Прикоснувшийся к солнцу

      — Ты последние дни более взволнованный, чем обычно.       После сообщения от матери проходит пара дней. Сначала Кавеху было сложно что-то написать ей в ответ, но всё же узнаёт некоторые подробности: приедет она одна, без нынешнего мужа и их общего ребёнка — его сводной сестры, про которую он мало что знает. Поскольку дом, в котором вырос Кавех, уже несколько лет, как продан, то его мать остановится в съёмной квартире на эти полторы недели.       Однако Кавеху не нравится, что одно из его предположений может оправдаться, а именно, что мама выбрала даты для приезда именно такие, потому что, скорее всего, хочет отпраздновать Рождество и Новый год вместе с ним. Впервые за девять лет с момента её переезда во Францию.       И он мысленно скрещивает пальцы в надежде, чтобы это не сбылось. Потому что даже не представляет, как пройдёт их первая встреча, а совместное празднование — тем более.       Кое-как они договариваются о том, что Кавех встретит её в аэропорту двадцатого декабря, и до этого дня остаётся десять дней. И с приближением этой даты становится всё тревожнее и тревожнее, начиная с того, что всё немного пойдёт не по плану, и заканчивая тем, что эмоции одержат победу в неравной битве со сдержанностью и терпением.       И, видимо, аль-Хайтам замечает нервозное состояние своего соседа, когда Кавех решает убраться в доме, чтобы потом вместе украсить квартиру к приближающимся праздникам. Затея была именно Кавеха, потому что Хайтам сначала отнекивался: зачем как-то напрягаться из-за таких вещей. Тем более, что последние два года он отмечал праздники либо в небольшой компании у одного из знакомых, либо дома в гордом одиночестве. И для чего в таких случаях украшать дом, если всё равно этого никто не увидит, кроме тебя самого?       Однако Кавех был непреклонен.       — С чего ты это взял? — подаёт голос Кавех, протирая одну из полок в гостиной от пыли.       — Потому что за последние полчаса ты мучаешь этот шкаф уже в пятый раз, — отвечает аль-Хайтам, сидя в кресле и читая книгу.       Кавех на секунду останавливается — он прав, наверное, на этом предмете мебели уже давным-давно нет никакой грязи, поэтому такими темпами он скорее скоро протрёт дыру. Но вместо признания оборачивается и закатывает глаза, движениями рук привлекая внимание.       — Кто бы говорил. Ты вообще даже руку не приложил к уборке в своём доме, — язвит Кавех, и его внимание приковывает то, как чёлка аль-Хайтама прикрывает почти половину его лица. — Ты сам, наверное, мучаешься от того, что читаешь книгу, считай, одним глазом.       — Но даже так я расправляюсь с книгой быстрее, чем ты с этим шкафом, — не отрывая взгляда от страниц, спокойно выдаёт Хайтам, и Кавех в ответ только недовольно фырчит. — Так из-за чего ты так переживаешь?       Всё же иногда Кавех поражается наблюдательности и проницательности аль-Хайтама: он читает не только книгу, но и его самого. Отпираться бесполезно, поэтому он вздыхает и прислоняется к стене, уставившись в потолок.       — Моя мать приезжает.       И эти три слова производят большее впечатление на аль-Хайтама, чем Кавех думал изначально, потому что тот, наконец, отрывает свой взгляд от страниц книги и немного удивлённо смотрит на него.       — Твоя мать… Что?       Аль-Хайтам знаком со всей этой историей, потому что Кавех давным-давно, ещё до начала их отношений, рассказывал о своём детстве, в том числе упоминая момент с отъездом матери. И именно подобные рассказы о прошлом в какой-то момент сильно сблизили их как друзей, потому что выяснилось, что у обоих было всё довольно непросто в раннем возрасте вплоть до юности.       А ещё Кавех помнит, как периодически, когда на него накатывали воспоминания об этом и становилось как-то особенно тоскливо, аль-Хайтам прижимал его к себе, обнимал крепко-крепко и иногда говорил, что он не один, и что он нисколько не виноват в том, что мать его бросила, хотя чаще всего просто молча гладил его по голове и спине. И эти непрошенные воспоминания так настойчиво стучатся в его сознании, но Кавех выбирает спрятать их подальше: их отношения уже давно не на этом этапе, поэтому мысли о том, что они когда-то были, только расстраивают его.       Их нет, поэтому роль подобной поддержки после расставания Кавех взвалил на себя самого. И, конечно, облажался с этим.       — Пару дней назад она мне написала, что приедет с двадцатого по второе, — поясняет он и, отлипнув от стены, возвращается к уборке.       — Почему спустя столько времени? — интересуется аль-Хайтам, и его подозрительный прищур едва заметен из-за книги. И этой несчастной спадающей чёлки.       — Без понятия, — Кавех пожимает плечами, когда протирает тумбу возле дивана. — Но она хочет со мной увидеться, поэтому как минимум я встречу её в аэропорту, когда она прилетит.       — А ты? — Кавех кидает на аль-Хайтама непонимающий взгляд. — Ты этого хочешь?       Простой, но одновременно очень сложный вопрос. Потому что первое время после уезда матери он горел надеждой о том, что они в скором времени встретятся, возможно, даже будут периодически приезжать друг к другу. Однако этого не происходит: у Кавеха из-за учёбы и подработок не было ни времени, ни денег для того, чтобы слетать во Францию, а мать… Видимо, была больше обеспокоена своей новой семьёй, чем им, потому что тоже не выкроила никакой возможности, чтобы повидаться с сыном. А последующие годы он как минимум думал, что эти встречи уже бессмысленны.       Как максимум — боялся и боится до сих пор, что он уже не нужен своей матери, и пишет она ему только из некоторой привязанности, не более того.       Ведь у неё теперь есть муж, маленькая дочь лет четырёх и новая жизнь во Франции — так зачем ей возвращаться в своё прошлое, которое так её тяготит? Даже если её взрослый сын — огромная часть этого прошлого.       — Я не знаю, — Кавех хватается руками за край тумбочки, как за спасательный круг — он действительно на нервах последние дни из-за этой новости, что только является очередным балластом, тянущим его вниз. — Раньше я очень хотел этого, несмотря на то, что мне было очень больно из-за её уезда. А сейчас… Чёрт, я правда не знаю, — он смеётся и косится на аль-Хайтама, который по-прежнему следит за его движениями. — Ощущение, что жизнь просто смеётся надо мной.       У судьбы свой особенный юмор, который Кавех не особо понимает, а если быть точнее, и вовсе считает чернушным. Потому что последние несколько месяцев лет его жизни перенасыщены разными моментами, но, к сожалению, не в хорошем смысле. А приезд матери и вовсе относится к тому виду шуток, с которых смешно только тому, кто их говорит.       — Если она смеётся, значит, тебе можно идти в комики, — шутит аль-Хайтам, расслабляясь на кресле. — Даже если она твоя мать, это не обязывает тебя к встрече с ней, если ты сомневаешься.       — Я понимаю, но… — Кавех тяжело вздыхает, отпускает тумбу и садится на диване рядом с Хайтамом. — Почему именно сейчас, спустя столько лет? Тем более, я думаю, она хочет отпраздновать Рождество со мной, — он решает перевести диалог в другое русло — времени на размышления о матери будет ещё предостаточно. — Ты, кстати, не думал, как праздновать в этом году?       — Я планировал отмечать дома, — подаёт голос аль-Хайтам, возвращаясь обратно к чтению книги. — Если хочешь, можешь присоединиться.       Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Неизвестно, чем может обернуться празднование с Хайтамом, однако Кавех хочет верить, что это хорошо скажется и в целом на его жизни, и на их отношениях, которые, как ему кажется, перетекают во что-то вроде… дружеских? Либо ему только мерещится, и со стороны выглядит всё совсем иначе. Но последние три года Кавех не мог даже представить, что они когда-нибудь вернутся к данному этапу, учитывая, как он максимально избегал хоть какой-то встречи с Хайтамом или упоминания о нём — делал всё, чтобы не открыть ящик Пандоры, из которого вылились бы ностальгия по прошлому, тоска по воспоминаниям и по их отношениям.       И подавляемое всё это время чувство, что он скучает по ним.       — Если уж сам аль-Хайтам предлагает… — подкалывает Кавех, откладывая тряпку на столик перед ним и глядя на Хайтама. — …то тут грех отказываться.       Всё равно других вариантов у него не было — Тигнари и Сайно наверняка следующий год будут встречать вместе с Коллеи, которой, по недавним словам друзей, уже лучше, и она постепенно учится доверять и открываться людям, чувствуя себя гораздо комфортнее в компании своих приёмных родителей. И Кавех думает, что у маленькой девочки успехов в этом деле явно больше, чем у него самого.       Он разглядывает аль-Хайтама, который выглядит чересчур спокойно и хмыкает в ответ на согласие Кавеха. Сейчас он выглядит так похоже на тот портрет, который Кавех нарисовал несколько лет назад. Только одежда другая и волосы чуть длиннее.       И ему уже тяжело смотреть на то, как некоторые пряди закрывают один глаз — неужели ему так комфортно?       Поэтому, поддавшись порыву, он двигается поближе, достаёт из кармана домашних штанов несколько заколок и медленно протягивает руки к аль-Хайтаму.       — Ты что делаешь? — спрашивает тот, отрывая свой непонимающий взгляд от книги.       — Я думаю, книге не очень приятно, что ты уделяешь ей только половину своего внимания, — шутит Кавех, аккуратно касаясь чужой чёлки и, задевая кожу лба и виска, отодвигает её вбок, закрепляя заколками.       — Тебя, похоже, Сайно тоже заразил, — парирует Хайтам замечание Кавеха, которое тот озвучил несколько недель назад. И даже становится неловко от того, как аль-Хайтам внимательно следит за каждым движением рук.       — Мне позволительно, — совсем по-ребячески Кавех высовывает язык и поправляет чужие мягкие волосы. — Я-то с ним знаком почти всю свою осознанную жизнь.       Почти закончив, Кавех убирает одну лишнюю прядку Хайтама за ухо, слегка касаясь его, и вдруг замечает, что оно порозовело. Он даже замирает на несколько секунд, пока аль-Хайтам прячет своё ухо за волосами и молча утыкается в книгу, и доля смущения охватывает и его самого. Неужели этому послужило такое простое и невинное действие?       Кавех даже вспоминает, как узнал об этой особенности аль-Хайтама однажды. Когда они только начали встречаться, в один из вечеров здесь, в этой гостиной, они лежали на диване, Кавех был поверх — немного пьяный и весёлый, — и пытался заставить Хайтама улыбнуться. В какой-то момент его безобидная игра переросла в игривость и откровенный флирт, и он сказал что-то, как ему казалось, вполне обычное. Но после из-за того, что аль-Хайтам был в лежачем положении и его уши были немного открыты, Кавех заметил, как те сильно зарделись от его слов.       — Ты что… Смущаешься? — поначалу он был очень удивлён этому.       Хайтам тогда был поражён и попытался скрыть все улики своего смущения, но Кавех ему не позволил — мягко-мягко взял его за руки, опустил вдоль его тела, а потом наклонился к чужой щеке, будучи приятно обескураженным таким поворотом событий.       — Я не думал, что когда-нибудь увижу тебя… таким, — шептал он на ухо и чувствовал, как внутри всё приятно сжимается от того, как краска переходит на край щеки. — Не думал, что ты можешь быть ещё прекраснее и влюблять в себя ещё больше.       Сейчас Кавех с печалью вспоминает этот момент — насколько в тот вечер ему было хорошо. Как и в множество других вечеров, которые он проводил с аль-Хайтамом раньше. И ему кажется, что, возможно, тот тоже вспоминает этот день, потому что поднимает книгу чуть выше, почти полностью скрывая лицо и делая максимально увлечённый чтением вид.       Поэтому Кавех приходит к тому, что нужно как-то сгладить образовавшуюся им же неловкость, повисшую в воздухе. Однако не может не признать, что такой аль-Хайтам вызывает в нём особенно тёплые эмоции — слишком открытый, слишком уязвимый, и тот факт, что даже сейчас тот становился таким только рядом с ним лишь укрепляет внутри донельзя отрадное и мягкое чувство.       — Скажи же, что так гораздо удобнее, — Кавех выпрямляет спину, чтобы лучше рассмотреть теперь полностью не скрытое от его глаз лицо. С его заколками аль-Хайтам выглядит до безумия мило.       — Я не заметил какой-то разницы, — напыщенно серьёзно произносит Хайтам, шумно перелистывая страницу.       — Конечно не заметил. Ты ведь и видел только наполовину.       Аль-Хайтам тяжело выдыхает и углубляется в чтение. Несколько минут они сидят в тишине, прерываемой только шелестом листов и мерным дыханием обоих, пока в какой-то момент книга не откладывается на колени. Кавех замечает, как аль-Хайтам смотрит прямо на него и, видимо, чтобы окончательно сместить фокус внимания на другую тему, внезапно выдаёт:       — По поводу приезда твоей матери. Я двадцатого свободен и у меня нет дел, так что, если тебе нужно, я могу пойти с тобой.       Предложение действительно очень неожиданное. И Кавех очень ценит эту поддержку — Хайтам понимает, как много для него значит эта встреча и вместе с тем невероятно трудна даже для осознания. Потому что снова, как все последние месяцы, придётся встретиться с призраками прошлого, но на этот раз ещё более давними, погребёнными заживо в его сознании, глубоко-глубоко внутри, когда уже Кавех думал, что отпустил их.       Наверное, эту боль никогда не вытравить.       — Спасибо, — начинает Кавех, и весь его взгляд полон благодарности и мягкости, но после брови смещаются к переносице. — Но… Я справлюсь. По крайней мере, я должен сделать это сам.       Грань между понятиями долга и желания для него уже давным-давно стёрта. Хочет ли он впервые встретиться с матерью без какой-то опоры рядом? Хочет ли он вообще её видеть? Кавех не знает. Но что-то внутри твердит, что это нужно сделать, даже если неизвестно, кому и чему конкретно это надо: его матери, этому несправедливому миру, его сломленной гордости или разбитому маленькому Кавеху, который нуждался лишь в тепле и любви своих родных.       Выходя из раздумий, Кавех резко с хлопком опускает ладони на колени, подскакивает с места и, как ни в чём не бывало, встаёт в середине гостиной, взирая на аль-Хайтама сверху вниз, и возвращает себе весёлый вид.       — Что ж. А теперь я был бы очень признателен и рад, если бы ты помог поставить мне ёлку.       