Твои следы на холодном снегу

Поцелуй меня, серая вьюга

Обними меня, край мой родной

Я разбита, и жизнь моя — мука

Пока сердцем не встречусь с тобой

«По камушку» — Settlers

Три дня Феликс приходил в себя, возвращался из серой зоны между сном и явью, где его до сих пор настигали хрипы Суён и ледяной голос Босса. Три дня Хёнджин приезжал сюда каждый вечер, сбегая с работы под любыми предлогами, садился на стул и просто смотрел, как вздымается грудь Феликса в такт писку мониторов. Сегодня всё было иначе. Сегодня врач, наконец, разрешил более долгое посещение, и Хёнджин застал Феликса не в полузабытьи, а сидящим на кровати, опершись спиной на подушки. Синяки на его лице перетекли из багровых в желто-фиолетовые разводы, губы зажили, но в глазах всё ещё плескалась та самая пустота, от которой у Хёнджина каждый раз сжималось сердце. — Выглядишь лучше, — сказал Хёнджин, присаживаясь на край стула и ставя на тумбочку пакет с мандаринами. — Вчера ты был зеленее стен. Как себя чувствуешь? Феликс слабо усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. Он смотрел куда-то в сторону, на заиндевевшее окно, за которым медленно темнело. — Спасибо. Чувствую себя… странно, — он повертел в руках край больничной простыни, собирая ткань в складки. — Знаешь, я всё время думаю. Раньше я знал, кто я. Моя жизнь была… сконцентрирована. Там. — Он не сказал «в мафии», Хёнджин и сам всё понял. — Каждый день было ясно: вот задача, вот цель, вот враг. А теперь… — Феликс замолчал, подбирая слова. — Я устал, Хёнджин-а. Не физически. Морально. Знаешь, убивать других проще, чем пытаться убить свои же мысли. Я бы хотел всё забыть. Проснуться в другом мире без крови на руках и мыслей в голове. Он наконец посмотрел на Хёнджина, и в этом взгляде было столько неприкрытой, почти детской растерянности, что у детектива перехватило дыхание. — Но я боюсь, — тихо добавил Феликс. — Я не знаю, как это — жить по-другому. Я слишком долго был… нужным инструментом, а не человеком. Хёнджин слушал, и внутри него что-то переворачивалось. Он видел просто Феликса. Разбитого, уставшего, но пытающегося собрать себя заново. — Ликси, — голос Хёнджина был хриплым, но твёрдым. Он потянулся и накрыл ладонь Феликса своей. — Я не знаю, как там правильно, и я не знаю, что будет завтра, но я знаю одно. Он сжал его пальцы, чувствуя, как пульс под кожей бьётся часто-часто, как у пойманной птицы. — Я могу попробовать подарить тебе этот мир. Другой. Наш. Я не умею быть идеальным, я даже не знаю, как быть просто… парнем, который нравится другому парню. — Он усмехнулся, и в этой усмешке была та самая неловкость, о которой они оба боялись говорить. — У меня нет инструкции, но я хочу попробовать. Если ты… если ты тоже этого хочешь. Феликс смотрел на него, и в его глазах что-то менялось. Пустота отступала, уступая место чему-то тёплому, живому, но пугающему своей неизвестностью. — Я не знаю, как это, — прошептал он, эхом повторяя мысли Хёнджина. — Я никогда не позволял себе… этого: чувств, привязанностей — это слишком опасно было. Я прятал всё так глубоко, что сам уже забыл, где искать. Любовь к Чану совсем другая. Он мой брат, с ним я связан на подсознательном уровне. Это так странно… любить. Феликс медленно, словно во сне, высвободил свою руку из ладони Хёнджина. Но вместо того, чтобы отстраниться, он вдруг сжал его запястье — не больно, но настойчиво. — Можно я… — Феликс запнулся, сглотнул и почти шёпотом продолжил. — Я хочу проверить. Прямо сейчас. Хёнджин не понял вопроса, но когда Феликс слегка потянул его за руку, подчинился. Он позволил усадить себя на край больничной койки, прямо рядом с собой, чувствуя, как пружины матраса продавливаются под его весом. Они сидели так близко, что Хёнджин слышал дыхание Феликса, видел каждую ресницу, каждый ещё не сошедший синяк. Феликс смотрел на него так долго, будто перед ним была незнакомая, пугающая, но невероятно притягательная картина. Потом он поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся пальцами щеки Хёнджина, обводя линию скулы. — Я не знаю, правильно ли это, — прошептал он. — Я не знаю, что я должен чувствовать. Я вообще не знаю, как себя вести, когда хочется… когда хочется быть ближе. И он наклонился. Поцелуй был неловким. Слишком осторожным. Губы Феликса, ещё сухие и потрескавшиеся, неуверенно коснулись губ Хёнджина, замерли на секунду, будто спрашивая разрешения, и только потом он углубил поцелуй. Это было похоже на то, как слепой впервые ощупывает незнакомый предмет, пытаясь понять его форму. Хёнджин замер, не смея дышать. Его руки сами собой легли на талию Феликса, но без привычной уверенности — бережно, словно тот мог рассыпаться. В голове было пусто, только где-то на периферии билась мысль: «Это происходит на самом деле». Когда они отстранились, оба тяжело дышали, но не от страсти — от напряжения. Феликс смотрел на Хёнджина широко раскрытыми глазами, и в них читалось удивление. Будто он только что совершил открытие. — Я… — начал он и замолчал, не зная, как описать то, что сейчас случилось. Всё внутри него было странно. Не больно, не страшно, но именно странно. Ново. Как будто он впервые в жизни попробовал фрукт, о котором до этого читал только в книгах. — Это… так непривычно. — Ага, — выдохнул Хёнджин, и в его голосе слышалась такая же растерянность. — У меня тоже… нет слов. Они сидели рядом, плечом к плечу, и молчали. Неловкость сменилась удивлением от того, что они вообще способны на то, чтобы просто быть вдвоём, не думая о выживании. — Хёнджин, — тихо сказал Феликс, глядя в стену. — Я не могу сейчас рассказать тебе всё здесь. — Он повёл подбородком куда-то вверх, намекая на потолок, за которым, возможно, были чужие глаза и уши. — Слишком опасно. Но когда всё утихнет… я расскажу. Обещаю. Хёнджин кивнул, принимая это условие. Он чувствовал, что за этими словами стоит не просто секретность, а желание защитить. И это, наверное, было самым главным. — Хорошо. Я подожду. Феликс повернул голову и посмотрел на него. В тусклом свете больничной лампы его глаза казались почти прозрачными. — А пока… — он неуверенно, будто всё ещё не веря в своё право на это, снова коснулся руки Хёнджина, переплетая их пальцы. — Пока просто будь здесь. Я не знаю, как это называется. Не знаю, что между нами. Но когда ты рядом… мне кажется, я вспоминаю, какого это — быть человеком. Хёнджин сжал его пальцы в ответ. — Тогда я буду здесь. Столько, сколько позволят. За окном ветер беспощадно срывал последние листья с деревьев, а позже люди так же безжалостно наступали на них, радуясь тому как звонко они хрустят под подошвой. Феликс ощущал себя упавшим, но пока не раздавленным листом. Он знал, что когда-нибудь сгниёт, как и все остальные, но сейчас ему отчаянно хотелось наслаждаться остатками осени, как минимум потому что было с кем и ради кого. Им обоим нужно было научиться быть вместе. Научиться чувствовать. Научиться жить. У них оставалось всего десять дней, чтобы понять, как это делается.

***

Дверь больничной палаты закрылась за спиной Феликса с тихим щелчком, отсекая стерильный мир антисептика, мерцающих мониторов и… его. Хёнджина. Тёплое эхо его прикосновений, его слов — «Я помогу тебе выбраться. Всё будет по-другому» — всё ещё горело на губах и трепетало под рёбрами. Этот поцелуй стал компасом в кромешной тьме, но сейчас стрелка его указывала не к свету, а в самую густую тень. Чтобы защитить этот свет, Феликсу нужно было погрузиться во тьму до самого дна. Улица встретила его холодом и гулом города, что не было удивительным в такой час. Шёл пятый день из четырнадцати, данных на убийство Джисона, и именно сегодня, 23 ноября, Феликс собирался начать действовать. Чан ждал его у машины, лицо, как и всегда, выражало что-то среднее между тревогой и облегчением. — Ликси, наконец-то тебя выпустили! Сейчас поедем домой, я… — Чани, — попытался прервать речь брата Феликс, но старший проигнорировал, продолжая рассказывать о том, что он хотел сделать вместе с Феликсом в ближайшие дни. Феликс даже не слушал, он решил всё ещё при первом разговоре с Чаном, когда тот рассказал про девушку и свои планы на будущее. И, хоть в этих планах он явно присутствовал, Феликс не мог себе позволить снова подвергать опасности брата — сначала нужно было закончить с мафией, а для этого необходимо сепарироваться. Желательно, от всего мира. Когда Чан закончил, Феликс тихо, почти беззвучно, произнёс: — Спасибо, что заехал, но дальше я сам. Я снял небольшую квартиру, пока что останусь там. Мне нужно время, чтобы переосмыслить некоторые моменты, а через пару недель я обязательно вернусь. Чан застыл. Непонимание в его глазах сменилось ужасом от безысходности, а позже решимостью. — Сам? Снял квартиру? Феликс, посмотри на себя! Ты еле стоишь. Тебе нужен покой, нормальная еда, чтобы за тобой кто-то присмотрел. Ты не можешь быть один сейчас! Позволь мне помочь, мы ведь всегда вместе вылезали из таких передряг, и в этот раз выберемся… — Чани, — Феликс взял руку брата в свою в попытках успокоить, — пожалуйста, поверь мне. В этот раз я правда должен справиться со всем сам. Поверь, что я справлюсь. В воздухе снова повисло молчание. Чан отлично понимал, что Феликс снова что-то скрывал, но при этом ничего не мог поделать — если Ликс принял решение, его уже ничего не могло остановить. Так было всегда, и этот раз — точно не исключение, Чану оставалось только смириться и тихо переживать. Нужно было отпустить Феликса. Он вырос, он больше не тот мальчик, которого нужно было защищать, но что-то внутри не позволяло успокоиться. Чан отчаянно сопротивлялся, но у него не было выбора. — Ладно, но ты будешь звонить мне каждый день или хотя бы писать, что с тобой всё в порядке. И это не обсуждается! — Чан выдохнул, и из него будто вышел весь воздух. Он вытащил из кармана свою карту и сунул её Феликсу в руку. — Сними отсюда деньги, пин-код ты знаешь. Ключи от дома у тебя тоже есть, приходи, как будешь готов. Феликс опустил взгляд. Комок встал в горле, мешая разговаривать, и младший не нашёл ничего лучше, чем просто заключить Чана в своих объятиях, вдыхая его запах, запоминая тепло его тела. Чан, быстро сориентировавшись, положил руку на затылок Феликса, аккуратно поглаживая, будто утешая. Только вот непонятно кого: себя или младшего брата. Спустя минуту Феликс нехотя отстранился — таймер в голове не позволял оставаться здесь дольше. Чан отвернулся, проводя рукой по лицу. Когда он снова посмотрел на Феликса, его взгляд был пустым и печальным. — Иди. Но знай, я буду ждать тебя. Всегда. — Спасибо, — только и смог выжать из себя Феликс и ушёл, не оборачиваясь, прочь от Чана и ощущения дома. Чан остался стоять у машины, сжав кулаки, и смотрел вслед, пока тёмная фигура Феликса не скрылась за поворотом. Внутри всё готово было разорваться от крика, но он молчал, пытаясь свыкнуться с мыслью, что только что добровольно отпустил брата в одиночное плавание по аду.

