин, доставая удостоверение, подошёл к молодой медсестре, что взглянула на него усталыми глазами. — Примерно час назад к вам доставили избитого мужчину без документов. Где он? Медсестра пробежалась глазами по экрану. — Палата интенсивной терапии, третий этаж. Но только туда нельзя… Хёнджин уже шёл к лестнице, не дослушав. Сынмин бросил медсестре краткое «Отдел по борьбе с организованной преступностью, поступивший пациент проходит по делу о похищении» и последовал за напарником. На третьем этаже почти не было звуков. Нарушал тишину только мерный писк аппаратуры за закрытыми дверями. Напарники нашли нужную палату — за стеклянной стеной, сквозь жалюзи, было видно, как врачи и медсёстры суетятся вокруг койки. И тогда Хёнджин увидел его. Даже через стекло, даже в полумраке палаты, сквозь трубки и датчики, он узнал светлые, теперь грязные и слипшиеся волосы; овал лица, скрытый под синяками и ссадинами; хрупкую линию плеч под простынёй. Это был Феликс. Воздух вырвался из лёгких Хёнджина со свистящим звуком. Он прислонился лбом к холодному стеклу, закрыв глаза на секунду. Он жив. Он здесь. Жив же? В глазах Сынмина, что стоял рядом, тоже мелькнуло облегчение — недолгое, быстро сменившееся привычной сосредоточенностью. Он уже смотрел на врача, вышедшего из палаты. — Доктор, как его состояние? Врач, мужчина лет пятидесяти с умным лицом, взглянул на их удостоверения и тяжело вздохнул. — Состояние тяжёлое. Множественные ушибы, лёгкая черепно-мозговая травма, переломы рёбер, признаки внутреннего кровотечения, которое, к счастью, удалось остановить без оперативного вмешательства. Сильное обезвоживание, истощение, следы инъекций наркотических веществ, судя по анализам, скорее всего, его чем-то «успокаивали». На запястьях и лодыжках следы от верёвки, глубокие повреждения кожи и мягких тканей. Выжил чудом. И ещё… — врач понизил голос, — вы же понимаете, что это не обычное нападение? Его нашли у больницы медсёстры, когда вышли на перекур. Он был без сознания. Хёнджин сглотнул ком в горле. — Да, мы знаем. Вероятно, его удерживали в течение двух дней, — Хван запнулся, будто боялся услышать ответ на следующий вопрос, но всё же спросил, указывая на окно в палату: — Феликс… ваш пациент, как скоро он придёт в себя? — Какое-то время он еще будет спать. Мы оказали ему необходимую помощь. Хирургом и терапевтом осмотрен, лечение также назначено, что будет дальше… посмотрим. — Так как этот пациент является пострадавшим по нашему делу и потенциальным свидетелем, охрану к палате мы обеспечим. Никого, кроме нас и медперсонала, пока что не пускайте, только если Феликс сам не захочет видеть этого человека, — сказал Сынмин. — Хорошо. Зайдите позже, когда можно будет с ним поговорить. Сейчас информации никакой вы получить не сможете, — кивнул врач и собрался уходить. — А, доктор, постойте! — окликнул его Хёнджин. — Подскажите, пожалуйста, где можно забрать его личные вещи, если те были при нём? — Подойдите в приемный покой. Когда врач ушёл, Хёнджин снова уставился на фигуру за стеклом. Феликс лежал неподвижно, только грудная клетка едва заметно поднималась в такт писку монитора. Феликс казался хрупким, разбитым, почти нереальным. — Он выжил, — прошептал Хёнджин, больше для себя. — Мы нашли его, Джин, — положил руку на плечо напарника Сынмин. — Это главное. Теперь нужно понять, кто и зачем это сделал. И почему его… отпустили. Эта фраза повисла в воздухе, наполняя его нехорошими предчувствиями. Мафия не отпускает тех, кто им не нужен, не оставляет свидетелей. Значит, у Феликса была какая-то ценность. Или ему дали новое задание. Хёнджин отвернулся от стекла, его лицо выражало все эмоции одновременно, но ярче всего горело желание защитить, чтобы больше не потерять его. — Он живой ключ, Джин, — наконец произнёс Сынмин. — И теперь они знают, что он у нас. Игра только начинается. Хёнджин посмотрел на Феликса ещё раз, словно пытаясь запомнить каждую царапину на его бледном лице, чтобы заставить мафию ответить за каждую. — Тогда нам нужно быть готовыми, — просто сказал Хван и повернулся к выходу из отделения, нужно было запросить дежурных к палате Феликса, просмотреть ближайшие к больнице камеры и забрать вещи Феликса. Сынмин остался договариваться с дежурным по этажу о правилах посещения Феликса, а Хёнджин спустился обратно в приёмное отделение. По пути он достал телефон и визитку Чана, набрал номер. Долгие гудки, потом голосовая почта. «Спит, наверное», — мелькнуло в голове. Было уже за полночь, полпервого. Хёнджин решил позвонить утром. К тому времени, может, Феликс придёт в себя, или хотя бы станет яснее, что говорить его брату. В приёмке ему молча протянули прозрачный зип-пакет с описью. Хёнджин взял его и отошёл к стене под холодный свет лампы. Внутри лежало всего несколько вещей: разбитый смартфон с паутиной трещин на экране, кошелёк, потрепанный кожаный и пустой за исключением пары потёртых банкнот и билета на метро. И ещё что-то мелкое, твёрдое, завернутое в салфетку. Хёнджин развернул её. На его ладонь упала фишка для покера — тяжёлая, металлическая, с гладкими краями — подвеска. Он поднял её поближе к свету. На лицевой стороне, под слоем мелких царапин, чётко читалась гравировка: «FELIX». И ниже — дата: 04.08.2019. Хёнджин провёл большим пальцем по буквам, ощущая холод металла и мелкую вибрацию от собственной дрожи. Он перевернул фишку. На обороте, на синем фоне ухмылялся стилизованный серый кролик с длинными ушами и хитрыми глазами. Контур кролика был подведён малиновым — точь-в-точь как логотип клуба «Bunny’s Grin». Воздух застрял в лёгких. Медленно, почти против воли, Хёнджин опустил руку в карман куртки и нащупал там другую подвеску — ту, что нашёл на теле Соёна в промзоне. Ту, что носил с собой все эти месяцы как напоминание, как обет. Он положил обе фишки рядом на ладонь. Одинаковые размеры, металл. На лицевой стороне так же были выгравированы имя и дата. Только на оборотной стороне фишки Соёна фон был белым. Слова Сынмина, его собственные догадки, все намёки и странности — всё это с грохотом обрушилось на Хёнджина, сложившись в единую, неопровержимую картину. Феликс был не просто «связан» с мафией. Он был её частью. Её бойцом. И всё это время — особенно последние 2 дня — Хёнджин боролся, искал связи, не спал, шёл против системы, всё ради того, чтобы найти того, кто оказался частью монстра, которого он поклялся уничтожить. Его цель — та самая, что держала его на плаву после смерти Соёна — внезапно обернулась против него. Он должен был убрать мафию любой ценой, разрушить её до основания, но Хёнджин стоял здесь, сбитый с толку, и понимал, что последние дни он отчаянно защищал, искал и хотел спасти именно того, кто принадлежал этому грязному миру. Кто, возможно, и убил Соёна в своё время по приказу… Нет. Хёнджин резко тряхнул головой, отгоняя самую страшную мысль. Феликс не мог. Не такой человек. Не тот взгляд. Но факты