Северный ветер

Спустя два года. Скрываться было тяжело. Коллеги спрашивали у Саши о жене, детях. Что он мог им ответить? Что супругу ему заменяет родной брат, а ребёнка они взяли в детском доме? Вернее, он взял. Якобы для себя. Девочку назвали Дашей. Она была милая и очень спокойная — никаких особых хлопот. Любопытно изучая мир, крутила своей круглой кучерявой головой, напоминая белокурого ангела со старинной рождественской открытки. Как ни странно, Игорь, который с кислым видом ходил с Сашей по детским домам в поисках ребёнка, первым поладил с ней. Она с удовольствием играла с парнем, веселилась и смеялась. Александр, более сдержанный и грубый, реже составлял девочке компанию. Братья взяли её, когда Даше было три года. И вот ей исполнилось пять. Игорь смотрел на дочь, сидящую напротив и жующую пирожное «Птичье молоко», и с лёгким ужасом думал, что невыразимо вырос за эти два года. Время летело, не спрашивая. События текли одни за другими. С появлением в их доме Дашки стало меньше времени на ссоры и выяснение отношений. И всё чаще Игорь стал задумываться: как в будущем пояснить дочери их ситуацию? Почему у неё нет матери? Почему они с Александром пара? И стоит ли ей знать, что они родные братья? Однажды Игорь спросил у Саши, что они будут делать, когда придёт время. Тот затянулся, по привычке прищурившись. — Пока не знаю. Видно будет. И больше к этому разговору они не возвращались. А Аксентьеву-младшему казалось, что ни сейчас, ни позже верных слов они подобрать не смогут. Не смогут объяснить девочке их щепетильное и даже в некотором смысле ненормальное положение. Была весна, и город уже зеленел. Яркое голубое небо было высоким. Хотелось жить. Саша был на работе. Когда Даша закончила есть пирожное и допила чай, Игорь пошёл с ней во двор. Тот был пуст, только ветер слегка покачивал качели. Аксентьев наблюдал, как девочка самозабвенно лепит куличики в песочнице, и не сразу заметил знакомую фигуру. Та двигалась в его сторону. Каждый шаг приближал их друг к другу… И вот парень смог разглядеть лицо, хотя к тому моменту уже понял, кто это. Отец. Во рту Игоря вмиг стало сухо. Он бросил взгляд на Дашу, словно застеснявшись её присутствия. Тем временем мужчина подошёл к лавочке. Его лицо выражало странное смятение, а руки были спрятаны в карманах серого плаща. — Привет, Игорь, — негромко сказал он. — Здравствуй. Аксентьеву было так неловко, что он был готов провалиться сквозь землю. Подняв голову, Даша с интересом посмотрела на отца и мужчину, беседующего с ним. — Как живёшь? — Валентин слегка втянул голову в плечи. — Нормально. А ты? Точнее, вы? — Учишься? — Да. Отец повернул голову и поглядел на Дашу: — Кто это? — Дочь моя. — А кто же её мать? — удивлённо вскинул брови мужчина. — Не знаю. Она из детдома. Аксентьев-старший изменился в лице, явно переваривая информацию. — А с Сашей ты ещё… — Мы вместе. Игорь не мог понять, разочарован ли отец. Скорее, да. Но удивительным для парня было то, что он стал понимать родителей. Мужчине, который очень любит женщин, у которого априори не может возникнуть желания в отношении представителя своего пола, не понять его и таких, как он. Предрассудки, стыдливость и всё в таком духе. Игорь никогда не видел пресловутой «пропаганды». Его воспитывали в стандартных и весьма строгих рамках обычной советской семьи. Но тяги к девушкам у него никогда не было. Он находился в каком-то вакууме, когда ровесники поглядывали на девочек. Для Игоря это было нормой, прокажённым он себя не считал, но за эти два года, много думая на эту тему, пришёл к выводу, что отца вполне можно понять. Для него происходящее — дикость. И для многих жителей их большой страны. — Я даже не знаю, виноват ли перед тобой. Наверное, ты считаешь меня врагом, но это не так. Аксентьев удивлённо вскинул брови. Он вовсе не ожидал таких откровений от отца. — Я хотел, чтобы у нас всё было правильно. Чтобы как положено. Ладно, что уж теперь… Его голос затерялся в порыве майского ветра. Игорь сглотнул. Слова мужчины опять бередили что-то давно успокоившееся. — А ты что тут делаешь? — надтреснутым голосом спросил парень. — Вон там живёт мой коллега. Заходил передать