***

Заметки Хан Джисона

19.11 Сегодня вроде как первый день. Первый день моего тотального одиночества. Нет, такие были и раньше, но почему-то кажется, что настолько одинок я ещё никогда не был. Я оказался за пуленепробиваемым стеклом. Всё вижу, но не могу присутствовать. Начал писать гребанные заметки, потому что не могу держать всё в себе и бесконечно молчать. Так делал он, пряча от меня свои чувства. Я такой идиот, что не замечал раньше стены, стоящей все эти годы между нами. Эта стена никогда не опускалась. Даже на сантиметр. Я слепой. Глупый мальчишка. Сегодня меня вызывали Красные. Дали несколько заданий на ближайшие дни. Они очень удивились, что я попал к ним по настоянию члена Совета. За поганую пешку никогда ещё не просили Чёрные. Ну и на том спасибо. Хотя бы самому не пришлось ничего делать. Красный, который отвечает за меня, странно смотрит. Так, будто хочет съесть. А я и не против, потому что есть-то уже нечего. Кажется, я сгнил. 20.11 Сегодня мне дали три заказа. Интересно, что я выполнил их как никогда быстро и без колебаний. Мне было легко. Легко стрелять, легко уходить, легко жить дальше. Нет, не жить. Существовать. «Жить» вообще странное слово в моей реальности. Кажется, я не ел уже два дня. Я совсем забыл об этом, потому что в голове словно поезда постоянно носятся, а во внешнем мире слишком много дел, которые я почему-то все ещё делаю. Убитый убивает. 21.11 Сегодня пришлось побриться. Смотреть на себя в зеркало совсем не хочется, но правила мафии обязывают. В итоге у меня три новых шрама и несколько грязных салфеток на полу, которые мне лень убирать. Может, они исчезнут сами? Ещё сегодня пришлось поесть. Организм требует, и мне сложно ему отказать. Съел пачку крекеров, что валялась в рюкзаке. Вроде бы стало получше. Мятные жвачки больше не покупаю. Пью воду из-под крана, хотя он всегда говорил, что это меня убьет. Странно, ведь убило меня совсем не это. Был на отчёте у Красного. Он продолжает съедать меня глазами, но ничего больше не предпринимает. Остальные шепчутся, что я стал настоящим профи, потому что не ошибаюсь, делаю всё быстро. Они, конечно же, не знают, что я стреляю не в жертв, а в себя. Каждый гребанный раз я целюсь в других, но попадаю в себя. Мне надоело всё это. 22.11 Сегодня тот Красный, что присматривает за мной, пытался потрогать меня в местах, в которых не следовало бы. Он касался талии, и я вспоминал, как это делал он. Странно, я думал, что мои чувства закончились. Однако, кажется, в тот момент я снова получил пулю в сердце. И эта боль оказалась такой оглушающей, что, чтобы заглушить её, мне пришлось сломать руку начальнику. Ха-ха, что же теперь будет? Если честно, плевать. После чужих криков я снова успокоился и погрузился на дно своего болота, куда не пробиваются солнечные лучи. Там хорошо. 23.11 Сегодня я проспал и не пришел утром к Красному для выдачи заданий на сутки. Другому Красному, конечно.  Кажется, меня стали избегать. Почему? Может быть, от меня стало плохо пахнуть? Хотя вроде бы я мылся два дня назад. Или три? В квартире, что я снял недалеко от живописного места у реки, стало совсем неуютно. Окна грязные из-за проезжающих машин, на кухонном столе только пыль и забытый стакан с йогуртом, в котором завелась плесень и начала вонять.  Выкинуть её не могу. Кажется, что вместе со стаканом выкину часть своих воспоминаний.  Странно всё это. После обеда собрался с силами и сходил на работу. На обратном пути зашёл в магазин и купил бутылку соджу. Прикольная штука. Дурманит разум. Хотя мой и так будто под наркотой каждый час в сутках. 24.11 Сегодня у меня был официальный выходной. Ну, как официальный — просто никто не вызвал. Никто не написал. Никто не вспомнил, что я вообще существую. Красный, Ли Чонсу, которому меня переподчинили, сказал, что я могу «отдохнуть и подумать о своём поведении». Видимо, кто-то что-то узнал о моём прошлом в мафии? В целом, без разницы. В квартире воняет пылью и одиночеством. Делать с этим ничего не хочу. Пыль хотя бы молчит, в отличие от мыслей. Изредка меняю одежду, хожу в душ. Иногда бреюсь. Для чего? Чтобы нормально выглядеть? Нет. Наверное, мне нравится боль от случайных порезов на щеках. Или не случайных. Сегодня полоснул лезвием чуть глубже, чем стоило. Кровь капала в раковину, а я смотрел и думал: интересно, а он когда-нибудь чувствовал себя настолько мёртвым, что боль была единственным доказательством жизни? Еда кончилась два дня назад. Пришлось выйти. Дождался вечера, натянул капюшон по самые брови. По понятным причинам. Купил полуфабрикаты. Готовить не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме как лечь и не вставать. По дороге обратно встретил патруль. Два копа, молодые, раздражённые холодом. Один скользнул по мне взглядом, хотел окликнуть, но второй дёрнул его за рукав: «Отстань, видишь, обычный алкаш». Я и правда, наверное, выглядел как алкаш. Немытый, с красными глазами, в мятой куртке. Они даже не подумали, что прошли в метре от Синего, от человека, который мог бы уложить их обоих за десять секунд. Если бы захотел. Но мне все равно. Даже если бы повязали и забрали. Да хоть на смертную казнь пусть отправят. Сам себя я не убью, но и против не буду, если это сделает кто-то другой. Hello, hello, are you lonely? 25.11 Сегодня ровно неделя как я остался один. Я должен был встать с кровати и пойти к Красному, но получилось лишь отключить уведомления на телефоне и закинуть его куда-то.  Плевать, что происходит во внешнем мире. Я останусь в этой квартире, пока мне не станет лучше. Хотя вроде бы мне и не плохо. Ничего не болит, не ноет. Однако ощущение пустоты внутри странное. Будто так не должно быть, будто всё идёт не по плану. Всё ещё пью воду из-под крана. Оказывается, она вкуснее обычной. А ещё сегодня я понял, что забываю расстилать кровать. Он говорил, что так делать нельзя, но сейчас как-то плевать. Я сплю на покрывале в уличной одежде. И кто что мне сделает? Кажется, я начинаю забывать всё, что было в моей жизни. Это умирание? Или освобождение? 26.11 Утро и день смешались. Я даже не могу выцепить хотя бы одну мысль, чтобы написать её сюда. Или мне просто лень. Вечером я вышел на улицу. Ветер задувал под куртку, но я перестал чувствовать температуру пару дней назад. Тело просто есть. Иногда я забываю, что оно вообще существует. Оно идёт, куда я говорю, пока не натыкается на предметы. Обычно острые. Я стоял у реки. Долго. Смотрел, как волны лижут бетонные стенки набережной. Это завораживало. Вода чёрная, маслянистая. В ней отражались фонари — жёлтые, размазанные, словно кто-то пьяный рисовал этот город. Я стоял так неподвижно, что сам себе показался чужим. Будто я умер, а тело так и осталось стоять. Интересно, если бы кто-то проходил мимо, он бы понял, что я живой? Наверное, нет. Я и сам не уверен. Потом я ушёл. Просто развернулся и побрёл обратно. Руки так и не коснулись ограды. Почему? Я ко всему боюсь прикасаться. Боюсь, что если дотронусь — развалюсь. Или провалюсь. Или заплачу. Плакать не хочется. Слёз внутри давно нет. Только вода. Такая же холодная и грязная, как в этой реке. Дома снова лёг на покрывало. Уличная одежда пахла сыростью и свободой. Ненадолго. Хорошо, что никто не звонит. Никто не пишет. Я вообще не помню, где мой телефон. Наверное, в рюкзаке. Наверное, разрядился. Соседи за стеной ссорились. Женщина кричала, что муж её не слышит. Мужчина молчал. Я слушал и думал: какого это — когда тебя хотят услышать? Так сильно, чтобы кто-то орал, бил посуду, лишь бы до тебя достучаться. Ко мне никто не стучится. И слава богу. 27.11 Сегодня снова пошёл к реке. Ноги сами принесли. Или привычка. Или надежда, что в воде я смогу найти ответы. Подошёл слишком близко. Бетонный парапет упёрся в бёдра, холод пробил даже сквозь джинсы. Наклонился вперёд, вглядываясь в чёрную гладь. Хотел увидеть хоть что-то. Рыбу, свет, дно. Увидел себя. Из воды на меня смотрело нечто. Глаза пустые, впалые щёки. Кожа серая, как у тех, кого вылавливают через неделю после того, как они прыгнули с моста. Я смотрел на это отражение и не понимал — это правда я? Не может быть. Я так не выгляжу. Я никогда так не выглядел. Он бы никогда не позволил мне так выглядеть. Но его не было. Меня вывернуло. Прямо там, через ограду, в чёрную воду. Желудок пустой уже несколько дней, поэтому вышла только жёлчь. Отвратительно. Я держался за металлическую трубу, трясся и смотрел, как круги расходятся по воде, разбивая моё отражение на куски. Я отпрыгнул от ограды и еле удержался на ногах. Когда перестало трясти, вытер рот рукавом и ушёл. Больше никогда не подойду к этой воде. Дома плотно закрыл шторы, чтобы ни один луч не пробился. Света и так почти нет, но эти проклятые фонари с набережной всё равно лезут в окна. Я сорвал с вешалки старую куртку и повесил её на карниз. Стало темно. Хорошо. Лёг на пол. Твёрже, чем кровать. Приятно давит на кости. Напоминает, что они ещё есть. Что я ещё есть. Хотя после того отражения я в этом не уверен. Кажется, я перестал существовать для этого мира. И мир перестал существовать для меня. Мы квиты. The old me hides. While the new me fights. Look in my eyes. He's still in there, right? Неправильный вопрос. Он должен спросить: там вообще кто-нибудь есть? 28.11 Перестал выходить из дома. На покрывале отпечаталась моя форма, словно силуэт на месте преступления. Я лежу целыми днями. Окна не открываю. Дышу затхлым старым воздухом, который пропитан моими отчаянием и воспоминаниями. Но почему воняет потом, кровью и грязью? Ну да, вероятно, такой запах у этих воспоминаний. Он стал частью воздуха. Как и я стал частью этой комнаты. Надеюсь, что скоро этот воздух закончится, и я задохнусь. Хотя умирать я не сильно хочу. Наверное. Пока нет, наверное. 29.11 Кто-то ломился ко мне в квартиру ночью. Соседи вызвали полицию, и всё стихло. Кто бы это мог быть? Может быть, это он? Снова мои глупые мечты. Я перестал включать свет. Он начал раздражать меня. Теперь сижу в полной темноте, подслушивая, что происходит у соседей. Кто с кем ругается, кто с кем мирится. Теперь я знаю гораздо больше о других, чем о себе. О себе я ничего не знаю и уже мало что помню. В моей квартире стояла такая вонь вчера. Мусор, что остался на столе, в холодильнике, грязное белье. Однако сегодня почему-то больше ничем не пахнет. Кто-то убрался? Да нет, всё стоит на своих местах. Тогда почему я перестал чувствовать ту вонь? Даже нос мне отказал. Или может быть мозг? Hello, hello, do you know me? I'm called Mr. Forgettable. 30.11 Вечером соседи обсуждали меня. Сказали, что из квартиры вечно воняет. Умылся. Снова начал чувствовать запах. Чуть не стошнило. Пришлось убрать мусор в пакеты. Выбросил его футболку, которую стащил год назад. Она протертая и растянутая. Нет смысла хранить подобные вещи. Мне даже не было её жалко. Ещё они говорили, что стоило бы вызвать копов, чтобы они посмотрели, жив ли я. Что мне сказать, если они заявятся? Жив ли я? Не могу ответить на этот вопрос. Странно, я перестал чувствовать, как бьётся сердце ещё два дня назад. 01.12 Сегодня снова кто-то приходил. Не открыл. Всё ещё пытаюсь ответить на вопрос, который задал сам себе вчера. Жив ли я? Решил, что если я вспомню что-то хорошее, что происходило со мной раньше, то смогу ответить копам. Они ещё не приехали, но и я ещё не нашёл ответ. Сколько бы ни пытался вспомнить, мозг отказывается показывать счастливые моменты. Были ли они? Или я всё придумал, раз считал себя счастливым человеком? Завтра хочу сходить в свою старую школу. Если я поднимусь на крышу, где всё началось, то, может быть, вспомню, каким он был раньше? Может быть, тогда эта пустота отступит? Did the kitchen change? What about your name? You used to be my heart. And now you're just a face. 02.12 Решил, что уеду из этого города. Надо сходить на наше старое место, посмотреть ещё раз на город и попрощаться со всеми. С ним. Больше ничего не хочу. Сегодня мой последний день здесь. My head is in the clouds right now Just pray I come around, around