были беспощадны. «Он знал», — пронеслось в голове. Феликс знал про Соёна с самого начала, со второй встречи, и когда Хёнджин рассказывал о своей боли, Феликс просто слушал. Молчал и слушал. Почему Феликс так и не рассказал о том, чем занимается? Страх? Расчёт? Или… что-то ещё? Хёнджин сжал фишки в кулаке так, что металл впился в ладонь. Он стоял на развилке, и оба пути вели к абсолютному краху. Хёнджин мог оставить прошлое. Оставить Соёна, не наказывать мафию за его смерть, нарушить свою же клятву. Принять, что тот, кого он ищет, и тот, кого он… к кому он уже успел привязаться, были по одну сторону. Строить будущее, зная, что его фундамент пропитан кровью и ложью. Защищать Феликса, даже если это значит предать память друга. Или. Разрушить всё сейчас. Дойти до палаты, надеть на то хрупкое, избитое запястье наручники, взять его как соучастника, как члена преступной группировки, допрашивать, выжать информацию, судить по закону, и тем самым остаться верным себе, Соёну и своей цели. Хёнджин стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на свои руки: в одной была подвеска Соёна и память о прошлом, в другой — жетон Феликса и неясное будущее. А между ними — он сам, разорванный пополам. Где-то наверху, за стеклом, под мерный писк аппаратов, дышал человек, который обманывал его с самого начала, и он же смотрел на Хёнджина так, будто искал в его глазах спасение. Хван закрыл глаза. Внутри разразилась буря: ярость, предательство, растерянность, жалость — всё смешалось в один узел. Кажется, нет правильного ответа в этой злосчастной викторине из одного, но такого тяжёлого, вопроса. Хёнджин не знал, что сделает, когда откроет дверь палаты. Не знал, какие слова будет говорить. Не знал, сможет ли вообще посмотреть Феликсу в глаза. Но он знал одно: какое бы решение он ни принял, оно навсегда изменит его. И, возможно, убьёт какую-то часть — ту, что верила в справедливость, или ту, что ещё могла доверять.

***

Сынмин закончил разговор с дежурным врачом и пошёл искать Хёнджина. Он нашёл его у стены внизу, будто пригвождённого к месту. Лицо Хёнджина было бледным, взгляд — расфокусированным, ушедшим куда-то внутрь. — Камеры проверял? — начал было Сынмин, но тут же замолчал, приглядевшись. — Джин? Ты в порядке? Что случилось? Хёнджин не ответил. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом, он протянул руку, разжал кулак. На его ладони лежали две металлические фишки, холодно поблёскивавшие под флуоресцентным светом. Сынмин взял их, повертел, но он не выглядел удивлённым — скорее подтвердившим свои худшие подозрения. — Так,— тихо произнёс он, возвращая фишки. — Теперь у нас есть прямое доказательство. Феликс точно был одним из них. Так же, как и Соён. Хёнджин молчал. Он просто смотрел на эти два куска металла, как будто они были осколками его собственного мира. Сынмин положил руку ему на плечо, сжал несильно по-дружески. — Пойдём. Здесь не место для таких разговоров. Они вышли на пустынную больничную лестницу, где было тихо и пахло хлоркой, сели на холодные бетонные ступеньки. Свет горел только сверху, оставляя их лица в полутьме. Долгое время царило молчание. Сынмин не торопил — он знал, что Хёнджину нужно время собраться, да и сам он собирал мысли воедино, выстраивая логическую цепочку. — Смотри, — начал Сынмин, его голос был ровным, без эмоций, — эти фишки явно используются как опознавательные знаки внутри их иерархии. Мы не знаем, что значит синий или белый фон, но, вероятно, раз Соёна убили, а Феликса нет, синий цвет показывает большую значимость. Хёнджин молчал, сжимая подвески в руке. — Он лгал тебе с первой встречи, — продолжал Сынмин, глядя прямо на напарника, — скрывал своё прошлое, знал о Соёне, знал, почему ты так рьяно пытаешься найти хоть какой-то след мафии, и всё равно вёл свою игру. Сынмин словно читал мысли Хёнджина, подписываясь под каждой, и Джин был с ним абсолютно согласен, но… — Его избили до полусмерти, — хрипло возразил он. — Его пытали. Выбросили как мусор. Разве так поступают со своими? — Так поступают с теми, кто вышел из-под контроля, — безжалостно парировал Сынмин. — С теми, кто стал угрозой. А он, на минуточку, несколько раз встречался с детективом отдела по борьбе с организованной преступностью. Для них это более чем достаточный повод, чтобы начать подозревать в сотрудничестве с полицией. — А что если Феликс ничего не говорил мне, лишь потому что пытался защитить и себя, и меня?! — голос Хёнджина звучал уже отчаяннее. — Возможно, именно из-за того, что он ничего не рассказал, его и отпустили, — Джин опустил голову на руки, громко выдыхая. — Я не знаю чему верить. Чью сторону принять? Сынмин внимательно посмотрел на Хёнджина. — Мне кажется, ты уже сделал выбор, — тихо сказал он. — Ты защищаешь его, говоришь «он ничего не сказал», «его избили». Ты видишь в нём жертву, а не преступника. Хёнджин замер, будто его облили ледяной водой. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. — Мы детективы, — мягко, но уверенно продолжил Сынмин. — Наша работа — верить уликам. А улики кричат, что Ли Феликс — активный член преступной группировки. Возможно, ключевой свидетель. Возможно, соучастник. Но в любом случае он — наша единственная зацепка. Хёнджин поднял на него глаза. В них была боль, растерянность, внутренняя борьба. — Я понимаю всё это, Сынмин, но моё сердце почему-то верит только ему. Сынмин вздохнул. Он положил руку на плечо Хёнджина. — Я не говорю, что ты неправ. Сердце — опасный советчик в нашей работе, но иногда… иногда оно видит то, о чём не говорят улики. В любом случае я на твоей стороне. Всегда. Какое бы решение ты ни принял — хочешь его арестовать сейчас, хочешь дать ему шанс объясниться, хочешь использовать его как приманку — я с тобой. Мы разберёмся со всеми последствиями вместе. Он сделал паузу, продумывая продолжение монолога. Хёнджин же просто смотрел в одну точку, вникая. — Но, Джин… — голос Сынмина стал ещё тише, — ты, кажется, помешан на этом парне, и это делает тебя слепым, уязвимым, как для него, так и для мафии. Помни об этом. Какое бы решение ты ни принял, не дай чувствам похоронить нас обоих. Хёнджин кивнул, едва заметно. Он понял. Понял всё. И выбор, который ему предстояло сделать, стал от этого ещё тяжелее. — Что будем делать сейчас? — спросил он. — Сейчас, — Сынмин встал, принимая деловой тон, — он жертва по делу о похищении, пытках и, возможно, покушении на убийство. В любом случае нужно дождаться, пока он придёт в себя и задать вопросы. И только тогда можно принять решение по закону и по совести. Хёнджин снова посмотрел на фишки в своей руке и сунул их обратно в карман. — Ладно, — просто сказал Хван. — Нужно просмотреть камеры видеонаблюдения. Ты со мной? Сынмин кивнул, и они пошли вместе — два детектива, связанные долгом, дружбой и теперь ещё одним тяжёлым выбором. Оба понимали, что следующая остановка может стать для них последней.