Последние минут двадцать самолёты то садятся, то взлетают, и Кавех немного устаёт от постоянного шума. Он слишком нервничает, будучи очень уставшим: выспаться сегодня не удалось из-за очередного не самого приятного сна, поэтому он держится только на выпитой с утра кружке кофе, любезно сваренной Хайтамом. Тот проводил его до двери и пожелал удачи, на что Кавех только коротко кивнул — не уверен, что она ему сегодня будет благоволить.       Каждую минуту он проверяет время в телефоне, нервно стучит ногой по тротуару, очищенному от снега, и думает, думает, думает. Продумывает, как может пройти эта встреча: примет ли он мать тепло, а может она с некоторым равнодушием поприветствует своего сына. Может, он не выдержит и сбежит, как только завидит её макушку среди людей, выходящих из здания аэропорта. В голове рой тревожных мыслей, и выцепить из них что-то успокаивающее не удаётся: даже утренняя поддержка Хайтама растворяется в этом гомоне «если» и «вдруг».       Его мать должна появиться с минуты на минуту, и ему совсем нехорошо. Сердце бьётся так быстро, словно у него тахикардия, и всё, что Кавех может сделать сейчас — обнять себя за плечо, чтобы не чувствовать себя так одиноко и так напугано. Да, он сам согласился на эту встречу, более того, мать уговорила его на небольшую прогулку и поход в кафе после того, как она оставит вещи в съёмной квартире. Конечно, в крайнем случае, если будет всё совсем плохо, он извернётся и придумает повод, как избежать такого времяпровождения.       Ему любопытно, как изменилась его мать за столько лет. Но вместе с тем он боится столкнуться с очередным разочарованием в своей жизни и ощутить чувство собственной ненужности в присутствии человека, который когда-то по праву считался для него самым близким и родным.       Но не сейчас, когда они так отдалились не только физически, но и морально.       Из дверей хлынул поток людей, и спина Кавеха мгновенно напрягается. Он пытается сконцентрироваться на собственном неровном дыхании, чтобы прийти в себя и успокоиться — выходит из рук вон плохо. Хочется закурить, хотя за прошедшее утро он и так уже скурил две сигареты, поэтому засовывает подрагивающие руки в карманы и начинает высматривать свою мать.       Через несколько секунд он её замечает, и сердце пропускает удар. Его мама сначала озирается по сторонам, а потом, обнаружив его, улыбается и идёт на встречу.       — Кавех! — радостно кричит она и чуть ускоряет шаг, везя за собой чемодан.       Когда она оказывается ближе, Кавех замечает, что выглядит она гораздо лучше, чем в их последнюю встречу девять лет назад: несмотря на появившиеся морщинки у губ и на лбу, её карие глаза светятся, и в них нет ни намёка на прежнюю усталость и безжизненность. Её светлые, как у Кавеха, пушистые волосы собраны в аккуратный пучок. Новая жизнь во Франции определённо хорошо сказалась на ней.       Но, несмотря на это, внутри куча смешанных противоположных друг другу эмоций.       Когда его мать останавливается в метре от Кавеха, она ставит чемодан, смотрит несколько секунд в его лицо, улыбается так ярко-ярко, что на её глазах заметны крупицы слёз, а после подаётся вперёд и крепко обнимает.       — Боги, как же ты вырос!       Кавех заторможенно переводит взгляд с дверей на макушку и стоит, не шелохнувшись. Он не знает, что ему делать — продолжать так стоять или положить ладони на чужую спину, и в конце концов склоняется ко второму варианту. Однако движения его очень робкие и неуверенные, а руки всё ещё мелко дрожат.       — Привет.       Кавех чувствует, как всё его тело напряжено, и с одной стороны тепло этих объятий приятно согревает его, а с другой он внутренне сопротивляется происходящему. Он аккуратно отстраняется и снова смотрит в лицо своей матери — такая довольная и счастливая, какой он её не видел слишком давно.       Мать только намеревается взять ручку чемодана, как Кавех мгновенно подскакивает с места.       — Я возьму.       В следующую секунду он уже стоит сбоку, а после сдвигается со своего места, и краем глаза замечает, что его мама следует за ним. Кавех направляется в сторону метро, поскольку ещё в переписке заранее выяснил адрес временного проживания.       — Расскажи хоть, как ты? — спрашивает мама, светится вся, улыбается широко, и в сердце Кавеха парадоксально неспокойно от этого. — Ты… — она едва тускнеет и грустнеет. — …почти ничего про себя не рассказывал.       Автоматически хочется съязвить. Это уже как вредная привычка вроде ежедневного курения или выпивания алкоголя — правда, последние месяцы он от этого воздерживается. Так Кавех и сейчас выбирает терпеть, нежели сказать что-то колкое, чтобы поддеть свою маму. Почему-то внутри ощущение, что он должен делать вид, что уезд мамы не повлиял на него так сильно, как это вышло на самом деле. То ли гордость душит, то ли сильная, затянувшаяся обида.       — У меня… Всё хорошо, — привирает.       Конечно, за два с лишним месяца жизни с аль-Хайтамом ему стало немного лучше, по крайней мере, кажется, он ощущает себя в безопасности, да и что-то вроде дружбы им удалось восстановить, что не может не радовать. Однако никакие славные и уютные моменты с ним не перекрывают периодических кошмаров, навязчивых мыслей, когда он остаётся один на один с собой, и вечного остережения «а что, если я для него не значу столько, сколько он для меня».       Об этих аспектах своей жизни он предпочитает умолчать, склоняясь к выбору рассказать всё в общих чертах лишь с хорошей стороны.       — Несколько лет назад получил красный диплом, работаю на фрилансе дизайнером. Живу в квартире, — в какой именно решает не уточнять. — В общем… Всё отлично.       Его мама, видимо, удовлетворена и таким ответом, потому что она возвращает себе прежний радостный вид. Она обгоняет Кавеха, когда они оказываются у входа в метро, чтобы пройти и придержать дверь. Кавех благодарно кивает и, зайдя внутрь, спускается по ступеням.       Всё время дороги оба молчат из-за того, что людей в метро довольно много, да и шум слишком сильный, поэтому нормального диалога без перекрикивания у них всё равно бы не получилось. Это даёт Кавеху ценные полчаса на то, чтобы сосредоточиться, успокоиться и прийти в себя, потому что он всё ещё в очень нервозном состоянии.       Поскольку двойных свободных мест не было, его мать садится напротив. Иногда они пересекаются взглядами, и тогда она улыбается тепло, как в раннем детстве, от чего сердце болезненно сжимается, поэтому Кавех отводит взгляд. А потом краем глаза замечает, что его мама немного блекнет и, может быть, ему только мерещится, виновато поджимает губы. Но Кавех убеждает себя — он видит только то, что сам хочет видеть. Если бы его мама действительно раскаивалась в том, что сделала, то наверняка бы не свела бы переписки к минимуму и навестила бы гораздо раньше.       Когда они выходят на нужной станции, Кавех тяжело выдыхает и понимает, что он у матери ничего не спросил по поводу того, как она живёт. Не знает наверняка, хочет ли он слышать сейчас это или нет, но считает, что промолчать сейчас будет как минимум не совсем уважительно — и к чёрту затыкает в своей голове так некстати взявшийся голос Хайтама. Поэтому, когда они направляются в сторону нужного дома в десяти минутах ходьбы, всё же спрашивает:       — А как твоя жизнь во Франции?       — А? — сначала непонимающе вскакивает мать, но после растягивает губы в улыбке. — Ах, да. У нас всё хорошо. Я не так давно снова вернулась к работе. Аврора… — её глаза загораются при упоминании этого имени. — Она чудесная девочка. Я бы очень хотела, чтобы как-нибудь она встретилась со своим братом. Уверена, что она бы тебе понравилась, — на этих словах Кавех всё же не может не слабо улыбнуться: когда-то мать присылала фотографию его младшей сестрёнки, и даже через экран передавалось то светлое, чистое и невинное, что было в этой девочке. — Она такая умная для своего возраста, что мы с Дэвидом каждый раз поражаемся, — улыбка на его лице мгновенно меркнет. — А ещё…       Пока они идут до съемной квартиры, мама Кавеха успевает пересказать основные моменты своей жизни во Франции, большинство которых сам Кавех уже знает из-за переписки: она всегда делится в своих сообщениях два раза в год какими-то событиями, которые с ней и её новой семьёй происходят. Ему остаётся только молча слушать, иногда грустно улыбаясь, а иногда кидая мимолётные печальные взгляды. Потому что в груди нарастает больное, давящее чувство, из-за которого становится труднее дышать.       Ощущение, что его просто заменили. И мать словно не просто начала новую главу своей книги жизни, а решила переписать её заново с самого начала, забыв о том, что было ранее. Принять это слишком сложно, даже когда, казалось бы, прошло уже много лет, а Кавех стал другим человеком — жаль, что изменения эти произошли далеко не в лучшую сторону. Может быть, просто потому, что мать вернулась совершенно внезапно, нарушив своим появлением привычный для него порядок вещей. Хотя, верно было бы сказать, что погром в его голове превращается с её приездом в настоящий хаос, потому даже не находится каких-то слов, чтобы описать своё состояние.       — …и поэтому недавно мы переехали в новый дом, — заканчивает свой рассказ мама, когда они оказываются в квартире, и Кавех наконец кладёт чемодан на пол у входа. — А ты, кстати, живёшь один или ты кого-нибудь нашёл?       Кавеха передёргивает с этого вопроса, потому что перед его глазами проносятся все его неудачные попытки в отношения. А ещё он думает о том, насколько нормально и адекватно будет звучать правда, в духе: «я живу в квартире своего бывшего, с которым мы расстались на плохой ноте, из-за того, что я остался без денег и жилья, а мой последний парень оказался полнейшим ублюдком».       