Конец заметок

***

Квартира, которую Феликсу любезно помог снять Чанбин, оказалась не лучше конуры. Каморка в панельной многоэтажке, пропахшая тоской и чужими проблемами. На полу — спальный мешок, рядом аккуратная стопка «подарков» от Чанбина: документы, «чистый» телефон, деньги, пистолет в холщовом чехле. Феликс присел на корточки, касаясь холодного металла оружия. Пока что пистолет был всего лишь грузом в кармане, напоминанием о тяжести задания, и Феликс планировал его использовать лишь в крайнем случае, всё равно для убийства Джисона ему скорее всего понадобится что-то более дальнобойное типа винтовки. Феликс включил телефон, и на экране сразу всплыло сообщение от Чанбина: «Джисон, возможно, будет на точке у складов после трёх. Он не пришёл на утренний сбор». Феликс усмехнулся. С тех пор, как Чанбин начал с ним общаться, заказные убийства и правда стало выполнять намного проще, ведь он обладает информацией, а это — самый главный ресурс в работе мафии, даже деньги уступали ей по статусу. Тело ныло, рёбра напоминали о себе при каждом глубоком вдохе, но боль была теперь просто фоном. До трёх оставалось не так много времени, поэтому думать о боли было некогда. Феликс переоделся в тёмное, спрятал пистолет, скрыл лицо под кепкой и вышел. Он был уже не пациентом, не братом, не тем, кого целовали в больничной тишине. Он был тенью, вышедшей на разведку. Первая точка — убогий район у старых складов. Феликс занял позицию на крыше одноэтажного дома, откуда открывался вид на грязный двор, где сбивались в кучку Синие. Ли увидел его. Хан Джисон стоял чуть в стороне, втиснутый в поношенную чёрную куртку, руки держал в карманах. От него будто шёл тусклый, погасший свет. Когда к нему подошёл коренастый Красный с сигаретой в зубах, Хан лишь кивнул, не поднимая глаз. Судя по усмешке Красного это была мелкая, грязная работа для того, кто ещё вчера был под личной опекой члена Совета. Феликс следил, как Хан механически взял конверт, кивнул ещё раз и побрёл прочь. Его движения были лишены былой юркой осторожности или хотя бы злости. Просто перемещение из точки А в точку Б. Феликс последовал за ним на значительной дистанции, отмечая маршрут, привычки, уязвимости. Он наблюдал, как Хан вяло суёт конверт через щель в ставне ларька, не дожидаясь ответа. Как беззвучно что-то говорит хозяину сервиса, тот лишь машет рукой, брезгливо отворачиваясь. Хан не настаивал, не угрожал. Он просто выполнил формальность и пошёл дальше, словно его уже ничто не могло задеть. Профессиональная часть Феликса фиксировала данные, строя схемы. Предсказуем. Неосторожен. Легкая цель. Но другая часть, та, что оттаяла за последние дни в больнице, смотрела на этот живой труп, и Феликс чувствовал не отстранённость палача, а леденящую жалость. Джисон был переработан системой. И Феликс — такой же продукт этой системы — должен был либо уничтожить, либо сам стать отходом, ненужным Боссу мусором. Так и прошёл весь день — в наблюдениях, преследовании и мыслях. Вечер застал Хана у прилавка дешёвого магазинчика. Он долго смотрел на полку с алкоголем, его пальцы на секунду задержались над знакомой синей пачкой мятных жвачек, что лежала на соседнем стелаже, но прошли мимо. Джисон взял вместо неё самую дешёвую бутылку соджу, расплатился мелкими купюрами, не глядя на сдачу. Феликс, притворившись покупателем у холодильника с водой в другом конце зала, видел его лицо в отражении стекла. Пустое. Без мыслей, без эмоций. Это был человек, покупающий забвение в попытках скрыться от собственного сознания. Ли вышел вслед за Ханом, а тот побрёл к реке. Он не сел на скамейку, а прислонился к ограде, открутил крышку и сделал несколько длинных глотков прямо из горлышка. Потом закашлялся, согнувшись пополам. Обычно люди в таком случае морщатся, но лицо Джисона осталось непроницаемым. Даже горечь алкоголя не вызвала в нём эмоций — лишь усталое недоумение. Феликс стоял в тени арки, не сводя с него глаз. Рука не тянулась к пистолету в кармане. Не было ни желания, ни даже мысли об этом. Он наблюдал, как Хан, спрятав недопитую бутылку в карман, поплёлся к обшарпанной пятиэтажке. Шёл, слегка пошатываясь, уже не от алкоголя, а от полной потери баланса в жизни. Феликс последовал за ним до самого подъезда, оставаясь невидимым. Он слышал, как тяжёлые шаги поднимаются по лестнице, как скрипит дверь. Свет в окне третьего этажа не зажёгся. Феликс простоял внизу ещё с десяток минут, глядя на тёмный квадрат окна. А затем зашёл следом. Оказалось, что Чанбин намеренно взял квартиру Феликсу в том же подъезде, где жил Хан. Более того, прям над ней. Первый день слежки закончился. Феликс узнал свою цель лучше, но это знание не облегчило принятие решения — оно вогнало в него новый, острый шип сомнения. Убить такого — не подвиг и не спасение. Это было бы похоже на добивание раненого зверя. И что это сказало бы о нём самом? И главное — смог бы он после этого смотреть в глаза Хёнджину, который верил, что внутри него ещё жив человек, а не просто инструмент для убийства? Но часы тикали. Впереди было ещё девять дней. Двести шестнадцать часов балансирования на лезвии между приказом и нарастающим ужасом от того, что этот приказ может превратить его в нечто окончательно и бесповоротно чужое — и себе, и тому, кто в него поверил. Никакого плана действий на сегодня не было — только наблюдение и сбор информации. Первый шаг в чёрной, четырнадцатидневной рутине, которая должна была либо закончиться выстрелом, либо… Или «либо» не существовало. Его разум отказывался строить альтернативы.

Месяц будет долгий,

в округе только злые-злые волки

А ты для них заблудшая барашка,

напуганно бежишь

Ночь в душной каморке прошла беспокойно. Проснулся Феликс от тянущей боли в боку ещё до рассвета и больше заснуть не смог. Вместо этого он методично начал разминать скованные мышцы, превозмогая боль от ещё не до конца заживших увечий. На рассвете пришло сообщение от Чанбина об ещё одном «подарке». Феликс нашёл ржавый ящик именно там, где указал Чанбин — в заброшенном почтовом отделении в соседнем квартале. Внутри, за панелью, которую можно было отщелкнуть ножом, лежал тонкий планшет в чёрном антибликовом чехле. Он был выключен, без единой опознавательной метки. Феликс усмехнулся — в таких мелочах идеально прослеживался стиль Чанбина. Вернувшись в квартиру, Ли включил устройство. Экран озарился голубоватым светом, выхватив из полумрака комнаты пылинки в воздухе. На рабочем столе была лишь одна папка и заметки. В первую очередь Феликс прочитал послание в заметках о том, что дальше Чанбин не сможет помогать с информацией о Джисоне, так как ему придётся выполнять свои задачи, и на них уйдёт всё время. Открыв папку, Феликс увидел десятки видеофайлов, рассортированных по датам, начиная с 19.11, и несколько фотографий, сделанных с разных ракурсов. Чанбин, как всегда, работал с пугающей скрупулёзностью: он установил камеры чуть ли не в каждом углу подъезда и улицы вокруг дома. Феликс устроился на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и погрузился в изучение. Он начал с самого первого дня. На записи с камеры, заботливо прилепленной Чанбином напротив подъезда, Хан Джисон появлялся редко и всегда один. Его движения на этих кадрах ещё сохраняли какую-то вымученную собранность — он шёл быстро, голова чуть опущена, плечи напряжены. Но с каждым днём походка становилась тяжелее, а промежутки между выходами — длиннее. К двадцать второму числу он уже не шёл, а буквально плелся, будто каждое движение требовало невероятных усилий. Феликс делал подробные заметки в отдельном файле. Судя по ним, из Джисона выходила идеальная цель с точки зрения киллера. Но чем дольше Феликс смотрел на эти записи, где Джисон медленно таял, словно призрак, тем сильнее в горле вставал комок отвращения — не к жертве, а к предстоящему делу. Убийство такого человека требовало лишь окончательного отказа от остатков собственной человечности. Вечером Феликс занял позицию в тени арки напротив подъезда. И Джисон, полностью совпадая с моделью поведения, выведенной Феликсом из наблюдений, вышел около восьми вечера и поплёлся в сторону магазина. Феликс последовал, соблюдая дистанцию, сливаясь с потоками редких прохожих. Его взгляд, привыкший отмечать всё, скользнул по грязным фасадам, мусорным бакам, припаркованным машинам. И тогда он заметил. Верхние этажи дома напротив были погружены в темноту, но в одном из окон, на уровне третьего этажа, горел тусклый, приглушённый свет — не от люстры, а скорее от экрана телефона или маленького фонарика. И в этом окне на мгновение, ровно на то время, пока Джисон переходил улицу, появилась едва различимая тень, замершая в раме. Когда Джисон скрылся в дверях магазина, тень отступила вглубь комнаты, и свет погас. Возможно, это было лишь совпадение, но оно породило в Феликсе новую паранойю — за Джисоном явно кто-то наблюдал, а значит Феликс мог ненароком встретиться с ним. Холод пробежал по спине. Феликс судорожно думал о том, кто мог ещё так интересоваться жизнью Джисона, и каждая новая догадка заставляла переживать ещё сильнее. Пока Джисон выбирал в магазине соджу с каким вкусом лучше взять на этот вечер, Феликс, не отрывая взгляда от уже тёмного окна, быстро набрал сообщение Хёнджину: «Нам нужно поговорить. Давай встретимся завтра? Желательно, в месте, где не будет лишних глаз и ушей». Ответ пришёл почти мгновенно, будто Хёнджин не выпускал телефон из рук. Хван предложил встретиться у него дома. Феликс, не раздумывая, согласился, сохранил адрес и стёр переписку. Когда Джисон вышел с синим пластиковым пакетом в руке, Феликс бросил последний взгляд на то самое окно. Оно оставалось тёмным и непроницаемым, как чёрная дыра, содержащая в себе того, кто мог быть его единственным свидетелем, союзником или самым опасным конкурентом. Имя этого человека вертелось на языке, но Феликс не произнёс его ни вслух, ни даже про себя. Некоторые догадки были слишком опасны, чтобы их формулировать. Достаточно было знать, что игра стала сложнее. Феликс снова обратил внимание на Джисона, лишь когда полицейские прошли мимо. Он проводил Хана до подъезда, наблюдая, как тот исчезает в чреве многоэтажки, и лишь тогда позволил себе глубоко, преодолевая спазм в груди, вдохнуть. Шестой день, выделенный Феликсу, кончился. Ли знал о Джисоне почти всё, что можно было узнать со стороны. И теперь знал, что он в этой охоте не единственный. Завтра предстояло сделать следующий шаг — впустить в эту игру ещё одного человека. И надеяться, что это не станет роковой ошибкой.