***

Снаружи уже светало. Первые лучи утра пробивались сквозь тучи, окрашивая город в холодные, серо-голубые тона. За пару часов парни проверили все записи с камер наружного наблюдения по периметру. Машина, на которой привезли Феликса, не попала ни на один кадр. Его просто выкинули в глухом переулке, метров за двести до больницы, за границей «цивилизованной» зоны видеоконтроля.шрв# На единственной камере, смотрящей на подъездную дорогу, в промежутке с 23:45 до 00:15 было пусто. А потом, уже ближе к 00:20, в кадре появилось едва различимое движение у самого края тротуара. Феликс не шёл — он полз, преодолевая сантиметр за сантиметром. Камера не могла запечатлеть выражение его лица, только нечеловеческое, животное упрямство в каждом мучительном движении вперёд, к спасительному свету приёмного покоя. Примерно через десять минут после этого в кадр вбежали две девушки в медицинских халатах — медсёстры, вышедшие на перекур. Они замерли на секунду, увидев фигуру на земле, а потом бросились к парню. Быстро осмотрев, одна из медсестёр побежала за каталкой и врачом. Через 5 минут, Феликса уже ввозили в здание больницы. Больше не было ни машин, ни подозрительных лиц — только город, равнодушно поглотивший тех, кто совершил это преступление. Мафия как всегда была чиста. Они знали, где и как оставить свой «груз». — Ничего, — хрипло констатировал Хёнджин, выключая монитор. — Как всегда. Сынмин лишь тяжело вздохнул. «Как всегда» — эта фраза стала их неофициальным девизом в делах против «Серого Кролика». Организация была призраком: она оставляла следы, но никогда — лица; последствия, но никогда — улики. — Я поеду, — сказал Сынмин, глядя на измождённое лицо напарника. Тот, казалось, держался только на адреналине и упрямстве. — Ты смотри не свались тут. Позвонишь, если что. Хоть днём, хоть среди ночи. Хёнджин кивнул, не в силах даже поблагодарить. Он просто поднялся на третий этаж и сел на жёсткую скамью в коридоре напротив палаты интенсивной терапии. У дверей уже дежурил офицер в штатском. Он молча протянул Хёнджину бумажный стаканчик с остывшим кофе. Хван принял его, даже не почувствовав вкуса. Кофеин уже не работал. Усталость, накопившаяся за двое безумных суток, давила тяжёлой плитой. Он откинул голову на холодную стену, глядя сквозь полуприкрытые жалюзи на неподвижную фигуру на койке. Мерный писк аппаратов стал гипнотическим фоном. Веки сами собой сомкнулись. Хёнджин провалился в чёрную, беззвёздную пустоту, где не было ни боли, ни выбора, ни двух металлических жетонов, разрывающих его пополам.

***

Его разбудило прикосновение. Хёнджин дёрнулся, инстинктивно хватаясь за кобуру, но вовремя остановился. Перед ним стоял тот же врач, что и ночью, с планшетом для бумаг в руках. — Он пришёл в себя, — тихо сообщил врач, — около девяти утра. Сейчас он в сознании, ориентируется, физически очень слаб, но самое страшное позади. Хёнджин вскочил, сердце бешено заколотилось в груди. Жив. В сознании. — Осмотр я уже провёл, — врач покачал головой, пресекая порыв. — Но Вас пустить пока не могу, сейчас ему нужен покой, а не допрос. Психическое состояние нестабильное — шок, следы психологической травмы, любой стресс может ухудшить состояние, — врач посмотрел на Хёнджина строго, но без враждебности. — Пока что я могу пропустить к нему только ближайшего родственника. Это не обсуждается. Хёнджин кивнул, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Разум понимал логику врача, но всё внутри рвалось в ту палату, чтобы увидеть его глаза, чтобы получить хоть какой-то знак. Хотя нет, наверное, так и правда было лучше. Спросонья Хёнджин не сообразил, что всё ещё не сделал выбор, не обдумал разговор и дальнейшие действия. — Хорошо, — выдавил он. — Я сейчас позвоню его брату. Хван отошёл к окну, где слабый утренний свет боролся со светом ламп, и достал телефон. В кармане пальцы наткнулись на визитку Чана, чуть помятую. Он набрал номер. Звонок был принят лишь со второго раза. — Алло? — Наконец, произнёс Чан. На заднем плане слышался звук застёгиваемой сумки, звон ключей. — Чан-щи, здравствуйте! Это Хёнджин. Детектив Хван. На другом конце наступила короткая, но красноречивая пауза. Слышно было, как Чан перестал собирать вещи. — Что случилось? — спросил он сразу, без предисловий, в его тоне слышалась тревога и готовность к худшему. Хёнджин сделал глубокий вдох, давая себе секунду, чтобы собраться. — Феликс нашёлся, — выпалил он. — Его нашли ночью возле больницы во втором квартале. Он был в тяжёлом состоянии, избит. Хёнджин услышал резкий, сдавленный вдох. — Жив? — Жив. Врачи говорят, что он выжил чудом. Сейчас он в палате интенсивной терапии и уже пришёл в сознание. Состояние стабильное, но тяжёлое. — Какая больница? — голос Чана стал резким; снова послышалось шуршание одежды, шаги. Хёнджин назвал адрес. Чан сказал, что приедет в течение получаса и сбросил звонок. Этот короткий, почти что лишённый эмоций разговор был куда более страшным, чем любая истерика. Чан был так сдержан, как будто такое случалось раньше, или он знал, что может случиться. Хёнджин повернулся и прислонился спиной к стеклу. Теперь оставалось только ждать, и пытаться понять, что он скажет Феликсу, когда, наконец, сможет войти в эту палату.