Пожалуй, это вызовет много вопросов, тем более, что совсем не вяжется с его ранним ответом о том, что у него всё в порядке. Поэтому решает соврать, что для него уже, впрочем, не впервые. Идей в голове нет, но молчание подозрительно затягивается, поэтому он выдаёт первое, что приходит ему в голову:       — Я… Эм, я живу с парнем уже несколько месяцев... — Кавех пытается говорить ровно, натянув улыбку в надежде, что она выглядит искренне, хотя под конец осознаёт, что он только что сказал.       Однако менять что-то и отступать уже слишком поздно, тем более, когда мама поворачивается к нему и выглядит такой счастливой… Разрушать её ожидания в такой момент — самое жестокое, что он может сейчас сделать, даже если его отношение к матери очень неоднозначное.       — Ох, Каве, — по телу Кавеха пробегают мурашки, когда его снова обнимают тёплые худые руки — как давно он не слышал этого мягкого и трогательного обращения. — Милый, я так за тебя рада.       Мама встаёт на цыпочки из-за разницы в росте и кладёт голову Кавеху на плечо, водя ладонями по его спине. И он словно снова оказывается в детстве, когда она постоянно дарила ему свою заботу и поддержку, считалась для него лучшей матерью на свете и чувствовал себя счастливым, когда видел, как они с папой невероятно любят друг друга. И этот образец он пронёс сквозь года, до сих пор считая его эталоном отношений — в их семье действительно всегда царили уют и тепло, из-за чего в сердце Кавеха не было ни намёка на чувство одиночества.       До тех пор, пока отец не погиб.       — Я… Тоже рад, что у тебя всё… наладилось.       Кавех говорит это совсем тихо. Он произносит это со всей честностью и искренностью, потому что помнит, какой была мама все его подростковые годы, даже в последний день перед отъездом, и какая она сейчас. Она расцвела и выглядит прекрасно как минимум потому, что обрела что-то похожее на тот душевный покой, к которому все стремятся. Ей удалось коснуться солнца и получить весь его свет и дар в виде новой счастливой жизни.       В отличие от Кавеха, который, не успев дотронуться, обжёгся и получил десятки и сотни шрамов на память. Вся награда за его безнадёжные попытки.       — Мои давние хорошие друзья пригласили меня к ним на Рождество, когда узнали, что я приезжаю, — внезапно подаёт голос мама и отстраняется от Кавеха, в ожидании чего-то глядя ему в глаза. А у него в голове лишь одно — похоже, он был прав, потому напряжение в его теле постепенно нарастает. — И… Как ты смотришь на то, чтобы провести Новый год вместе?.. Как раньше.       Она по-прежнему улыбается, но на её губах и в глазах застыла неуверенность — судя по всему, прекрасно понимает, что принятие решения для Кавеха может даться нелегко.       Тем более, что праздновать у неё в квартире — не лучшая идея, а аль-Хайтам может не согласиться на подобное. И в некоторой мере Кавех правда хочет провести с ней время, оказаться в забытом прошлом, прижаться к матери без тревоги, опасливости, чувства ненужности, засевшего внутри. Но при этом ему страшно, что что-то может пойти не так, и в первую очередь — из-за него самого. Поэтому, решив, что мама наверняка не ждёт ответа прямо сейчас, всё же говорит:       — Я подумаю.       И, судя по появившимся у кончиков глаз морщинок, его мать довольна и таким ответом — по крайней мере, её предложение не отвергли сразу же. После чего Кавех задумывается, а затем снова открывает дверь и выходит в коридор, меняя тему разговора и избавляясь от повисшей неловкости:       — Я смотрел по картам, тут есть кафе в соседнем квартале. Можем сходить туда.       — Как всё прошло?       Первое, что выдаёт аль-Хайтам из глубины квартиры после приветствия.       Спустя несколько часов Кавех возвращается домой, испытывая некоторое облегчение от того, что он может немного себя отпустить. Всё то время, что он провёл с матерью в кафе, общаясь на различные темы, он иногда молчал, а иногда если и говорил о чём-то, то очень поверхностно, — Кавех находился в режиме терпетьтерпетьтерпеть. И, как он сам считает, с задачей справлялся вполне успешно, о чём говорит то, что за весь день он ни разу не съязвил, не подколол, не задел собственную мать, хотя в некоторые моменты детская обида так и намеревалась прорваться наружу.       Когда они стали расходиться, мама снова обняла его на прощание и с грустной улыбкой попросила написать, когда Кавех примет решение касаемо её предложения. Поэтому, пока шёл домой, он размышлял над этим, взвешивал все плюсы и минусы и пришёл к тому, что, может быть, отпраздновать Новый год вместе — не самая худшая идея. Как бы ни было сложно, какие бы смешанные чувства он ни испытывал, возможно этот момент — хорошая возможность для того, чтобы наладить отношения и хотя бы попытаться разрешить давний конфликт между ними, даже если он существует только в голове Кавеха. Тем более, что, кажется, его мать сама стремится узнать сына получше и разрушить стену непонимания, возникшую между ними.       — Честно говоря, я ожидал худшего, — говорит Кавех, вешает пальто на крючок и проходит внутрь, выискивая Хайтама. Вроде, голос доносился из его комнаты. — Но всё равно от общения с ней я устал больше, чем за несколько бессонных ночей.       Он медленно доходит до комнаты аль-Хайтама и, когда заглядывает внутрь, видит, что не прогадал — тот действительно находится здесь. Он полусидит-полулежит на кровати, скрестив ноги, и что-то печатает на ноутбуке, лежащем на его бёдрах. Аль-Хайтам обращает внимание на Кавеха, остановившегося в дверном проёме, и взглядом приглашает зайти.       — То есть ты всё же признаёшь, что сидеть допоздна — не лучшая затея? — аль-Хайтам едва приподнимает бровь, и Кавех на это закатывает глаза.       — Я уже говорил, что без этого иногда не обойтись.       Он заходит в комнату и присаживается на край кровати, сжав пальцами переносицу. Не знает, что в моменте он имеет в виду — что он всё ещё пытается как можно быстрее заработать деньги, чтобы в скором времени перестать обременять Хайтама, или что порой это единственная возможность избежать кошмаров, которые снятся ему пару раз в неделю.       — Тогда тем более периодически нужно устраивать себе отдых, — аль-Хайтам возвращается к ноутбуку. — Поэтому можно что-нибудь посмотреть, если хочешь.       — С чего вдруг? — вопрошает Кавех с долей скепсиса во взгляде: обычно Хайтам предпочитает книги, хотя фильмы тоже любит. Однако чаще всего тот ограничивается их просмотром в одиночестве.       — С того что, во-первых, — аль-Хайтам немного приподнимает ближайшую к Кавеху руку и выставляет большой палец, перечисляя. — У меня минут десять назад был последний урок на этой неделе, поэтому освободившееся время хочу посвятить чему-то приятному, — он разгибает указательный палец и снова с нечитаемым лицом смотрит на Кавеха. — Во-вторых, я посчитал, что тебе тоже нужно разгрузиться. Ты последние полторы недели ходил, как на пороховой бочке из-за этой встречи. Тебе нужно расслабиться, иначе до Нового года ты не доживёшь.       — Вот как, — пару секунд Кавех удивлён, но после усмехается, и уголок его губ дёргается в ухмылке. — Я и забыл, что ты у нас специалист по отдыху.       — Я специалист в расстановке приоритетов, Кавех. И в составлении таких планов и расписаний, чтобы всё успевать и при этом к концу месяца не находиться на смертном одре, — привычный аль-Хайтам с его колкостями. Однако после встречи с матерью они воспринимаются Кавехом без язвительности в ответ — это довольно предсказуемо, но в то же время странно успокаивающе. — Очень полезный навык.       — Тогда надеюсь, что рано или поздно ты меня ему научишь, — он кладёт подушку вертикально и ложится на соседнее место, заглядывая в экран ноутбука. — Что будем смотреть? — вместо согласия на предложение говорит он.       — Инициатива с совместным просмотром фильма — моя. Так что жду твои варианты.       Отлично, аль-Хайтам решил смилостивиться над ним. Тем более, что Кавех только сейчас осознаёт, что последние полгода он вообще ничего не смотрел — на это не было ни времени, ни сил, и вообще, учитывая все обстоятельства, было совсем не до этого. Всё, что его беспокоило это время — Кори и его состояние, расставание с ним, а после переселение к аль-Хайтаму и попытки в откладывание денег на будущий съём квартиры. Так что совместный просмотр — действительно способ отвлечься не только от довольно тяжёлой морально встречи с матерью, но и от тягостных и мрачных событий, предшествующих жизни в этом доме.       Кавех пытается перерыть в голове всевозможные варианты фильмов, довольно потирая руками.       — «Дюна»?       — Старая экранизация мне не нравится, на новую не настроен — она около двух с половиной часов идёт.       — «Игра»?       — Если ты про Финчеровскую, то смотрел недавно, — аль-Хайтам постукивает пальцами сбоку от тачпада на ноутбуке. — Рекомендую, но теперь, зная концовку, не знаю, когда смогу снова пересмотреть.       — «Двадцать восемь дней спустя»? — уже неуверенно выдаёт Кавех очередной вариант.       — Он же про апокалипсис, верно? Нет настроения на такое сейчас.       — «Суд над чикагской семёркой»?.. — в отчаянии предлагает Кавех.       — Обычно перед фильмами, основанными на реальных событиях, я читаю истории, по которым снято кино. Поэтому не сейчас.       — Слушай, может, тогда ты предложишь? — слегка раздражённо кидает Кавех, касаясь затылком подголовника. — Раз уж ты настолько придирчив в плане того, что посмотреть.       — Можем посмотреть или, скорее, пересмотреть «Амели».       Немного подумав, Кавех кивает — он смотрел этот фильм много раз, однако тот ему совсем не надоедает, наоборот, с каждым просмотром он замечает всё новые интересные детали. На его лице на секунду появляется облегчённая улыбка — неужели они так просто в чём-то сошлись?       — Хорошо, я согла…       — Только на оригинальном языке с субтитрами.       Сначала Кавех непонимающе моргает несколько секунд, а потом до него доходит, и от осознания хочется негодующе взвыть. Особенно, когда он кидает взгляд на аль-Хайтама, который едва-едва ухмыляется. Как же хочется убрать с его лица это выражение.       — Ты теперь до конца жизни мне это будешь припоминать?       — А что? — деланно-невинно Хайтам разводит руками, а после опускает руки на клавиатуру, видимо, намереваясь ввести название фильма. — Мне — польза и развитие, а тебе — услада для ушей.       — Если ты все два часа будешь надо мной издеваться и смотреть вот так, то никакого удовольствия от просмотра я точно не получу, — фырчит Кавех и, наигранно отвернувшись, скрещивает руки на груди. — Лучше я в стотысячный раз пересмотрю «Эффект бабочки». И только попробуй и здесь к чему-то придраться.       Этот фильм — один из его любимых и, может быть, аль-Хайтам, который, возможно, до сих пор не смотрел его, помнит об этом, потому что сбоку раздаётся хмыканье. Кавех разворачивается и видит, как тот всё же вбивает в поисковую строку название фильма, поэтому позволяет себе облегчённо выдохнуть.       — Ладно, перемещения во времени — занятная вещь. Уговорил. Тем более, что я так до него и не добрался.       Кавех устало улыбается и устраивается на постели удобнее. Аль-Хайтам открывает нужную вкладку, включает плеер и ставит ноутбук между ними, чтобы обоим было хорошо видно. И, пока тот настраивает громкость, Кавех внезапно вспоминает о встрече с матерью и её предложении, чуть напрягаясь. Кажется, Хайтам в хорошем расположении духа — хотя разглядеть это порой бывает очень проблематично, — поэтому перед тем, как фильм начинается, он всё же решается спросить:       — Слушай. По поводу матери… — аль-Хайтам чуть поворачивает к нему голову, глядя на него с любопытством. — Она… В общем, она хочет отпраздновать Новый год вместе. Я подумал, что, может быть, всё же стоит дать ей шанс. Поэтому, если ты не против, я… Хотел бы пригласить её к нам, — Кавех немного нервно, в попытке говорить спокойнее мнёт ткань пододеяльника.       Аль-Хайтам смотрит пристально в его глаза, и внутри от этого взгляда словно что-то переворачивается. Каждый раз от этого внимания у Кавеха сердце стучит чуть быстрее обычного и он только поражается тому, что это ощущение не ушло даже спустя года.       — Если это так важно для тебя, — аль-Хайтам спокойно возвращается к экрану ноутбука, на котором начинается первая сцена. — То я не против. Как минимум, узнаю, откуда корни растут, — позволяет он себе небольшую колкость, а после по-прежнему сдержанно продолжает: — Если тебе от этого станет спокойнее, то будет спокойнее и мне.       После этих слов аль-Хайтам полностью погружается в фильм и смотрит его начало, но Кавех всё ещё ошеломлён последними услышанными им словами. Иногда он сомневается в некоторых действиях и намерениях Хайтама, но сейчас чётко осознаёт — тот действительно переживает. Напряжение его покидает, уступая место расслабленности и необъяснимому чувству радости. Поэтому Кавех, отрываясь от лицезрения утончённого и красивого профиля лица, который хочется зарисовать, сползает на кровати чуть ниже и, наклонив голову, тоже начинает смотреть фильм.       — Спасибо.       Благодарность он произносит совсем тихо и думает, что Хайтам мог его не услышать, однако в следующую секунду слышит ответ:       — Это меньшее, что я могу сделать.       Кавех улыбается, и сейчас он уверен, что это абсолютно искренне. По телу разливается приятное тепло. Несмотря на их вечные препирания, придирки по отношению друг к другу, аль-Хайтама можно считать хорошим человеком что несколько лет назад, что сейчас. Для других он может показаться нелюдимым, отстранённым, холодным эгоистом, но Кавех знает, что это не так. Конечно, тот и правда зациклен на своём комфорте и жертвовать им не готов, даже на некоторые компромиссы пойти очень нелегко, но то, насколько Хайтам внимателен и заботлив по отношению к людям, которые важны для него — непередаваемо.       Он важен для Хайтама.       Тревога в его сердце утихает. И из-за этого Кавех ощущает, как же сильно он устал. Поэтому первые полчаса фильма он ещё пытается смотреть, иногда наблюдая за реакцией аль-Хайтама: ему интересно уловить, что тот думает по поводу происходящего в кино. Но всё же сдаётся, когда глаза начинают слипаться, и через некоторое время засыпает с улыбкой на лице.