Белая рубашка, я будто бы салют,

но как же тяжко

Сверкает небо, нервная затяжка,

ему не возразишь

Утро началось не с боли, а с удушающей тревоги. Феликс первым делом, ещё до того как глаза полностью привыкли к серому свету из окна, запустил архив на планшете. Он пролистал записи с камер подъезда в промежутке с пяти утра до настоящего момента. Лестница в подъезде оставалась пустой и лишь изредка оживлялась соседями. Тот силуэт, что должен был промелькнуть в дверном проёме между 07:00 и 07:30, так и не появился, значит Джисон снова не вышел на утренний сбор. И это был самый настоящий тревожный сигнал — система, в которую был встроен Хан, начинала отторгать его как инородное тело. А для Феликса это означало одну простую и страшную вещь: если цель окончательно заляжет на дно, перестанет покидать свою нору, единственным вариантом выполнения приказа станет проникновение внутрь. Штурм квартиры, даже пустой и неохраняемой, был чреват непредсказуемостью: шум, сопротивление, крики могли привлечь внимание. Это был самый худший сценарий из возможных — последняя, грязная карта, которую Феликс не хотел разыгрывать. Напряжение сжало виски тугим обручем. Весь оставшийся день прошёл в монотонном, почти механическом ритме, цель которого была одна — не дать себе думать. Феликс заставил своё изношенное тело выполнять комплекс болезненных, но необходимых упражнений, сосредоточившись на чёткости движений, а не на ноющей боли в мышцах и рёбрах. Он прочистил уже идеально чистое оружие от Чанбина, изучил карту района, мысленно прокладывая возможные маршруты. Это была подготовка к битве, исход которой всё больше казался не победой, а лишь выбором способа поражения. К вечеру, когда город зажёг свои жёлтые огни, Феликс, наконец, позволил себе сбросить маску тени. Он сменил тёмную, невзрачную одежду на более простую, вышел на улицу и, поймав такси, назвал адрес Хёнджина. Сидя на заднем сиденье, он смотрел в окно на мелькающие огни, и странное, почти забытое чувство предвкушения встречи слабой теплотой пробивалось сквозь ледяную скорлупу внутри. Это ощущалось как передышка, глоток свежего воздуха. Квартира Хёнджина оказалась такой, какой Феликс, не осознавая того, и ожидал: неброской, немного аскетичной, но с отчётливыми следами жизни — стопка книг на подоконнике, поношенные тапочки у двери, знакомый запах дешёвого растворимого кофе и чего-то ещё, неуловимого, что можно было бы назвать уютом. Да и сам Хёнджин, открывший дверь, в простом свитере, с лицом, на котором усталость боролась с искренним, неподдельным облегчением, казался слишком домашним и… ненастоящим. Разговор начался не сразу. Сначала Хёнджин просто обнял Феликса, осторожно, помня о побоях, но крепко. И в этом объятии, в этой тишине, наполненной лишь звуком их дыхания, что-то внутри Феликса, долго находившееся под невероятным давлением, дрогнуло и дало трещину. Они не говорили о чувствах вслух — не было нужды. Доверие висело в воздухе между ними, осязаемое, как тепло от чашки чая, которую Хёнджин потом поставил перед Ли на стол. И тогда, глядя на тёмную поверхность напитка, Феликс начал говорить. Голос его был ровным, низким, лишённым пафоса, будто он пересказывал сюжет книги, которая ему не понравилась. Он рассказал всё. О своей роли в мафии, в частности о том, что являлся Синим и, соответственно, выполнял самую жестокую и кровавую работу. Он описал подвал, холод бетона, смерть Суён, постоянные насмешки и наказания со стороны бывших коллег, ледяной голос Босса и спасение, принесённое Чанбином. В самом конце Феликс слегка дрожащим голосом выложил на стол самую страшную карту: свой приказ и приговор, срок которого уже почти в половину уменьшился, а также имя приговорённого — Хан Джисон. Хёнджин слушал, не перебивая. Его лицо менялось, отражая шок, боль, гнев, но в глазах не появлялось и тени осуждения или страха. Было лишь понимание и сосредоточенность. — Эти данные нельзя нигде использовать, — закончил Феликс, подняв наконец взгляд. — О них не должен узнать никто, пока не придёт время, в том числе Сынмин. Если информация всплывёт, они поймут, откуда ноги растут. Ты и сам знаешь, что Босс отлично избавляется от улик. Убьют сначала меня. Потом, на всякий случай, тебя. И, возможно, даже Чана и Сынмина. Хёнджин медленно кивнул. Он не давал громких клятв, не божился. Просто сказал, коротко и твёрдо: — Понял. Это останется между нами. Этих двух предложений было достаточно. В них заключалось всё: и согласие на молчание, и принятие чудовищного риска, и безоговорочная солидарность. — Что дальше? — спросил Хёнджин после паузы. Его голос был тихим, но в нём слышалась готовность к действию. — Чем я могу помочь? Не хочу просто сидеть и ждать. Феликс отпил глоток уже остывшего чая. Помощь… Он боялся этого слова, боялся втягивать Хёнджина глубже. Но правда была в том, что он уже втянул. И теперь его долг — хотя бы направить эту помощь в безопасное, насколько это возможно, русло. — Мне нужно знать, появляется ли Минхо рядом с домом Джисона, — сказал Феликс. — Я видел… мне показалось, что кто-то еще следил за ним. Если это Минхо— это меняет расклад. Он член Совета. Его присутствие может помешать. В общем мне нужен доступ к городским камерам. Хотя бы к тем, что охватывают район. Феликс не стал говорить о том, что будет, если догадка подтвердится. Не стал говорить о том, что его «план», по сути, представлял собой шаткую надежду на то, что Джисон выйдет в нужное время в нужное место, а у него хватит решимости сделать то, что нужно. Он умолчал о леденящей пустоте, которая нарастала внутри при мысли о спусковом крючке. Это была его ноша, и делиться ею значило обрекать на те же муки того, кто и так уже взял на себя слишком много. Вместо этого он позволил себе, всего на несколько часов, просто быть. Не тенью, не киллером, не человеком на краю пропасти. Просто Феликсом, сидящим в тёплой квартире с человеком, который, вопреки всему, смотрел на него не как на проблему или улику, а как на того, кого нужно защитить. Феликс, наверное, хотел бы поделиться с Хёнджином абсолютно всеми своими мыслями, но это было опасно для самого Хвана. Ли боялся, что Хёнджин не выдержит и начнёт увядать вместе с ним. Феликс цеплялся за каждую секунду рядом с ним, как за спасательный круг, потому что знал, что завтра ему снова придётся его отпустить и шагнуть обратно в холод одному. В завершении разговора парни переместились на диван. Тишину нарушил мягкий щелчок — Хёнджин включил старый телевизор, приглушив звук до минимума. На экране замелькали яркие, нелепо-красивые картинки какой-то дорамы: герои с преувеличенно-скорбными лицами что-то выясняли под заунывную музыку. — Чтобы не так тихо было, — пояснил Хёнджин, откидываясь на диване. Его плечо слегка соприкасалось с плечом Феликса. — А то в тишине голова сразу начинает гудеть. Феликс не ответил, лишь чуть повернул голову, чтобы краем глаза видеть экран. Сюжет был до абсурда предсказуемым, диалоги пафосными, но в этой глупой, искусственной мелодраме были свои плюсы. Она не требовала ничего — ни понимания, ни сочувствия, ни решений. Она просто была фоном, заполняющим пустоту комнаты чем-то далёким и не имеющим к ним никакого отношения. Феликс не заметил, как тяжесть век стала невыносимой. Глаза слипались, а белый шум телевизора и тепло тела рядом смешались в одно смутное, убаюкивающее ощущение. Последнее, что Ли смутно осознал, прежде чем сознание поплыло в сон — как его голова бессильно склонилась и нашла опору в плече Хёнджина. А затем — лёгкое, осторожное движение: рука, поправляющая плед, накинутый им же самим минуту назад, и тихий, почти неосязаемый вздох, в котором смешались облегчение и бесконечная усталость. Снаружи, за окном, шёл холодный ноябрьский дождь, стучал по карнизам, и город жил своей неумолимой, опасной жизнью. Но здесь под немое мерцание нелепого сериала, два сломленных человека нашли своё странное, хрупкое укрытие. Феликс уснул — впервые за много дней спокойно — не потому что был в безопасности (безопасности больше не существовало в принципе), а потому что на мгновение перестал быть с опасностью один на один.

И хочется скулить,

и нечего искать,

и снится снегопад.

Утро восьмого дня началось с тепла. Не с знакомой духоты, а настоящего, ощутимого тепла плеча под щекой и тяжёлого пледа. Феликс медленно просыпался от непривычно глубокого сна. Тишина нарушалась лишь едва слышным мерным дыханием рядом. Феликс открыл глаза, не шевелясь. Он лежал на диване, сдвинутый к спинке, а рядом, сидя на полу и прислонившись к тому же дивану, спал Хёнджин. Его голова была запрокинута назад, лицо, хоть и было расслабленно, но всё же казалось невероятно усталым. Телевизор был выключен, на тёмном экране отсвечивали только серые полосы, пробившиеся сквозь жалюзи. Но за этим мгновением щедро предложенного покоя следовала реальность, холодная и неумолимая, как лезвие. Феликс осторожно приподнялся, стараясь не потревожить сон Хёнджина, и направился в крошечную ванную. Отражение в зеркале напомнило ему, кто он и где находится: синяки под глазами стали светлее, но не исчезли, а в самом взгляде, под слоем усталости, теперь можно было разглядеть тревогу, которую он всеми силами пытался отогнать. Вместе с тревогой появилась ответственность — теперь у него было что терять. Когда Феликс вышел, на кухне уже стоял Хёнджин, разогревая на плите остатки вчерашней еды. Их взгляды встретились — вопрос и молчаливый ответ. Никаких лишних слов. — Поешь хоть что-то, — сказал Хёнджин, ставя перед Феликсом тарелку, — а потом поедем. Я договорился, и тебе оформят временный пропуск в участок как свидетелю. Дорога до участка прошла в молчании. Феликс сидел на пассажирском сиденье, глядя на промокшие улицы, и чувствовал, как с каждым километром утреннее тепло рассеивается. Участок встретил их абсолютным беспорядком: какая-то группа школьников кричала на бедного полицейского-новичка, пытаясь доказать, что они не крали из магазина банки с энергетиком и не дрались с охраной. Феликс слабо улыбнулся — когда-то он был таким же. Жаль, что сейчас приходилось решать вопросы посложнее. Хёнджин провёл его через общий зал, коротко кивая коллегам, к кабинету своего отдела. — Держись рядом, не выделяйся, — тихо проинструктировал Хёнджин, впуская Феликса внутрь. Кабинет был тесным, заваленным папками, на столе Хвана стояли два монитора. В кои-то веки Хёнджин пришёл первым. Их покой длился недолго. Дверь распахнулась с привычной для Сынмина бесцеремонностью, и он вошёл, скидывая на вешалку мокрую от дождя куртку. — Утро доброе, — бросил он, его взгляд скользнул по Хёнджину, а затем прилип к Феликсу, сидящему на запасном стуле. На лице Сынмина мелькнуло не удивление, а скорее усталое «опять ты». — Феликс, это мой напарник — детектив Ким, — начал Хёнджин, слегка сбивчиво. — Сынмин, это… — Знакомы, — прервал его Ким, подходя к своему столу и включая компьютер. Он не стал смотреть на Феликса, говоря это, но каждое слово было обращено к нему. — Официальные представления оставим для чужих, — теперь он повернулся, облокотившись на спинку стула, и его взгляд, острый и оценивающий, уставился прямо на Феликса. — Итак, Ли Феликс, что привело тебя в наш уютный уголок закона и порядка? Обычно вы с Хёнджином ограничивались обеденными посиделками. Неужто члену мафии понадобилась помощь полиции? Феликс собрался с духом, готовясь выдать заученную легенду. — Я могу быть свидетелем по делу о Пак Суён, я… — Да брось, — Сынмин отмахнулся, словно сгоняя назойливую муху. — Мы оба знаем, что ты не за этим. Если бы ты что-то видел, Хёнджин вытащил бы это из тебя за пределами участка. Говори нормально. Зачем пришёл? В воздухе повисла короткая пауза. Хёнджин вздохнул, сдаваясь. — Ему нужно отследить одного человека. Поможешь с доступом к городским камерам по одному району? Сынмин замер, переваривая информацию. Его взгляд метался между решительным лицом Хёнджина и скрытным, но не трусливым выражением Феликса. — Отследить, — повторил Ким без эмоций, а потом продолжил уже с восклицанием. — Чёрт возьми, Джинни, — выдохнул Сынмин, проводя рукой по лицу. Но он уже поворачивался к своему монитору, его пальцы застучали по клавиатуре. — Ладно. Сейчас. Но это на твоей совести. И, Феликс, — он бросил на Феликса быстрый взгляд, — если из-за этого «просмотра» на нас свалится хоть одна проверка из прокуратуры, тебе не поздоровится. Понял? В этот момент дверь снова открылась, и в кабинет, громко переговариваясь, вошли Пак Чису и ещё один детектив из их отдела. Атмосфера мгновенно изменилась. Сынмин, будто по щелчку переключателя, сменил тон, заметив вопросительные взгляды коллег, направленные на Феликса. — А, Феликс-щи! Рад, что вы смогли найти время, — сказал он громче, с деловой вежливостью. — Детектив Хван рассказывал, вы можете помочь прояснить некоторые детали по движению транспорта в ночь инцидента с Пак Суён. Надеюсь, ваша память не подведёт. Феликс, быстро сориентировавшись, кивнул. — Постараюсь, детектив Ким. Так начался их странный, напряжённый день. Формально Феликс был «свидетелем», помогающим фильтровать архивы камер. На деле же он с Хёнджином, пользуясь логинами и маршрутами, которые незаметно подкидывал Сынмин, пробирался сквозь часы записей в поисках Минхо. Сынмин работал над своими отчётами, но его внимание было приковано к ним. Он ловил каждый их обмен взглядами, каждый вздох разочарования, когда на экране мелькала не та машина. Он молча страдал, наблюдая, как его лучший друг погружается всё глубже в опасную игру из-за человека, который, по мнению Сынмина, принёс с собой одни проблемы. Работа шла своим чередом. Чису и другой детектив, поглощённые своими делами, лишь изредка бросали безучастные взгляды на тихого «свидетеля» в углу. Ни Минхо, ни его машины на нужных участках так и не обнаружилось. К вечеру, когда глаза болели от пикселей, а тело ныло от неподвижности, Чису и второй детектив, попрощавшись, ушли домой. Хёнджин ненадолго вышел, чтобы заказать кофе на вынос. В кабинете остались только Феликс и Сынмин. Последний откинулся на стуле, снял очки и медленно протёр их линзы. — Ли Феликс, — начал он, не глядя на парня. Его голос был тихим, но в нём не осталось и следа утренней колкости. Только серьёзность. — Я не знаю, во что ты ввязался, и знать не хочу. Для моего же спокойствия. Он надел очки и наконец посмотрел прямо на Феликса. В его взгляде не было ненависти, лишь сильная, почти отцовская озабоченность. — Но я вижу, что Джин верит тебе по какой-то причине, которой я, может, никогда не пойму. И из-за этой веры он готов переступить через всё. Через протокол, через осторожность, через… здравый смысл. Сынмин сделал паузу, давая словам осесть. — Моя просьба к тебе проста. Что бы ты ни задумал, какие бы планы ни строил… не тащи его за собой на самое дно. У него и так тут почти не осталось никого, за кого можно было бы зацепиться. Если с тобой что-то случится — а в твоём мире, как я понимаю, это вопрос времени — он сломается. Окончательно. И я не смогу его собрать. Понял? Это была не угроза, а констатация факта, произнесённая с такой чёткостью, что у Феликса похолодело внутри. Он думал об этом каждый раз, когда смотрел в глаза Хёнджину. — Я не хочу причинять ему вред, — тихо сказал Феликс, и это была, наверное, самая честная фраза, которую он произнёс за весь день. — Хотеть и не делать — разные вещи, — парировал Сынмин. — Ты уже причиняешь просто своим присутствием. Так что делай что должен, но будь умнее. И если увидишь, что дело пахнет катастрофой… — Ким многозначительно посмотрел на дверь, за которой скрылся Хёнджин, — убереги его и не дай уйти вместе с тобой. Это всё, о чём я прошу. В этот момент вернулся Хёнджин с бумажными стаканчиками в руках и абсолютной беспечностью на лице. Но напряжение между Феликсом и Сынмином было столь ощутимым, что он замер на пороге. — Всё в порядке? — спросил Хёнджин, настороженно оглядывая их. — Всё отлично, — быстро сказал Сынмин, снова надевая маску лёгкой усталости. — Просто обсуждали сложности работы с городским видеоархивом. Сплошная морока. Пойду, пока вы тут кофе пьёте, документы в архив отнесу. Ким вышел, оставив их вдвоём. Феликс взял из рук Хёнджина стаканчик, чувствуя, как холод от слов Сынмина всё ещё сковывал его изнутри. Предостережение было услышано. И оно било в самую точку. Ещё спустя час просмотра записей, Хёнджин оторвался от экрана и потянулся. — Хватит на сегодня, — наконец сказал он, откидываясь на стуле и проводя рукой по лицу. — Я… я довезу тебя. Но Феликс покачал головой. — Нет. Лучше уж я на метро. Меньше шансов, что заметят вместе. Они расстались у заднего выхода из участка, договорившись, что завтра снова встретятся здесь же. Дорога домой, в конуру, показалась Феликсу особенно длинной и пустой. Подъезд как обычно вонял плесенью и затхлостью. Феликс уже поднимался по лестнице, как вдруг, через окно на площадке между этажами, увидел знакомую фигуру внизу, во дворе. Хан Джисон стоял у ограды, отделяющей хлипкий палисадник от набережной. Он не шёл, не курил, не пил. Он просто стоял, уставившись в черноту воды. Джисон был так неподвижен, что на мгновение Феликсу показалось — это не человек, а памятник собственному отчаянию, оставленный кем-то на этом месте. И тогда, холодной волной, накатил страх. Не тактический страх провала, а животный, леденящий ужас. Он увидел не цель. Он увидел человека на краю. И этот край был в сантиметрах от него, в виде низкой, скользкой от дождя ограды. Феликс замер на лестнице, вцепившись в холодные перила, его дыхание остановилось. В голове пронеслись обрывки мыслей: «Сейчас он сделает шаг и упадёт. И всё. Приказ будет не выполнен, потому что цель самоустранится, а вдруг Босс сочтёт это за слабость, за невыполнение, и…» Но это лишь отговорки. Был ещё один страх, более сильный, о том, что этот силуэт исчезнет. Просто перестанет существовать. И тогда Феликс станет свидетелем этого последнего выбора пока ещё человека. Станет соучастником молчаливого убийства, которое совершила система, а не Феликс. Джисон пошевелился. Он медленно поднял руку, будто хотел дотронуться до холодного металла ограды, но так и не сделал этого. Потом развернулся и, опустив голову, медленным шагом побрёл обратно к подъезду. Феликс опомнился, только когда дверь в квартиру Джисона этажом ниже захлопнулась. Сердце колотилось где-то в горле. Феликс облокотился о стену, чувствуя, как трясутся колени. Когда киллер начинает испытывать к жертве сочувствие, проще убить себя, а не жертву. И эта мысль была в тысячу раз страшнее прицела винтовки и приказа Босса. Потому что против приказа можно было бунтовать, а против своих мыслей Феликс был бессилен. И это бессилие съедало последние остатки уверенности.