***

Феликс проснулся и первое, что он увидел, был свет. Он был настолько ослепительным, что на секунду Ли показалось, что он умер, так и не смог доползти до больницы. Но в реальность его вернула боль — тупая, ни на секунду не прекращающаяся, мешающая думать. Буквально через 5 минут в палату вошёл врач. Он провёл осмотр, спрашивал какие-то странные вопросы, записывая что-то на листах. Медсестра ввела обезболивающее, и почти сразу боль отступила, сменяясь ватной невесомостью. Все вышли из помещения, и Феликс снова остался один с осознанием, что он выжил, чтобы убить. Помимо боли внутри поселилось какое-то новое ощущение, и самым точным его названием было слово «пустота». Никого рядом, как в милых фильмах, не оказалось. А это злосчастное «ничего» давило сильнее любой физической боли. Феликс был на краю. На том самом краю, откуда уже не кричат, потому что кричать некому. И это показалось ему… правильным..? Как будто так было лучше, безопаснее. Что если это одиночество — не наказание, а щит? Пока Феликс был один, ему нечего было терять, не за что бояться. Но окружающий мир не стал бы ждать долго, и Феликс отлично понимал, что скоро сюда придёт, как минимум, Чан. Так было всегда, когда он попадал в подобного рода передряги, но ещё никогда не было настолько плохо. При мысли о брате пустота начала разбавляться страхом. Феликс не смог защитить даже себя. Какой из него защитник для других? Чан, который всю жизнь тянул его из ям, который рисковал всем… Что, если из-за Феликса с ним что-то случится? Что, если его тёплый, такой родной взгляд когда-нибудь встретится с пустотой глаз Босса? Нет. Этого нельзя допустить. А Хёнджин? Какие проблемы могут возникнуть у него из-за Феликса? Хёнджин был полицейским, но в его глазах Феликс видел что-то, что могло заставить его переступить через закон и шагнуть в пропасть вслед за ним. — Нет, — прошептал Феликс почти беззвучно, глядя в белый потолок. — Только не за мной. Раньше мысль «Я не один» давала крошечное, жалкое утешение. Сейчас она вонзалась в пустоту, прожигая внутри всё, заставляя придумывать новые пути отхода. Чтобы защитить их, нужно было убрать угрозу, и угрозой была не только мафия, а в том числе и сам Феликс — его прошлое и его существование в целом, как щупальца, тянулись ко всем, кого он смел подпустить близко. Феликс был готов на что угодно, даже на убийство, даже если убить нужно будет самого себя. Пока что он мог остановиться на Джисоне. Но для полной безопасности его мир, его ядовитый, опасный мир, должен был сгореть дотла вместе с ним, не успев перекинуться на тех, кто остался по ту сторону огня. Дверь приоткрылась — его время на раздумья истекло. Реальность входила в палату, чтобы напомнить о том, что другой, обычный мир всё ещё существует, отчаянно нуждаясь в нём. Внутри что-то дрогнуло — последний отголосок слабости, жажды обычной жизни без страхов и убийств. На пороге замер Чан. Всё его тело, от сведённых плеч до белых костяшек на руке, сжимавшей ручку двери, кричало о сдерживаемом ужасе. Его взгляд метнулся к койке, и Феликс увидел, как в глазах брата отразилась целая буря эмоций: облегчение, боль, ярость и беспомощность. Чан заставил себя сделать шаг вперёд. Дверь тихо закрылась за ним, отсекая шум коридора. Он подошёл к койке, и Феликс почувствовал, как воздух вокруг сгустился от невысказанных вопросов. Чан не бросился к нему, не схватил за руку. Он опустился на стул, как будто ноги подкосились, и медленно провёл ладонью по лицу. — Ликси… — его голос сорвался на первом же слоге. Чан сглотнул, закусил губу и попытался снова, уже ровнее: — Расскажи, что… что случилось. Всё. С самого начала. Феликс знал, что не сможет рассказать ни о Боссе, ни о четырнадцати днях, ни о Хане, но он мог дать брату то, в чём тот нуждался больше всего — уверенность, что он всё ещё здесь, что он не сломан до конца. — Меня забрали прямо от дверей кафе, — начал он тихо, глядя в потолок. — Они использовали снотворное. Потом я оказался на складе. Они думали, я что-то рассказал полиции, и я всё это время доказывал обратное. Феликс опустил взгляд на свои забинтованные запястья. Чан последовал за его взглядом, и его лицо исказилось гримасой такой боли, что Феликсу стало не по себе. — Но они отпустили, — констатировал Чан, и в его голосе зазвучала плохо скрываемая надежда. — Значит, поверили? «Отпустили, чтобы окончательно сделать убийцей», — пронеслось в голове Феликса, но тот лишь кивнул. — Кажется, да. Выбросили у больницы. Видимо, решили, что мёртвое тело привлечёт больше внимания, чем… избитое, но живое. Это была полуправда, выстроенная так, чтобы успокоить. Чан изучал его лицо, и Феликс чувствовал, как аналитический ум брата сканировал каждое слово. Но в глазах Чана, помимо подозрений, читалась и усталость — усталость от вечного ожидания катастрофы. И, кажется, он захотел поверить в эту версию. Хоть на время. — Больше никогда, — выдохнул Чан, его голос дрогнул. Он наконец протянул руку и осторожно, будто боясь сделать больно, накрыл своей ладонью неповрежденную часть руки Ликса. — Я не знаю, как ещё это сказать. Больше. Никогда. Не связывайся с ними. Ты должен выбраться оттуда окончательно. Мы… мы что-нибудь придумаем. Феликс почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Придумают. Чан всегда что-то придумывал, чтобы вызволить Феликса из любых проблем, и