ему посылку, которая пришла на работу на его имя. Он болеет, дома лежит. Игорь не проследил за взмахом руки отца. — Ладно, я пойду. Саше привет… Или не стоит. Пока… — ещё раз бегло взглянув на Дашу, Аксентьев-старший отвернулся и поспешно пошёл прочь. Парень долго смотрел на крышу старого дома напротив, а потом закрыл глаза, втянул аромат свежести, мая, зелени, тёплой земли и выстиранного белья, влажно висящего неподалёку на верёвках. Встреча с отцом коснулась его прошлого, его светлого детства. Всего того, по чему он скучал, пусть и в самой глубине души. Вечером за ужином Игорь рассказал брату о встрече с Валентином. Тот на секунду перестал жевать картошку и исподлобья посмотрел на младшего. В светлых глазах мелькнуло бешенство. — Почему ты так смотришь? — ухмыльнулся парень. — Ты уже на грани того, чтобы помириться с ним, — злобно отозвался Александр. — Нет. — Что нет? Я вижу, что да. Всё читается по твоему лицу. — Хватит. Но в душе Игоря что-то дрогнуло. Он отвернулся к окну, то ли надувшись, то ли спрятав взгляд. — Я тебя очень хорошо, сука, знаю. Не ври мне. Отец готов будет принять тебя, как мою жертву, жертву мерзавца и совратителя. А ты и рад будешь метнуться к нему, забыв, как он с нами поступил. — Я могу его понять. Он не думал, что его сыновья окажутся педиками. И будут спать друг с другом, — вдруг выпалил Аксентьев неожиданно для самого себя. Он тут же вздрогнул и посмотрел на старшего брата, испугавшись. И он бы лгал себе, если бы отказался от своих слов. Да, он любил Сашу, но понимал, что их отношения — не есть норма для этого общества, и то, что теперь у них ещё и общий ребёнок, — для кого-то, вроде их родителей, может показаться верхом извращения. — Так вот как ты заговорил, — выдержав паузу, Саша бросил вилку в тарелку и вдруг заорал: — Так можешь идти к папаше и сообщить ему, блять, что ты его понимаешь! Поцелуй его в щёку и обними! Придурок ты чёртов! — Ты охренел так со мной разговаривать? — опешил Игорь. — Ты постоянно мечешься, как дерьмо в проруби. Определись уже, наконец, кто ты и чего хочешь! Хочешь быть «как все» и угождать обществу, или хочешь быть собой и жить так, как нравится? Или, может, со мной уже не так и нравится, а? Дашка же приносит хлопоты, бля! Игорь не мог сказать, что Саша совершенно несправедлив. В его словах был смысл. Аксентьев действительно часто метался, почти после каждой ссоры он задумывался над тем, насколько он грязен и насколько отвратительны их отношения. А потом они мирились. Свободы, по сути, не было и без брата. Без него была тоска. — Хули ты молчишь? Ты думаешь, я дебил и ничего не понимаю? Я всегда вижу, как тебя штормит. На тебя давит понимание, что мы в понимании большинства — извращенцы. Ты не имеешь своей позиции. Если отец проделает достаточную работу по твоему возвращению, то ты всерьёз будешь думать, что без меня лучше. Да в тебе уже эти сомнения! Аксентьеву впервые за долгое время захотелось плакать. Сейчас ему не хотелось ни к родителям, ни оставаться с братом. И там, и там рано или поздно ему становилось не по себе. Почти два года прошли без ссор, и вот, опять. — Если ты не уверен в себе, то дверь там. Пошёл вон, и можешь не ждать, что я побегу тебя возвращать. Мне всё это надоело. Я не железный. Заебало, что ты обесцениваешь наши отношения. Каждое слово падало тяжёлыми камнями. В них не было истерики — только густая жестокость. — Хорошо, ты прав. Мне лучше уйти. Вскочив, Игорь порывисто вышел из кухни. Даша, прижав белого плюшевого мишку к груди, стояла в тёмном коридоре. В её огромных глазах дрожали слёзы. Аксентьев достал чемодан и второпях скидал туда самое основное, не забыв документы. Когда он вышел из квартиры, хлопнув дверью, Саша на миг прикрыл глаза. Всё ещё с лютым лицом, он взял со стола сигареты и спички. Закурил. — Пап, а куда ушёл пап? — дрожащим шёпотом спросила появившаяся рядом дочка. — По делам. Не плачь, ладно? — хрипловато произнёс Аксентьев, затягиваясь и усаживая Дашу на колени. — Он скоро вернётся? — она обняла Сашу за шею одной рукой. — Наверное, — кивнул тот. — Сейчас почитаю тебе сказку. Идёт? Даша кивнула. Александра всё ещё потряхивало от злости.