Сердце нараспашку,

затянет руки кабельная стяжка

Никто не мог подумать,

что так страшно бывает наяву

День сменился, а Джисон снова не вышел. Эта пустота стала теперь привычнее, чем его присутствие. Феликс задался новым вопросом: что, если он больше и не выйдет? Что, если тот вечер у реки был последней тягой к миру, а теперь внутри своей квартиры Джисон коротает последние минуты? Феликс мотнул головой, чтобы не позволить себе думать об этом дальше. Нужно решать проблемы по мере их возникновения. В полицейском участке атмосфера была тяжёлой, как перед грозой. Сынмин встретил Феликса кивком, более сдержанным, но взгляд от этого не стал менее пристальным. Чису и второй детектив уже погрузились в работу, поэтому даже не обратили внимание на псевдо свидетеля. — Вчера в районе дома Джисона так и не удалось ничего найти, поэтому сегодня проверим клуб и дом самого Минхо. Если он перемещается, должен где-то мелькнуть. Весь день снова растворился в мерцании экранов. Они просматривали камеры на подъездах к дому Минхо, на парковках у зданий, которые могли принадлежать мафии, на магистралях, ведущих из центра. Это была работа на износ — монотонная, высасывающая силы, похожая на попытку найти иголку в стоге сена, при том иголка могла оказаться фантомной. Сынмин время от времени подкидывал новые отрезки времени для проверки или беззвучно указывал на монитор, когда на соседней камере мелькала чёрная машина подходящей модели. При этом он не произносил ни слова, но каждый жест помощи словно был обращён к Феликсу: «Я делаю это для него. Не для тебя. И помни о нашем разговоре». Ни Минхо, ни его машины они так и не нашли. Он был призраком, мастерски растворившимся в городе. Возможно, он в принципе не выходил из клуба и попросил кого-то присматривать за Джисоном. А может ему и правда было всё равно на бывшего… сожителя? Друга? Возлюбленного? Увы, на этот вопрос ответ не знал даже сам Минхо. К концу дня в Феликсе поселилось чувство поражения. Неудача в поисках Минхо была не просто провалом в сборе информации. Это была угроза. Если он не смог отследить члена Совета со всеми ресурсами полиции, как он мог надеяться предугадать его действия в день икс? Минхо становился непредсказуемым фактором в и без того шатком плане. Вечером, когда серый свет за окнами участка окончательно сменился чёрным, Феликс, отказавшись от предложения Хёнджина отвезти его, снова отправился к своему посту у подъезда. Ему нужно было увидеть, жив ли ещё тот, за кем он охотился. Нужно было убедиться, что время ещё есть. И Джисон вышел. Как по расписанию, которое Феликс уже выучил наизусть. Он последовал за Ханом, чувствуя себя не охотником, а телохранителем. На набережной Джисон снова остановился у ограды. Но на этот раз он не просто смотрел в воду. Он наклонился, как будто всматривался во что-то в самой глубине. Феликс замер, сердце на мгновение сжалось. И снова та же мысль: «Сейчас он упадёт случайно. Или прыгнет». Но Джисон не прыгнул. Он резко отпрянул назад, будто его ударили током. Его плечи дёрнулись, и он сделал шаг прочь от воды, лицо исказилось гримасой — не страха, а отвращения. И в этот момент что-то щёлкнуло внутри Феликса. Он знал этот жест. Он помнил, как сам несколько лет назад после первых «заказов» смотрел в лужи в грязной подворотне и отскакивал от них, не в силах вынести то, что видел в своих глазах. Он помнил отвращение к рукам, к лицу, к самому факту своего существования. Джисон стоял, отвернувшись от воды, дыша часто и прерывисто, будто только что пробежал марафон. А Феликс смотрел на него из темноты, и впервые за все дни слежки граница между ними стёрлась. Разница была лишь в том, что Феликсу когда-то хватило сил (или трусости) продолжать существовать с этим отвращением, а Джисон, кажется, трещал по швам. Феликс не шевелился, пока Хан, всё так же не глядя по сторонам, не побрёл обратно. Придя в квартиру, Феликс опустился по двери на пол. Внутри было слишком много противоречивых чувств: жалость, переросшая в почти братское понимание; ярость — на систему, на Босса, на Минхо, на весь этот порочный круг, в который они все были втянуты, и паника. Она кричала о том, что с убийством Джисона Феликс уничтожит ту часть себя, которая ещё способна видеть в этом отражении человека, а не мусор. Босс этого и добивался, давая выбор. Зато теперь Феликс знал о Джисоне всё. Но было ли ему лучше от этого? Вряд ли. Осталось пять дней.