это было хуже любой пытки. — Я, кстати, хочу сказать тебе кое-что, — Чан вдруг откашлялся, и тон его намеренно стал легче, как будто он сбрасывал с себя тень страха. Он даже попытался улыбнуться, и на его щеках проступили милые, знакомые с детства ямочки. — Я… познакомился кое с кем. Феликс медленно моргнул, переваривая эту информацию. В голове, забитой болью, пустотой и планами по защите, эти слова прозвучали как из другой вселенной. — С кем? — Её зовут Чон Соль, — лицо Чана, против его воли, озарилось смущённым румянцем. — Мы встречаемся уже около месяца. У неё своя пекарня в центре. Она упрямая, смешная, не боится моего угрюмого выражения лица. — Чан замолчал, глядя куда-то в сторону, будто вспоминая что-то приятное. — Я очень хочу, чтобы вы познакомились. Когда ты… когда поправишься. Эта простая, человеческая новость подействовала на Феликса сильнее обезболивающего. В груди что-то ёкнуло — не больно, а странно тепло. Чан строил жизнь, настоящую, со смешной девушкой и планами на будущее, и в этих планах было место для него. — Конечно, — Феликс еле выдавил из себя фразу, вырванную из потока мыслей, и его голос прозвучал хрипло, но искренне. — Очень хочу. Похоже, наконец-то у меня появится невестка, которая будет меня баловать выпечкой. Чан рассмеялся и на мгновение напряжение в палате отступило. Братья говорили ещё несколько минут о пустяках: о том, как Соль впервые испекла для Чана пирог и пересолила тесто, о её глупом псе, который боялся собственной тени. Феликс слушал, и ему казалось, будто он греется у маленького, но такого настоящего костра. Это было то будущее, за которое стоило бороться. То будущее, которое он должен был защитить любой ценой. Разговор плавно тёк, касаясь этих светлых перспектив, и Феликс чувствовал, как в оледеневшей груди что-то медленно оттаивает. Он смотрел на брата, на его ямочки, слушал, как тот с непривычным энтузиазмом рассуждал об их общем завтра, и перед глазами невольно всплыл другой образ. Не тёплый и домашний, а собранный, настороженный, с тёмными глазами, в которых читалась неподдельная забота. Образ человека, который скорее всего искал его по всему городу, который возможно спал в больничном коридоре, который… который заставлял его чувствовать нечто большее, чем благодарность. По крайней мере Феликсу хотелось в это верить. И он не мог больше держать это в себе. — Знаешь, Чани… — начал Феликс, когда брат дорассказал очередную историю, и голос прозвучал тише. — Раньше, кроме тебя, у меня никого не было. Но сейчас, как будто, появился ещё один человек, из-за которого я понял, что хочу не просто выживать, а жить. Чан мгновенно насторожился. Его расслабленная поза сменилась на привычную собранность, взгляд стал пристальным, сканирующим. — Ты говоришь о ком-то конкретном? — Это не так важно, — Феликс покачал головой, избегая прямого ответа. Сказать имя Хёнджина сейчас значило бы впустить брата в самую опасную часть своей жизни, ту часть, с которой он сам не знал что делать. — Важно… что я почувствовал что-то странное. Словно… — Феликс искал слова, чтобы описать этот клубок из благодарности, трепета, страха и внезапно вспыхнувшей надежды, но язык не повиновался. В конце концов, он только шумно выдохнул и тихо, почти про себя, проговорил: — Говорят, любовь спасает. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь писком монитора. Чан замер. Он смотрел на Феликса не как старший брат на младшего, а как человек, познавший всю глубину потерь и цену привязанностей, на того, кто только-только осмелился до этой черты дотронуться. В его глазах плескалась целая буря — безграничная нежность, знакомая боль, горький опыт и та всепоглощающая забота, что двигала им всю жизнь. Он медленно, осторожно положил свою руку на макушку Феликса. — Нет, малыш. Любовь не спасает. Она просто делает боль осмысленной. Придаёт ей вес, чтобы ты знал, ради чего её терпеть, — Чан сделал паузу, его пальцы начали перебирать блондинистые пряди. — И если этот человек… если он заставляет тебя чувствовать, что эта боль того стоит тогда держись за него. Просто… будь осторожен. Пожалуйста. Феликс слушал, и эти слова, словно ключ, поворачивались в замке его души, открывая какую-то новую, пугающую истину. Может быть, Чан был прав. Может быть, спасения не существовало в принципе. Но если эта новая, трепетная и пугающая связь с Хёнджином могла сделать его прошлые муки, его настоящее отчаяние и тот ужас, что ждал впереди, хоть чуточку осмысленным, то, возможно, стоило за это побороться. Опомнившись от нахлынувших эмоций, Феликс слабо улыбнулся и решил перевести разговор на более лёгкие темы, чтобы разрядить натянутую до предела атмосферу. — Ладно, хватит о серьёзном. Расскажи лучше, этот пёс твоей девушки… он хоть на кого-то лает, или только на свою миску? Чан понял манёвр, и его лицо смягчилось благодарностью за эту передышку. Он снова откинулся на спинку стула, и разговор плавно свернул в безопасное, бытовое русло. Но тихие слова, сказанные минуту назад, продолжали витать в стерильном воздухе палаты, как предостережение. Феликс смотрел на брата, кивал, улыбался в нужных местах, а сам думал о том, что, возможно, именно эта новообретённая «осмысленность» и станет тем, что даст ему силы довести до конца самый страшный из своих планов, или, наоборот, удержит от него. Пока Феликс сам не знал ответа.