Идёт бычок, качается и плачет,

терпение кончается, а значит

Сейчас я зареву

Из-за мыслей Феликс заснул лишь с рассветом, поэтому «утро» началось ближе к двум часам дня. Хорошей новостью было лишь то, что мыслей больше не было. Пока что. Голова разрывалась от боли, телефон — от сообщений, а Феликс даже не смотрел на него. Он знал, что писал Хёнджин, но желания с ним разговаривать не было. Болела не только голова, но и всё тело, которое между прочим ещё не успело восстановиться. Феликсу было плохо. И физически, и морально. Он так и не смог себя заставить подняться с кровати, и буквально через 15 минут бодрствования снова провалился в сон. Странный, беспокойный, больной. Спустя четыре часа Ли проснулся уже от звонков. Когда противная вибрация под боком закончилась, он выключил телефон. Не сейчас. Всё-таки пришлось дотянуться до планшета. Час ушёл на то, чтобы просмотреть записи за ночь и прошедший день. Джисон, будто почувствовав, что Феликсу нужна передышка, тоже не выходил из квартиры. Ещё два часа Феликс провёл, рассматривая потолок. Он нашёл трещины в штукатурке весьма занятными — они напоминали ему собственное состояние. Но когда за окном окончательно стемнело, а в цифровом архиве так и не появилось ни одного намёка на движение за дверью квартиры Джисона, смутная тревога сменилась тошнотворным страхом. Джисон не совершил даже своего привычного, почти ритуального марша к реке. Это был разрыв шаблона, последний сигнал о том, что он устал. И этот сигнал мог означать только одно — внутри уже ничего не происходило. Ни боли, ни отчаяния, ни мыслей. Просто тишина. Эта мысль пронзила Феликса насквозь. Он не мог больше сидеть и ждать, пока всё решится само, не зная, жив ли ещё Хан. Ближе к утру, движимый этим иррациональным страхом, Феликс совершил абсолютно глупый, нелогичный поступок. Он спустился на этаж ниже и начал ломиться в дверь Джисона. Сначала тихо, потом отчаяннее, кулаком по дереву, не думая о шуме, о соседях, о последствиях. Он не звал, не представлялся. Он просто бил, пытаясь пробить брешь в этой давящей тишине изнутри. Ответом была лишь безразличная пустота. Шум, конечно же, поднял весь этаж. Кто-то вызвал полицию. И когда через двадцать минут на площадке появились Сынмин и Чису, Феликс всё ещё стоял у закрытой двери, обхватив голову руками, с лицом, искажённым отчаянием, которого он сам не понимал. Чису поднёс руку ко рту, сдерживая удивление. Сынмин, увидев его, на секунду остолбенел, а затем его лицо потемнело от гнева. Он коротко приказал Чису успокоить соседей и проверить, не взломана ли дверь, а сам, железной хваткой вцепившись в рукав Феликса, оттащил его в сторону. — Ты совсем крышей поехал?! — прошипел он, не скрывая ярости, вполголоса, чтобы не слышали другие. — Что это за цирк?! Если ты не поделил что-то со своими дружками, это не даёт тебе право ломиться в чужую дверь посреди ночи, привлекая внимание всего дома! Ты хоть на секунду подумал, что здесь, кроме тебя, ещё люди живут? Или твои мозги уже полностью растворились в этом самобичевании? Феликс молчал, не в силах поднять глаза. — И это ещё не всё, — Сынмин наклонился ближе, и его голос стал ледяным и резким. — Ты не берёшь трубку. Хёнджин с ума сходит. Звонит мне каждые полчаса. Твой брат порывается обзванивать все больницы. А ты что делаешь? Лежишь в своей норе и строишь из себя мученика? Это не взрослый поступок, Феликс. Это истерика испорченного ребёнка, который тащит за собой в яму всех, кто о нём волнуется! Сынмин выпрямился, его дыхание было тяжёлым. — Я не знаю, что у тебя там за игра со смертью, но я не позволю тебе устраивать такой спектакль и заставлять моего напарника сходить с ума от беспокойства. Ты явно не в себе. И явно не способен адекватно оценивать риски. Он повернулся к подошедшему Чису. — Всё в порядке. Я разберусь. Составь протокол о нарушении общественного порядка. Я заберу его с собой для профилактической беседы. Чису, понимающе кивнув, отошёл. — А ты, — Сынмин снова повернулся к Феликсу, — хватит стоять как истукан. Это для твоего же блага и для спокойствия окружающих. Подумаешь о своём поведении и о том, какого чёрта ты творишь. Он не стал надевать на Феликса наручники, но его хватка на локте была не менее крепкой. Он провёл его к служебной машине, усадил на заднее сиденье и всю дорогу до участка молчал. В ночном, почти пустом отделении Сынмин, не говоря ни слова, провёл Феликса вглубь коридора, к пустой камере для административно задержанных. — Заходи, — коротко бросил он, открывая дверь. — Переночуешь здесь. Посидишь в тишине. Подумаешь. А утром решим, что с тобой делать. Дверь захлопнулась с глухим щелчком. Феликс остался один в маленькой, пустой камере с голыми стенами и решёткой вместо двери. Тишина здесь отдалённо напомнила подвальное помещение складов, где его держала мафия. Основным отличием было то, что здесь Феликса хотя бы не собирались убивать. Парень медленно опустился на приподнятую платформу с матрасом возле стены. Здесь и правда не получалось не думать, как в углу в детстве. Но за что его наказали? За шум в подъезде? Нет. Феликс сидел здесь за то, что снова заставил близких переживать. Впервые за последние несколько дней Ли почувствовал что-то кроме страха и апатии. Стыд накрыл его с головой. Феликс провёл руками по лицу, пытаясь согнать жар от эмоций. Это не помогло, поэтому он встал, начиная наматывать круги по камере. К сожалению, мысли аналогичным образом метались в голове, не давая успокоиться. О чём он только думал, когда пошел к двери Джисона? Чего хотел добиться? Если бы Хан открыл эту чёртову дверь, что сделал бы Феликс? Поздоровался и ушёл? Спросил как дела? А может… воспользовался моментом? Это же так просто — толкнуть Джисона в квартиру, схватить за горло, прижать к стене. Лёгкая добыча, ведь Хан вряд ли стал бы сопротивляться. Феликс сжал руки в кулаки так сильно, что ногти оставили отпечаток на ладони. Удар в стену пришёлся чётко по слегка потрескавшейся краске, от чего та с почти неслышным скрежетом полетела на пол. Он ударил ещё раз. Боль была, но она едва заглушала дурацкие мысли. Потом ещё раз. Стало легче. Шероховатость от отвалившейся краски приятно покалывала костяшки. После четвёртого удара появилось странное, извращенное чувство удовлетворения. После пятого — ощущение, что кожа скоро останется на стене. Шестой — был последним, так как боль прошлась по всему предплечью, заставив руку обессиленно опуститься. Феликс стоял, тяжело дыша, а потом инстинктивно подошёл к решётке, туда, где из коридора падал самый яркий свет. С трудом, преодолевая боль от отёка, он разжал кулак. Костяшки были красными, с проступающей синевой, припухшими, стёсанными, из нескольких царапин сочилась кровь, смешиваясь с микроскопическими осколками штукатурки. Феликс снова медленно сжал и разжал пальцы. Каждое движение отзывалось новой, чёткой волной боли, которая приятно пульсировала в запястье. Эта боль была простой. Понятной. Можно сказать, родной. Она заставляла думать «мне больно», а не «я чудовище». Ли смотрел на свою искорёженную руку и глупо, бессмысленно улыбался уголком рта этому примитивному облегчению. Он даже не сразу понял, что смотрит не один. С другой стороны решётки, в полумраке коридора, застыла фигура. Хёнджин. Его лицо было бледным от ужаса, глаза — огромными, в них читался шок, неподдельная боль и что-то ещё, очень хрупкое, что вот-вот могло разбиться. Он, должно быть, стоял там какое-то время, наблюдая за этим молчаливым самоистязанием. Не говоря ни слова, Хёнджин резко шагнул вперёд и просунул руку сквозь прутья решётки. Его пальцы обхватили окровавленное запястье Феликса не с силой, а с такой нежностью, будто касались чего-то бесконечно хрупкого и ценного. — Ты что, совсем?.. — его голос сорвался, стал хриплым и сдавленным. — Ты что делаешь? Ты пьян? Феликс?! Ли медленно поднял на него взгляд. Глупая улыбка не сошла с его лица, она стала лишь более потерянной. Боль, стыд, облегчение — всё смешалось в один клубок, и он не мог выразить ничего, кроме этого искажённого гримасой подобия улыбки. — Хёнджин-а… — протянул он невнятно, звук вышел сиплым, чужим. Это, кажется, окончательно сломало какую-то внутреннюю преграду в Хёнджине. Его лицо исказилось, он резко отдернул руку и исчез в темноте коридора. Феликс остался стоять, тупо глядя на пустое место за решёткой, чувствуя, как последние остатки сил покидают его. Не прошло и трёх минут, как шаги послышались снова. Хёнджин появился на этот раз с ключом в одной руке и небольшой аптечкой в другой. Его лицо было напряжённым. Хоть кто-то должен был собраться в этой ситуации. Щёлкнул замок, дверь камеры со скрипом открылась. Хёнджин зашёл внутрь, захлопнул решётку за собой и отложил ключ на лавку. Весь его фокус теперь был на Феликсе и его руке. — Садись, — коротко приказал он, не терпящим возражений тоном, но в нём не было злости Сынмина — была только забота. Феликс послушно опустился на матрас. Хёнджин присел рядом, открыл аптечку. Сначала он взял бутылочку с антисептиком и стерильную салфетку. — Будет жечь, — предупредил он тихо, но это было излишне. Феликс лишь кивнул, глядя в пол. Холодная жидкость коснулась содранной кожи, и Феликс невольно дёрнулся, сжав зубы. Хёнджин, не останавливаясь, принялся осторожно, с невероятным терпением очищать рану от грязи и частиц штукатурки. Каждое его прикосновение было точным и нежным. Он не торопился, не причинял лишней боли, но и не позволял Феликсу отстраниться. Иногда он дул на рану. Однообразность и регулярность движений успокаивала. И вот, когда последняя соринка была удалена, а на место антисептика легла тонкая полоска заживляющей мази, в Феликсе что-то дрогнуло. Внезапно, без предупреждения, из глаз покатились слёзы. Сначала тихо, одна-две, а потом потоком, который он даже не пытался сдержать. Ёнбок и сам не ожидал от себя такого. Это выходил весь накопленный страх и отчаяние от непосильной тяжести того выбора, который висел над ним. Слёзы капали на его колени, на руки Хёнджина, который на секунду замер, а затем, не говоря ни слова, просто продолжил бинтовать его руку, оборачивая марлю с той же тщательностью, словно запечатывая в эти белые слои не только рану, но и часть той боли, что выходила наружу. Когда бинт был закреплён, Хёнджин не отстранился. Он положил свою руку на затылок Феликса, притягивая его к себе. Ли не сопротивлялся, он прижался лбом к ключице Хвана в попытках успокоиться. Время потеряло смысл. Хёнджин не задал ни одного вопроса — сейчас они явно были излишними. И Феликс был ему безумно благодарен за это молчание, а Хван только сейчас осознал, почему Ли не отвечал на звонки — такое невозможно обсудить по телефону. Для таких разговоров нужно личное присутствие, чтобы вот так просто вовремя подставить своё плечо, если станет совсем невыносимо. Вскоре Феликс, истощённый до предела, забылся тяжёлым, беспокойным сном. Его тело подёргивалось, он стонал сквозь сон, губы шептали обрывки неразборчивых слов. Но каждый раз, когда он ворочался или сдавленно вскрикивал, Хёнджин был рядом. Он поправлял сползший плед, который сам же и попросил принести Сынмина, клал ладонь ему на лоб, проверяя температуру. Его пальцы время от времени осторожно проводили по взмокшим от пота вискам Феликса, сметая выбившиеся пряди волос. Когда Феликс в страхе дёргался, хватая воздух губами, Хёнджин тихо, почти беззвучно, начинал говорить монотонным голосом: «Всё хорошо. Я здесь. Спи. Ты в безопасности». И это правда работало. Феликс успокаивался, как младенец на руках у матери. Хёнджин не сомкнул глаз до самого утра. Сидел на жёстком матрасе, прислонившись спиной к холодной стене. Он бросал взгляд то на слегка посапывающего Феликса, то на свет из коридора. По полу начали двигаться тени — так утро сменяло ночь. Для Хёнджина эти шесть часов стали вахтой: он охранял самого важного на данный момент человека, что у него был. Сейчас даже то, что «крепостью» стала камера предварительного заключения, не казалось таким уж странным. Этой ночью их отношения перешли в новую стадию абсолютного доверия. А может быть и чего-то большего, о чём оба боялись говорить вслух.