***

Небо хмурилось. Снежный фронт надвигался на притихший город. Уже совсем скоро должен был выпасть первый снег. Для многих он был знаком, символом. Очищение, прощение, новое начало. Или конец. Тихий, молчаливый конец, что смотрит из бездны печальными светло-карими глазами. Хёнджин стоял напротив окна в коридоре больницы. В уголках стекло покрылось тонким слоем льда. Он ажурными узорами осторожно пробирался к центру, чтобы завершить картину невероятной красоты. Сегодня резко похолодало — сказывалось приближение зимы. Хван долго смотрел вдаль. Окна этого больничного крыла выходили на жилые кварталы частных невысоких домов. Они стояли неровно, один выше, второй ниже. Нескладные, несуразные. Эти дома выглядели как мазня пятилетнего ребенка, но именно их вид вызывал в душе детектива целую бурю эмоций. Если бы он выбирал для них с Феликсом место, в котором они могли бы спокойно жить, сидеть вечерами на скамейке, жарить иногда на гриле во дворе мясо, играть в мяч, пить чай в тусклом свете гирлянд, то он однозначно выбрал бы именно такой дом. Кособокий, некрасивый, но живой и уютный. Вопрос оставался в другом. Могло ли у них быть такое будущее? Сможет ли Хёнджин переступить через свое прошлое, свои принципы и правила, чтобы быть рядом с Феликсом, или мечты так и останутся мечтами? — Детектив Хван, — сзади раздался голос врача, который осматривал Феликса. Хёнджин резко развернулся, и голова его чуть закружилась. Сказывались недосып и стресс. — Думаю, что вы можете ненадолго зайти к пациенту. Только без сильных эмоциональных встрясок, хорошо? — Конечно. Спасибо большое, док, — кивнул детектив и весь содрогнулся внутренне. Сейчас. Сейчас он увидит его глаза. Что почувствует? Сейчас. Сейчас он услышит его голос. Что ощутит? Сейчас. Сейчас ему придется принять решение, от которого зависит всё остальное в этом мире. Именно сейчас случится самое хорошее или самое плохое. Дело, что он начал. Дело, которое может раскрошить его, разнести на атомы. Дело, что стало ещё более личным. Что будет со всеми, кто втянут в эту сеть, если Хван сделает неправильный выбор. А неправильный выбор... Это какой? Хёнджин сделал шаг в сторону палаты. Сделал второй. Хёнджину первый раз в жизни было настолько страшно. Страшно поднять глаза, страшно увидеть не то, страшно выбрать. И этот страх был настолько всепоглощающим, что уши заложило, взгляд помутнел, а ноги стали ватными и тяжёлыми. Что будет дальше? Он вошёл в палату. Сердце выпрыгнуло из груди, а в лёгких дыхание замерло, ожидая следующий шаг с чьей-нибудь стороны. — Привет, — до мозга дошло негромкое ласковое приветствие. Чужое. Чей это голос? Кто говорил только что? Хван поднял глаза резко, будто боялся упустить что-то, и увидел его в свете лампы, что чуть трогала пряди его светлых волос, он выглядел как бриллиант, светящийся на солнце. Всё в один момент встало на свои места. Перед ним сидел не просто человек из дела, не просто пострадавший от рук мафии, не просто участник преступной организации, не просто бариста и даже не просто Ли Феликс. На больничной кушетке, весь в синяках, порезах, бинтах находилась вся оставшаяся Вселенная Хёнджина — мир, тюрьма, дом, пристанище, приют. Всё это содержалось в одном человеке, что сейчас смотрел с неподдельной радостью. От этого взгляда хотелось жить. Хотелось не просто существовать, а именно жить так, чтобы в конце пути можно было гордо сказать, что сделал всё, что мог. Сердце в одно мгновение успокоилось, лёгкие наполнились новой порцией кислорода. Страх ушел, испарился. Как и выбор. Его больше не было. Да и до этого не было. Хван вдруг подумал, что нет смысла цепляться за прошлое, если невозможно при этом спасти настоящее. А настоящее было сейчас прямо перед ним. Неправильный или правильный. Прошлое или настоящее. Никто никогда не узнает как следовало поступить, ведь будущее скрыто, и никому не под силу заглянуть за его завесу. Остаётся только верить в то, что мечты и желания в конечном итоге окажутся именно такими, какими хотелось их видеть. — Как ты? — получилось хрипло и несмело, но это было самое большее, на что сейчас был способен Хёнджин. — Физически чувствую себя как рыба, выброшенная на берег, а морально уже гораздо лучше, — тёплая улыбка озарила лицо Феликса. Такой красивый. Такой прекрасный. Он был рассветом, утренним солнцем, бескрайним океаном. — Почему? — Хван не нашел других слов. Его мысли словно замкнулись. — Потому что за последний час меня посетили все, кто мне дорог. Я так счастлив, что вы есть у меня, — Ли смотрел на Хёнджина с такой нежностью, что у того начали подкашиваться ноги. Он действительно думал, что мог бы не выбрать Феликса? Он действительно был так наивен и думал, что его сердце позволит увидеть в Феликсе обычного преступника и сделать другой выбор? Хван сделал неуверенные шаги к кушетке и почти упал на стул рядом с ней. Пальцы его рук дрожали, а ресницы трепетали от едва сдерживаемых эмоций. Парень рядом с ним всё же оставался членом преступной организации. И скорее всего он был далеко не так прост, как казалось. Хорошие люди там не выживают, а он выжил. Неужели и у этого солнца есть темная сторона? Какой взрыв ждёт его дальше? Насколько сильная магнитная буря последует за ним? — Феликс... — прошептал Хёнджин, встречаясь глазами с чужими омутами, что смотрели с доверием и надеждой. Эта гребанная надежда жила в каждом из парней. Они оба хотели верить, что могли бы жить лучше, чем сейчас. Могли бы жить вместе. Могли бы не прятаться. — Ты врал мне когда-нибудь? Каждый из них знал ответ на этот вопрос, но Хван хотел услышать его своими собственными ушами. Начнет ли он снова врать? Как выкрутится? Или может быть раскроет все карты? А Феликс... Феликс не знал что ответить. В его зрачках промелькнул страх, но тут же пропал, будто его спрятали где-то в глубине. Врал ли он Хёнджину? Да, но как сказать об этом? Напряжение сковало все мышцы в теле. Боль прострелила по грудной клетке и ударила в затылок. — О чем ты? — Ха, ладно. Я не удивлен, — усмехнулся Хван, опуская глаза вниз и улыбаясь собственным мыслям. Его в один миг потемневший взгляд метнулся обратно к чужому лицу и застыл, как прикованный. — Кто это сделал? Кто тебя избил? — Я... Я не.. Я не могу тебе сказать, — Ли чуть замялся, но ответил уверенно, точно зная какую черту переступать нельзя. Дальше для Хёнджина открывалась пропасть. А Феликс был готов отдать всё, чтобы его детектив в нее не попал. — Почему? Что за тайны, Ликси? — упрямо продолжил