Такая пустота, давай, уйдём в депо

Когда серый свет полностью заполонил камеру, в коридоре наконец раздались шаги. Сынмин остановился перед решёткой, и его взгляд скользнул сначала по Хёнджину, сидящему на матрасе с прислонённой к стене головой, потом по Феликсу, всё ещё спящему беспокойным, но уже более глубоким сном под тем же пледом. Щёлкнул ключ. Дверь открылась. — Приветствую, — произнёс Сынмин сухо, но без прежней ярости. — Планы по разрушению участка на сегодня отменяются. Вставайте. Хёнджин встал, разминая затекшие мышцы, и осторожно тронул Феликса за плечо. Тот проснулся мгновенно по привычке, сформировавшейся за годы в местах, где спать было действительно страшно. Его взгляд метнулся к Сынмину, затем к Хёнджину, и в нём на секунду вспыхнула паника, тут же сменившаяся смущением и усталостью. — Всё в порядке, — тихо сказал Хёнджин, отвечая на невысказанный вопрос. Его ладонь на секунду задержалась на плече Феликса, пальцы чуть сжались. — Идём. Сынмин молча пропустил их в коридор. На прощание он лишь беззлобно бросил Феликсу: «В следующий раз, когда захочешь поговорить со стеной, выбери более приватное место». Хёнджин не стал ждать. Он взял Феликса за руку и вывел из участка на холодную, залитую бледным солнцем улицу. Их пальцы переплелись сами собой, и Феликс, всё ещё не до конца проснувшийся и дезориентированный, просто позволил себя вести. Хёнджин вёл его не в сторону метро, а в небольшую, неприметную забегаловку в двух кварталах, где пахло жареным луком и крепким кофе. Только когда они сели за столик в углу, их руки расцепились. — Есть будешь, — заявил Хёнджин, и это был не вопрос. Он заказал два набора простой, горячей еды — суп, рис, кимчи. Пока еда не прибыла, они сидели молча. Хёнджин смотрел на Феликса изучающе, но мягко, размышляя, как лучше узнать, что же всё-таки творилось у него в голове вчера. Когда принесли завтрак, Хван не стал сразу есть. Вместо этого взял ложку, зачерпнул суп и дотронулся до края губами, проверяя температуру. — Ешь, — сказал он, пододвигая миску ближе к Феликсу. — Ты вчера ничего не ел. И сегодня ещё не ел. Я заметил эту твою привычку — забывать про себя, когда в голове бардак. Феликс послушно взял ложку, но рука дрогнула, и суп расплескался обратно в миску. Он замер, глядя на свою забинтованную ладонь, которая отказывалась слушаться. Хёнджин, не говоря ни слова, аккуратно забрал у него ложку, зачерпнул снова, дунул и протянул ко рту Феликса. — Давай, — тихо сказал он. — Я не отстану. Это было настолько абсурдно — сидеть в дешёвом кафе и позволять кормить себя с ложки, как ребёнка — что Феликс на секунду растерялся. А потом, глядя в эти усталые, но такие упрямые глаза, он просто открыл рот. Горячий суп обжёг горло, но вместе с теплом внутрь пролилось что-то другое — странное облегчение от заботы без разрешения. Хёнджин кормил его молча, не прерываясь, пока миска не опустела наполовину. Только тогда он отодвинул её и пододвинул рис. — Дальше сам, — сказал он, но руку не убрал. Она легла на стол рядом с локтем Феликса, тыльной стороной запястья касаясь его предплечья, как бы напоминая, что Хёнджин рядом. Феликс начал есть сам, медленно, чувствуя, как возвращается способность управлять телом. Когда он поднял глаза, Хёнджин смотрел на него в упор, и в этом взгляде было столько всего, что у Феликса перехватило дыхание: и боль за него, и злость на ситуацию, и какая-то отчаянная нежность, которую Хёнджин даже не пытался скрыть. — Ладно, — наконец сказал Хёнджин, отводя взгляд и откидываясь на спинку стула. — Что вчера случилось? Только давай без придуманных историй. Я не поверю в то, что это была случайная дверь, и у тебя просто съехала крыша. Феликс, глядя на пар, поднимающийся от супа, сдался. Голос его был тихим и хриплым от плохого сна. — Джисон не выходит. Уже почти двое суток. Ни на сбор, ни… ни к реке. Он просто исчез за этой дверью. А если… если он там уже… — Феликс замолчал, не в силах договорить. — Если он сделает это сам, пока я жду, это всё равно будет считаться моим провалом. А если я вломился бы и нашёл его, мне пришлось бы его убить, — конец фразы Ли сказал почти беззвучно. Под столом рука Хёнджина нашла руку Феликса. Пальцы сжались вокруг забинтованных костяшек осторожно, но крепко, словно Хван пытался удержать его от падения в ту пропасть, которую тот рисовал в своём воображении. — Смотри на меня, — тихо, но твёрдо сказал Хёнджин. — Посмотри на меня, Ликси. Феликс поднял глаза. В них была беспомощность, которую он так тщательно скрывал все эти дни. — Ты не чудовище, — сказал Хёнджин раздельно, почти по слогам. — Что бы ты ни думал сейчас, кем бы себя ни считал — ты не чудовище. Ты — человек, которого загнали в угол. И я тебя оттуда вытащу. Понял? Феликс не ответил, но его пальцы слабо шевельнулись в ответ. — Оставь это мне. Я придумаю, как выманить его или хотя бы проверить, не случилось ли чего, не взламывая двери. Но для этого ты должен успокоиться и дать мне время. Договорились? Феликс медленно кивнул. Впервые за много дней кто-то взял на себя часть этого невыносимого груза незнания. Это не решало главной проблемы, но давало передышку. После кафе Хёнджин не отпускал его. Он просто взял за руку и повёл к своей машине, не спрашивая, хочет ли Феликс куда-то ещё. В машине, пока они ехали, его левая рука лежала на руле, а правая — на колене Феликса. Дома Хёнджин, не говоря ни слова, выдал ему чистое полотенце, свою футболку и лёгкие домашние штаны. — Иди в душ, — коротко приказал он. — Смой с себя всё. А я пока найду, что поесть на вечер. Феликс стоял в ванной, глядя на себя в зеркало. Синяки под глазами, спутанные волосы, заострившиеся скулы. Он с трудом узнавал себя. Горячая вода обжигала кожу, смывала грязь, но не мысли. Однако когда он вышел с мокрыми волосами, завёрнутый в чужой халат, пахнущий незнакомым стиральным порошком, внутри что-то странно щёлкнуло. Это было почти забытое чувство дома. Хёнджин сидел на диване с ноутбуком, но когда Феликс вошёл, он отложил его в сторону и похлопал по месту рядом с собой. — Иди сюда. Феликс сел. Хёнджин взял полотенце и, не спрашивая, начал вытирать его волосы, осторожно, почти невесомо касаясь кожи головы. — Волосы высушить надо, — объяснил он свои действия, хотя Феликс и так всё понимал. — Простудишься ещё. Ли сидел неподвижно, позволяя это делать, и чувствовал, как напряжение медленно спадает. Руки Хёнджина, такие желанные и такие осторожные, делали своё дело, и в какой-то момент Феликс просто закрыл глаза и позволил себе провалиться в это ощущение заботы. — Знаешь, — тихо сказал Хёнджин, продолжая возиться с его волосами. — После того, как ты перестал отвечать на звонки, я так испугался. Я как будто снова откатился во времени на несколько дней назад. Я уже, честно говоря, хотел побежать искать тебя по всему городу, но Сынмин буквально усыпил меня. Сказал, что найдёт сам. Руки Хёнджина на секунду замерли. — Не делай так больше, — его голос дрогнул, впервые за всё утро. — Не исчезай. Не молчи. Я не выдержу ещё раз. Феликс открыл глаза и повернул голову, чтобы видеть его лицо. Хёнджин смотрел куда-то в стену, его челюсть была сжата. — Прости, — выдохнул Феликс. И это было искренне. Хёнджин перевёл на него взгляд, и в нём была та самая болезненная нежность, что Феликс видел ночью сквозь решётку. — Я знаю, что у тебя там ад, — Хван опустил ладонь на макушку Феликса, — но не надо скрывать от меня свои мысли. Не надо казаться сильным, когда хочется рыдать как ребёнок. Я здесь, чтобы помочь тебе. И вне зависимости от того, чем всё кончится, я буду рядом, хорошо? Он отбросил полотенце и, не спрашивая разрешения, притянул Феликса к себе, обнимая со спины, утыкаясь подбородком в его влажные волосы. — Давай просто посидим так, — прошептал он куда-то в затылок. — Никаких разговоров. Просто посидим. Феликс кивнул, чувствуя, как горячее тело Хёнджина прижимается к его спине, как руки обвивают талию, как ровное дыхание щекочет шею. Он закрыл глаза и поверил, что Джин держит его так крепко, что упасть невозможно. Телефон зазвонил, когда на улице уже стемнело. Феликс вздрогнул, выныривая из полудрёмы. Хёнджин, не выпуская его из объятий, потянулся к тумбочке и подал аппарат. На экране горело: «Чани». Феликс взял трубку, и голос брата ударил в уши так, что парню пришлось отодвинуть телефон. — Феликс! Чёрт возьми, где ты был?! Я обзвонил полгорода! Я думал… я не знал, что думать! Почему ты не берёшь трубку?! Что происходит?! Феликс слушал, закрыв глаза, и чувствовал, как рука Хёнджина на его талии сжимается крепче — это стало якорем. — Прости, — прошептал Ли в трубку. — Телефон… разрядился. И я… мне нужно было побыть одному. Я в порядке. — Врёшь, — резко сказал Чан, но в его голосе была не злость, а безнадёжность. — Ты всегда врёшь, когда что-то идет не по плану. Но я твой брат, Ликси. Я чувствую, когда с тобой что-то не так. Феликс молчал, не зная, что ответить. — Ладно, — наконец выдохнул Чан. — Просто… пиши мне, что ты в безопасности. Я же просил раньше. Всего одно сообщение. — Хорошо, — выдавил Феликс. — Обещаю. — Я позвоню завтра. И если не ответишь, я приеду и лично вытащу тебя из любой дыры, где ты прячешься, — Чан помолчал. — Береги себя. Звонок оборвался. Феликс отложил телефон и уставился в темноту за окном. Рука Хёнджина на его талии была единственным, что удерживало его от того, чтобы снова провалиться в трясину вины. — Ты справишься, — тихо сказал Хёнджин, касаясь губами его виска. — Слышишь? Ты справишься. Ты не один. Феликс не ответил. Он просто откинул голову назад, на плечо Хёнджина, и позволил темноте за окном и теплу за спиной слиться в одно целое — спокойствие.

Не на что сослаться,

мне хочется любить, а не бояться

Мне хочется забыть об этом сходу, заклеить изнутри

Утро — если это можно было назвать утром — тридцатого ноября наступило ближе к полудню. Это уже стало каким-то ритуалом — просыпаться поздно. Солнце давно поднялось, пробиваясь сквозь жалюзи тонкими полосами, которые ложились на скомканное одеяло и спутанные волосы Феликса, разбросанные по подушке. Он проснулся первым, хотя не планировал. Просто организм, привыкший к постоянной тревоге, отказался спать дольше. Но пошевелиться Ли не мог и не хотел. Хёнджин лежал рядом, уткнувшись носом куда-то в его плечо, одна рука была перекинута через грудь Феликса, вторая — засунута куда-то под подушку. Он дышал ровно и глубоко, и это дыхание щекотало кожу, вызывая мурашки. Феликс смотрел в потолок, боялся пошевелиться. Это было странное, почти забытое чувство — просыпаться не от холода или кошмара, а от того, что рядом кто-то есть. И он просто… спит. Доверяет настолько, чтобы спать вот так — беззащитно, расслабленно, уткнувшись носом в чужое плечо. — Ты дышишь слишком громко, — пробормотал вдруг Хёнджин, не открывая глаз. — Мешаешь спать. Феликс дёрнулся, но Хёнджин только крепче прижался, явно не собираясь отпускать. — Врёшь, — тихо ответил Феликс, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Ты только что сказал это и снова заснул. — Не заснул, — голос Хёнджина был сонным, хриплым, но в нём слышалась улыбка. Он наконец открыл глаза и посмотрел на Феликса снизу вверх. В этом взгляде не было ни тревоги, ни напряжения последних дней — только почти детское удовольствие. — Просто проверял, будешь ли ты меня слушаться. — И как результат? — Удовлетворительно, — Хёнджин зевнул, потянулся всем телом, но руку с груди Феликса не убрал. — Мог бы и погладить по голове для полного счастья, но сойдёт. Феликс фыркнул, но, повинуясь какому-то внутреннему порыву, действительно протянул свободную руку и запустил пальцы в растрёпанные волосы Хёнджина. Тот замер, потом медленно прикрыл глаза и выдохнул, как кот, которого наконец-то чешут за ухом. — О, — только и сказал он. — Так вот ты какая, любовь. — Это не любовь, — тихо ответил Феликс, продолжая перебирать пряди. — Это шантаж. Наглое вымогательство! — Тогда я буду шантажировать тебя так каждое утро, — пробормотал Хёнджин, уже почти снова проваливаясь в дрёму. — Взамен я согласен на все условия. Они провалялись в кровати ещё минут сорок — просто лежали, перебрасываясь полусонными фразами, касаясь друг друга кончиками пальцев, словно проверяя, что всё это реально. За окном шумел город, в животе урчало от голода, но вставать не хотелось. Хотелось запомнить это мгновение, спрятать его в самую глубокую и надёжную коробочку внутри себя, чтобы потом, когда снова наступит ад, доставать и вспоминать: вот оно. Тёплое. Настоящее. Но время не ждало. В конце концов желудок Хёнджина издал такой требовательный звук, что Феликс не выдержал и рассмеялся — впервые за много дней. — Ладно, — Хёнджин сел на кровати, лохматый, заспанный и невероятно уютный в своей старой футболке. — Если я сейчас не поем, мой организм объявит голодовку, а ты будешь виноват в моей преждевременной смерти. Он встал и, проходя мимо, наклонился и чмокнул Феликса в макушку. — Лежи. Я сделаю завтрак. Вернее, обед. В двенадцать часов это уже обед, да? Феликс кивнул, чувствуя, как странное тепло разливается в груди. Такого не было даже с Чаном. Через двадцать минут он вышел на кухню, где Хёнджин, сосредоточенно хмурясь, пытался одновременно жарить яичницу, греть вчерашний рис и не спалить тосты. Выглядело это хаотично, но невероятно мило. — Садись, — скомандовал Хёнджин, ставя перед ним тарелку. — Шедевр кулинарного искусства. Называется «всё, что нашлось в холодильнике, но с любовью». Феликс послушно взял вилку, но прежде чем начать есть, поймал взгляд Хёнджина. Тот смотрел на него с какой-то странной смесью нежности и лёгкой тревоги, будто проверяя, не исчезнет ли Феликс, если отвести глаза. — Спасибо, — тихо сказал Феликс. — За… всё. Хёнджин улыбнулся, но в глазах мелькнула серьёзность. — Не за что. Пока не за что, — он помолчал, ковыряя вилкой в своей тарелке, а потом поднял взгляд. Как бы не хотелось снова погружаться в реальность за стенами этой квартиры, им придётся это сделать. — Я кое-что придумал. По поводу Джисона. Феликс замер. — Если он не выходит, значит, надо сделать так, чтобы он захотел выйти. Или в крайнем случае проверить, но легальными путями, — Хёнджин говорил спокойно, деловито, как будто обсуждал меню обеда, а не операцию по выманиванию человека из добровольного заточения. — Мы поедем к твоему дому. Поднимемся к тебе в квартиру и устроим небольшой спектакль. Ты будешь жаловаться мне, что из квартиры снизу воняет, что оттуда уже неделю никто не выходит, что ты волнуешься, не умер ли он там. Громко, чтобы он слышал. Феликс смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь надежды и страха. — А если он не откроет? — Тогда мы действительно вызываем полицию, — пожал плечами Хёнджин. — По закону, если есть подозрение, что человеку нужна помощь, они имеют право вскрыть дверь. Я детектив, я могу это организовать. Но лучше, конечно, если он выйдет сам. Меньше шума. Меньше последствий. Он отложил вилку и посмотрел на Феликса в упор. — Ты как? Справишься? Феликс медленно кивнул. В груди колотилось, но это был не страх, а, скорее всего, готовность. Наконец-то он начнёт действовать. Через час они уже сидели в машине Хёнджина, припаркованной у знакомой пятиэтажки. Феликс смотрел на окна третьего этажа — они были тёмными, как и все эти дни. Ни движения, ни света. — Готов? — тихо спросил Хёнджин, выключая двигатель. — Нет, — честно ответил Феликс. — Но пошли. Остаток дня они провели в каморке Феликса. Хёнджин впервые здесь оказался, и его взгляд цеплялся за каждую деталь, но этих самых деталей было слишком мало. Он ничего не говорил, но Феликс видел, как сжимаются его челюсти. — Уютно, — только и сказал Хёнджин, усаживаясь на пол рядом с Феликсом и прислоняясь спиной к стене. Их плечи соприкоснулись. — Не замечал, что у тебя такое плохое чувство юмора, — усмехнулся Феликс. — Здесь даже тараканы живут на птичьих правах. — Ты знаешь, Сынмин, когда в первый раз увидел нас вдвоём, спросил, не назначил ли я свидание среди мусорных баков. Так что будем считать это экстремальным свиданием, — Хёнджин повернул голову и посмотрел на Феликса, и тот тоже расплылся в улыбке, — бюджетно, романтично, с видом на помойку во дворе. Что ещё нужно для счастья? Феликс фыркнул, но промолчал. Он просто сидел, чувствуя тепло плеча Хёнджина, и смотрел в окно, пока не пришло время приводить в действие их план. Парни переглянулись, настраиваясь. — Кстати говоря, я, пока поднимался, почувствовал странный запах. Что это? — нарочито громко начал Хёнджин. — Вот представляешь, — поддержал Феликс, — живу тут уже несколько дней, а из этой квартиры ниже этажом запах. Сначала я думал, может, мусор не выносят, но уже несколько дней никто не выходит! — Ты уверен? — Абсолютно, — Феликс вошёл в роль, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Я специально следил. Ни утром, ни вечером — никого. Может, случилось что? Может, он там уже того… — он не договорил, но жест рукой у горла был красноречивым. — Ну, если воняет, может, и правда умер, — задумчиво протянул Хёнджин. — Надо бы полицию вызвать, пусть проверят. А то мало ли, разлагаться начнёт, потом весь подъезд проветривать. — Да я уже думал, — вздохнул Феликс. — Просто… неудобно как-то. Вдруг он просто уехал, забыл в холодильнике еду и выключил его? — Забыл почти на неделю? — хмыкнул Хёнджин. — Ну, знаешь, звучит странно. Давай, если до завтра не выйдет — вызовем. Они замолчали, прислушиваясь. Было тихо. Феликс чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. «Ну же, Джисон. Сделай что-нибудь. Выйди. Покажи, что ты ещё жив. Пожалуйста». Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая серые стены пятиэтажек в оранжево-розовый цвет. Время тянулось невыносимо медленно, но одновременно слишком быстро — до роковой даты оставалось всего два дня. Парни почти не разговаривали. Иногда перебрасывались короткими фразами, иногда Хёнджин касался руки Феликса, словно проверяя, что он всё ещё здесь. Ли включил планшет, но быстро выключил — смотреть на пустую лестничную клетку больше не было сил. Вместо этого он просто смотрел в окно. Хёнджин, заметив это, тихо спросил: — Думаешь, выйдет? — Не знаю, — честно ответил Феликс. — Хоть бы он был жив. Хёнджин ничего не сказал. Он просто взял его руку в свою и сжал. А потом, когда небо за окном окончательно потемнело, а редкие фонари во дворе зажглись тусклым жёлтым светом, Феликс увидел движение на записи. Он резко выпрямился, вглядываясь в темноту на экране планшета. — Смотри, — выдохнул он. Парни, как по команде, вскочили и подошли ближе к окну. Из подъезда вышел Джисон. Снова вечером, по своему старому расписанию. Он двигался медленно, тяжело, будто каждое движение требовало невероятных усилий. В руке он держал большой чёрный мешок для мусора, настолько полный, что тот, кажется, вот-вот должен был порваться. Джисон нёс его, слегка согнувшись под тяжестью, и направлялся к мусорным бакам в углу двора. — Вышел, — прошептал Феликс, и в его голосе было столько эмоций, что Хёнджин невольно сжал его руку крепче. — Вышел! Они оба замерли у окна, наблюдая. Джисон дошёл до баков, с видимым трудом закинул мешок в один из контейнеров и замер. Несколько секунд он просто стоял, глядя на гору мусора, потом медленно повернул голову в сторону их окна. Феликс инстинктивно дёрнулся назад, в тень, но было поздно — или нет? Лицо Джисона оставалось абсолютно бесстрастным. Было невозможно понять, заметил ли он их, или просто смотрит в пустоту. — Он нас видит? — тихо спросил Хёнджин. — Не знаю, — так же тихо ответил Феликс. — Я… не знаю. Джисон постоял ещё немного, потом опустил голову и тем же медленным, механическим шагом побрёл обратно к подъезду. Дверь закрылась за ним с тяжёлым металлическим лязгом. Феликс выдохнул. Только сейчас он заметил, что всё это время не дышал. — Жив, — повторил он, как мантру. — Он жив. Хёнджин не ответил. Вместо этого он резко, но осторожно развернул Феликса к себе, взял его лицо в ладони и поцеловал. Это был не тот торопливый, жадный поцелуй, которым обмениваются, когда боятся не успеть, Хёнджин целовал Феликса так, будто пытался вложить в этот жест всё, что не мог сказать словами. Феликс замер на секунду, а потом его руки сами взметнулись вверх, вцепились в плечи Хёнджина, притягивая ближе, словно тот был единственным якорем в мире, в котором он тонул. В поцелуе смешалось всё — благодарность, отчаяние, нежность и страх, который они оба отказывались признавать. Когда они оторвались друг от друга, Хёнджин прижался лбом к его лбу, тяжело дыша. — Жив, — повторил он слова Феликса, но в его исполнении это звучало иначе. — Ты тоже жив. И ты здесь. Со мной. Это главное. Феликс кивнул и повернулся к Хёнджину спиной, тот лишь успел заметить, что щёки Ли слегка порозовели. Хван усмехнулся и обнял его со спины, утыкаясь подбородком в макушку. Его руки обвились вокруг талии, прижимая к себе так крепко, будто он пытался защитить от всего мира, от всех пуль, от всех приказов, которые висели над ними. — Да, — тихо сказал он. — Наш план сработал. Он услышал нас и вышел. — Или просто пришло время выносить мусор, — слабо усмехнулся Феликс. — Какая разница? — Хёнджин чуть качнул его в своих объятиях. Феликс закрыл глаза. Мысль о том, что Джисон выжил, чтобы умереть от его руки, старательно пыталась пробиться в голову, но чувство тепла от Хёнджина и его руки на талии не давали провалиться в раздумья полностью. Он просто стоял, позволяя себя обнимать, и смотрел, как за окном догорает ещё один день. — Давай сегодня мы посидим здесь и порадуемся нашей маленькой победе? — Хёнджин всеми силами пытался отвлечь Ли. Феликс кивнул, позволяя себе поверить, что это действительно победа. Что завтрашний день не принесёт новых кошмаров. Что они справятся. Он развернулся в кольце рук Хёнджина, уткнулся носом в его шею и закрыл глаза. На секунду Феликсу показалось, что эти объятия были единственным, что ещё имело значение в этом обезумевшем мире.

Но сердце не простит такой измены,

пылали города, стучали вены

Мне кажется достаточно на это

потрачено любви

Феликс сидел у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрел на подъезд напротив. Планшет с камерами работал в фоновом режиме — Джисон не выходил со вчерашнего вечера. После того как он вынес мусор, дверь его квартиры больше не открывалась. Хёнджин ушёл рано утром, хоть он и сопротивлялся до последнего — у него была смена. Феликс почти силой вытолкал его за дверь, пообещав, что будет есть, спать и не совершать глупостей. Враньё, конечно, но Хёнджин сделал вид, что поверил. Их прощание было быстрым, но тёплым: Хёнджин задержался на пороге, коснулся пальцами щеки Феликса, заглянул в глаза. — Если что — звони в любое время, — сказал он. — Я приеду. Феликс кивнул, хотя оба знали — он не позвонит. Не в этот раз. Дверь захлопнулась, и Феликс почти сразу прильнул к планшету, но Хёнджин уже открывал дверь подъезда. А на другой камере он увидел человека в тёмной куртке, низко надвинутой кепке и медицинской маске. Феликс открыл записи с улицы десятиминутной давности. Человек появился со стороны набережной, неторопливо прошёл во двор, остановился у подъезда. Постоял, задрав голову, глядя на окна, потом вошёл в дом. Феликс замер, вцепившись в подоконник. Сердце заколотилось где-то в горле. Он переключился на камеру в подъезде. Человек поднялся на третий. Подошёл к двери Джисона. Замер. Постоял так минуту, две, три. Потом постучал — сначала тихо, потом всё громче и громче. Джисон не открыл. Человек в кепке постоял ещё немного, потом развернулся и медленно направился наверх. Феликс смотрел на экран и не мог пошевелиться. Человек поднимался. Выше. Ещё выше. Сердце пропустило удар, когда он миновал площадку между этажами. Четвёртый этаж. Незнакомец остановился прямо напротив двери Феликса. Время превратилось в густой, вязкий кисель. Ли слышал, как кровь грохочет в ушах, заглушая собственное прерывистое дыхание. Человек стоял у его двери. Минуту. Две. Три. Не стучал — просто стоял и смотрел на дверь. По ощущениям, смотрел сквозь неё. Феликса парализовало. Он боялся дышать, боялся моргнуть, боялся, что скрип половицы под его ногой прозвучит сейчас на весь подъезд. Ладони вспотели так, что планшет начал скользить в пальцах. Мыслей не было — только ужас сжал внутренности. Потом человек в кепке резко развернулся и, не оглядываясь, пошёл вниз. Феликс не видел его лица, но что-то в его осанке, в том, как он держал плечи, показалось до боли знакомым. Когда незнакомец вышел из подъезда и направился прочь, Феликс вздрогнул. Кем бы ни был этот человек, догадки Феликса по поводу дополнительного наблюдателя подтвердились, к тому же он, похоже, догадался о слежке. А это значило, что вероятность провала лишь увеличилась. Феликс отшатнулся от окна, чувствуя, как в груди разрастается ледяной ком. Парень достал телефон. Руки дрожали, когда он набирал сообщение о встрече Чанбину. Через два часа Ли уже подходил к полюбившемуся пустырю в заброшеной промзоне. Недалеко от него находился старый ангар, где Чанбин иногда проводил свои тайные встречи. Здесь то и состоялся полгода назад их откровенный разговор. Чанбин уже ждал Феликса внутри, в дальнем углу, освещённом единственной тусклой лампочкой. Рядом с ним на ящике лежал длинный холщовый чехол. — Пришёл, — констатировал Чанбин, не поднимая головы. Он возился с чем-то в своём телефоне, но когда Феликс приблизился, убрал его в карман. — Значит, решился. Феликс не ответил. Он подошёл к ящику, сел на корточки и расстегнул чехол. Внутри лежала винтовка — лёгкая, компактная, с оптическим прицелом. Идеальное оружие для того, что он задумал. — Хорошая, — тихо сказал он. — Лучшая из тех, что я смог достать в такие сроки, — Чанбин присел рядом. Его лицо за толстыми стёклами очков было непроницаемым, но в голосе слышалось напряжение. — Ты уверен, что хочешь это сделать? Феликс поднял на него взгляд. — У меня есть выбор? — Выбор есть всегда, — Чанбин говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Ты можешь не стрелять. Можешь сбежать. Можешь попытаться договориться с Боссом. Вариантов много. Но выживешь ты с большей вероятностью только в одном случае. — Если убью его, — закончил за него Феликс. Чанбин кивнул. — Чтобы выжить, ты должен его убить. Таковы правила игры. Ты их знал, когда вступал. Феликс сжал рукоять винтовки, чувствуя холод металла сквозь ткань. — Помнишь, о чём я тебя просил в случае, если у меня не получится? — тихо спросил он. Чанбин замер. Его взгляд стал острым, изучающим. — Помню. Я нашёл поставщиков, — сказал он, и в его голосе появилось напряжение, смешанное с беспокойством. — Если ты решишься на это, пути назад не будет. Ни для тебя. Ни для меня. Феликс смотрел на винтовку, и в голове проносились образы тех, кого он может потерять. Точнее тех, кого он может спасти, если рискнёт. — Это будет очень опасно, — тихо сказал Чанбин, нарушая затянувшееся молчание. Феликс поднял на него взгляд. Внутри вдруг стало тихо. Такое спокойствие приходит, когда решение наконец принято. — Жизнь в целом опасная штука, — ответил он, и в его голосе не было ни страха, ни сомнений. — Выживает тот, кто перестаёт её бояться. Чанбин посмотрел на него так, будто видел впервые. Потом медленно кивнул. Оба понимали, что окончательное решение будет принято завтра, и от него будет зависеть то, по какому плану они будут двигаться дальше. Феликс вернулся в свою каморку, когда город уже утонул в сумерках. Винтовка, упакованная обратно в чехол, лежала под спальным мешком. Телефон завибрировал. Хёнджин. «Ты где? Я закончил. Может, встретимся?» Феликс смотрел на экран, и внутри всё сжималось. Ему хотелось ответить «да», хотелось снова оказаться в той тёплой квартире, уткнуться носом в плечо, слушать его голос, чувствовать его руки. Хотелось хоть на одну ночь забыть, кто он и что должен сделать. Но он не мог. «Прости. Мне нужно побыть одному сегодня», — написал Феликс, и каждое слово отдавалось болью где-то в груди. Ответ пришёл почти мгновенно. Хёнджин не стал спорить, не стал уговаривать. Он просто написал: «Хорошо. Я рядом. Что бы ни случилось завтра, что бы ты ни решил делать — я буду рядом. Удачи, Феликс. И помни: ты не один». Феликс перечитал сообщение раз пять, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он хотел написать ответ, но не знал, что может полностью выразить всё, что он чувствовал к Хёнджину. В конце концов он просто набрал: «Спасибо. Я помню», и выключил телефон. Ночь тринадцатого дня опустилась на город тихо и неумолимо. Где-то в своём доме, глядя в тёмный экран телефона, сидел Хёнджин в надежде и страхе. Феликс сидел у окна, сжимая в руке холодный металл подвески с гравировкой «FELIX», и смотрел, как небо затягивается тяжёлыми снеговыми тучами. Джисон, не зная, что завтра решится его судьба, лежал и смотрел в потолок. Завтра всё должно закончиться. Первый снег уже близко.