Хван, касаясь прохладных пальцев парня на кушетке. — Я не хочу, чтобы ты лез в это. Это опасно, — ком встал в горле, чувство неотвратимости происходящего давило на лёгкие. — Опасно что? — ухмылка показалась Феликсу жуткой. — Ты ведь уже знаешь, да? — Знаю что? — удивлённо приподнял брови Хёнджин, изображая саму наивность. — Знаю, что ты играл со мной? Слушал в каком я отчаянии, но ничего так и не сделал? Если бы ты рассказал мне всё, то мы бы нашли решение, мы бы накрыли всю эту банду. Ты был бы свободен. Мир стал бы чище. Но... — Ты правда настолько наивный? Детектив Хван, я думал, что у тебя нет розовых очков, — Ли взял ладонь Хёнджина в свою и сжал. — Да тебя бы убили, понимаешь? Как я мог рисковать тобой, братом? Как я мог все выложить тебе или другим копам? Я должен был потом просто сидеть и ожидать расправы? Хван неровно выдохнул и сжал руку в ответ. — Я жив, только потому что ещё нужен. Их сеть настолько огромна, что даже в этой больнице есть их люди. Босс видит всё, знает всё. Суды, правительство, полиция. У него всё схвачено, всё под контролем. И ты настоящий романтик, если думаешь так просто схватить их. Слова били наотмашь, проникая в саму суть, в каждый слой разума. Хёнджин понял, что клетка, до сих пор висящая с открытой дверцей, теперь оказалась заперта. И о ее золотые прутья билась крохотная канарейка — Феликс. Как Хван мог быть таким дураком? Он думал, что Ли врал, чтобы спасти «своих», но на деле все оказалось наоборот. Всё перевернулось, и «своими» оказались Чан и сам Хёнджин. Феликс боролся. Каждый день просчитывал ходы и боролся. Но даже ему, человеку, который знал преступный мир изнутри, оказалось не под силу просто уйти из него. Насколько же это сложно... — Прости... — одними губами произнес Хёнджин, и палата погрузилась в тишину, нарушаемую только звуком проезжающих за окном машин. Каждый думал о прошлом, о настоящем и о будущем. — Знаешь, — вдруг начал Феликс, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Хвана. — Говорят, что прошлое закрыто, будущее сокрыто, а настоящее даровано. Давай жить тем, что нам дано? Давай попробуем все исправить сейчас? Не оглядываясь и не заглядывая? Просто будем идти. Вместе. Хёнджин ощутил, как в уголках его глаз скапливается влага. Такая ненужная, неправильная. Он смотрел на острые скулы, на тёмные синяки на подбородке, на посеревшие волосы у самых корней и понимал, что Ли в миллион раз сильнее его самого. Он прошел через боль, страх, страдание, распад, и всё равно остался прежним. Да, наверняка что-то внутри него умирало каждый раз, когда он переступал через себя, но ведь свеча в его душе по-прежнему горела, а значит шансы были. У всех были шансы, за которые следовало бороться до самого конца. — Хорошо. Мы будем идти к будущему вместе, — голос окутал уставшие души. Это было успокоение, принятие, окончательный выбор. — Только ты обязательно всё мне расскажешь. Не сегодня, конечно, но в следующий раз обязательно. Я хочу узнать о тебе всё, Ликси. — Узнаешь. Я всё скажу, — улыбнулся Феликс. — Будь осторожен, мой наивный детектив Хван. Не верь никому. Даже своему напарнику. Вдруг он тоже один из них? — Нет, Сынмин никогда бы не стал сотрудничать с подобным. Он честный парень, — качнул головой Хёнджин, отрицая подобную мысль. — И хорошие могут стать убийцами. Запомни это. — Ли положил голову на подушку и прикрыл глаза, ощущая вековую усталость. — Я подожду тебя. — А я буду спешить к тебе. Хван думал, что такой ситуации никогда не случится в его жизни, что в выборе, который будет идти в разрез с его моральными ценностями, он выберет мораль, но реальность далека от фантазий. В реальности Хёнджин выбрал убийцу, члена преступной организации, полностью доверился ему. И пусть мозг ещё не до конца был согласен с этим, сердце целиком и без остатка осталось в прохладной ладони парня из палаты интенсивной терапии. Там ему будет лучше. Наверное.

***

Феликс лежал, глядя в потолок, и пальцами беззвучно выстукивал по краю койки ритм собственного беспокойства. Облегчение от встречи с Хёнджином медленно растворялось в холодной, трезвой реальности. Хёнджин сделал свой выбор, и этот выбор был на стороне Феликса. Это было безумием, чудом. И именно поэтому требовало абсолютной точности следующих шагов. Один неверный — и Хёнджин окажется в яме, из которой не выберется. Стук в дверь был тихим, почти вежливым. Из трёх людей, которых ожидал здесь увидеть Феликс, к нему ещё не приходил только один, поэтому Ли даже не повернулся на звук. — Входи, Бин. Дверь открылась, впуская в стерильную тишину палаты знакомую фигуру в черном. Чанбин вошел, бесшумно закрыл дверь и сел на стул у кровати. Его лицо за толстыми стёклами очков было невозмутимым, но нотка теплоты всё же присутствовала. — Живой. И даже в сознании. Приятно удивлен, — констатировал Чанбин. Бин всегда был таким — скрытным, в меру прямолинейным и задумчивым. Казалось, что его мозг анализировал постоянно, без остановки. Так Чанбин примерно полгода назад проанализировал и Феликса, найдя в нём что-то наподобие родственной души, если это можно было назвать так в реалиях мафии, где доверие — очень рискованный шаг. Чанбин, как он сам позже признался, заметил Феликса на общем задании за несколько месяцев до их откровенного разговора и потом долго наблюдал и делал выводы. — Жить буду, — голос Феликса потерял прежнюю сухость, в нём проскользнула знакомая Чанбину усталая горчинка. Он наконец глянул на Феликса, и в его взгляде появилось едва различимое тепло — короткая, почти невидимая вспышка того немногого доверия, что у Чанбина ещё оставалось. — Спасибо, что нашёл и подсунул им ту запись. Знаю, чем ты рисковал. Без этого… я бы точно оттуда не выбрался. Чанбин снял очки, медленно протёр линзы краем рукава. Этот жест был не для того, чтобы очистить стёкла, а чтобы заполнить паузу. Чтобы стереть с собственного лица маску хакера и на мгновение стать просто Бинни — тем, кто знал Феликса дольше и лучше, чем кто-либо ещё в этой организации. — Не ври, — тихо сказал он, не глядя на Феликса. — Ты знаешь, я не рисковал. Я просчитывал, поэтому в целом так задержался. Я не знал, что Босс зайдёт настолько далеко и захочет убить тебя, а когда понял, выбора уже не было. Живой ты для… общего дела полезнее, чем мёртвый, — Чанбин снова надел очки, и его лицо стало непроницаемым, но в углу рта дрогнула едва заметная, знакомая Феликсу усмешка. — Хотя, признаю, даже мои прогнозы не предсказали, что он выберет именно такой исход. Мне было некогда думать так глубоко в той ситуации. Феликс хрипло усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, только горечь и леденящий ужас от задания, которое ему предстояло выполнить. — Бин, он назначил меня палачом с отсрочкой в две недели. Я не свидетель и не простой член мафии. Он решил проверить, смогу ли я дальше подчиняться его приказам. Он просто решил оставить ситуацию, скинув решение этого вопроса на меня. Босс напрямую спросил, хочу ли я жить, и под жизнью он подразумевал далеко не физическое существование. Чанбин замер. Его пальцы, обычно с лёгкостью порхавшие по клавишам, сомкнулись в замок на коленях. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь писком аппаратуры. В этой тишине было всё: и понимание всей чудовищности ситуации, и немое признание, что ход Чанбина, хоть и отсрочил гибель, но загнал Феликса в ещё более страшную ловушку. Чанбин не стал произносить пустых слов утешения. Они давно прошли эту стадию. Вместо этого он лишь слегка, почти незаметно кивнул. Это был их язык — язык людей, которых нельзя было назвать друзьями в обычном понимании этого слова. Это был молчаливый союз выживших в одном аду. Феликс помолчал, его взгляд стал пристальным. Что-то в его голове не складывалось, и Ли наконец понял причину. — Стой. Как это видео вообще к тебе попало до того, как ты его предоставил Боссу? Камеры у клуба — это зона Минхо. Любой сбой, любое копирование, тем более удаление, не должно было пройти мимо него. — Минхо сам пришёл ко мне, — Чанбин медленно выдохнул. Он знал, что этот вопрос неизбежен. — После того, как полиция ушла, Минхо нашёл Джисона на записях первым и понял, чем это грозит. Он попросил меня стереть Хана со всех камер по периметру и внутри клуба за тот вечер. Сделать его призраком. Феликс внимательно слушал, не перебивая. — Я сделал, как он просил. Наши сервера, сторонние камеры — всё было зачищено. Но перед удалением я всегда создаю резервную копию на своих личных анонимных серверах на всякий случай, — Чанбин посмотрел прямо на Феликса. — Этот «всякий случай» наступил, когда тебя забрали. Я понял, что нужно было перенаправить гнев. И у меня был идеальный инструмент. — Значит, Минхо пытался его спасти, — констатировал Феликс, — а ты использовал его попытку как основу для своего манёвра. Он знает, что это был ты? Что ты сохранил оригинал и слил Боссу? Чанбин кивнул. — Он догадался. Звонил вчера. — И? — с неподдельным интересом и тревогой спросил Феликс. — И я напомнил ему, что он сам просил меня удалить видео с внешних серверов, а о копии на моих личных — речи не было, — Чанбин слегка наклонил голову. — А когда он начал угрожать пойти к Боссу, я вежливо проинформировал, что у меня есть полная запись нашего с ним разговора. Того, где он, будучи членом Совета, приказывает мне скрыть улики, чтобы защитить своего Синего, с которым вообще никаких контактов, кроме рабочих, иметь не мог. Да и тем более Минхо впоследствии ввёл в заблуждение Босса и весь Совет на собрании. А также я упомянул, что Босс, получив моё видео, интересовался только Джисоном, и о причастности Минхо я тактично умолчал. Пока что. — Всегда считал тебя гением, Бин. Гением контроля, — уголок губ Феликса дрогнул в усмешке, показывая искреннее восхищение. — Контроль — это иллюзия, — возразил Чанбин, — но да, я стараюсь минимизировать неожиданности. — Ладно, — Феликс перевёл дух, чувствуя, как боль снова напоминает о себе. — Какая обстановка в мафии сейчас? Что говорят? Чанбин снова сложил руки, возвращаясь к роли аналитика. — После обыска все на взводе. Босс чётко дал понять, что виновного найдут. Пока что основной подозреваемый для всех — Хан Джисон. Его провал, его появление в тот вечер… Для низов он уже крыса, хотя шепчутся они пока за спиной. Сам он остался в ранге синего, задания теперь получает напрямую от Красных, минуя Минхо. — А сам Джисон? — Держится. Выполняет всё, что ему говорят, но… на автомате. Без того огонька, что был раньше, — Чанбин сделал паузу. — Скоро слухи дойдут и до него. Думаю, он уже почуял опасность и скоро заляжет на дно, исчезнет. Тут его по сути ничего не держит. — А Минхо? Будет ему помогать? — Минхо сделал то, что я ему посоветовал — отрезал все видимые связи. Они больше не контактируют. Совет не знал об их связи, так как Минхо очень хорошо скрывался, но сейчас их общение действительно опасно для них самих же. Так что нет, — Чанбин покачал головой, — Минхо не будет тебе препятствовать. Он сам загнал Джисона в подполье, чтобы дать ему шанс. Теперь его руки связаны. Любое его неосторожное движение в сторону Хана будет расценено как измена. Возможно, Минхо и будет наблюдать за Ханом, но издалека. В последний раз они виделись в тот вечер, когда тебя отпустили, и судя по виду Джисона, Минхо оборвал с ним все связи. Феликс кивнул, переваривая информацию. Картина была ясна, жестока, и это давало отличный шанс для выполнения задачи. — Хорошо. Тогда слушай, Бин, — его голос стал тише, но от этого не менее уверенным. — Пора вспомнить, зачем ты здесь, в этой грязи, на самом деле. Не ради острых ощущений от взлома левых серверов. Чанбин замер. Его бесстрастная маска дрогнула, обнажив на секунду ту самую старую, незаживающую ярость, что горела в глубине. — Как мы с тобой и обсуждали полгода назад, у нас общая цель. И для того, чтобы ты мог спокойно и корректно сработать, тебе нужен не просто хаос, а контролируемый взрыв изнутри мафии в самый уязвимый момент. Чанбин медленно кивнул, не отрицая. — Скоро, — продолжил Феликс, — я попрошу тебя об одной услуге. И о ней не должен знать никто. Ни Минхо, ни Босс, ни Хёнджин. Никто. Только ты и я. — Какая услуга? — спросил Чанбин, и в его голосе не было ни страха, ни сомнений, был лишь холодный интерес. — Ещё не время. Сначала мне нужно встать на ноги, найти Джисона и… разобраться с моим «заданием». И от его исхода будет зависеть наш план. Но когда я попрошу, нужно будет действовать быстро. Это будет наш шанс. Твой — чтобы увидеть, как рушится то, что ты ненавидишь. Мой… — Феликс на мгновение закрыл глаза, — чтобы попытаться выйти из этой игры, оставив всех, кто мне дорог, в безопасности. — Я буду ждать, — просто сказал Чанбин. Феликс посмотрел в окно, где начинало смеркаться. Ветер беспощадно гнул дерево, и его ветки отчаянно стучали по стеклу, будто здесь они могут найти помощь. — Зима близко, — тихо сказал Чанбин, следуя за его взглядом. — Да, — прошептал Феликс. — И нам нужно успеть до первого снега. На него у меня есть другие планы.