Прикоснувшийся к солнцу

      Вокруг — темнота, лишь по некоторым очертаниям становится понятно, что он находится в своём доме из детства. Из мрака медленно выплывает множество человеческих фигур без лиц и каких-либо опознавательных признаков, которые располагаются к Кавеху, сидящему на коленях, спиной. Сзади на него надвигается тень, раздаются тихие шаги, и его сердце начинает бешено стучать от предчувствия опасности.       Когда Кавех оборачивается, он видит аль-Хайтама, но выглядит он чуждо — слишком бледный, строгий и совсем безэмоциональный, и от ледяного, до ужаса пустого взгляда по телу бегут мурашки. Тот огибает его, становится перед ним, смотрит сверху вниз и опускает ладонь на чужое плечо. И есть в этом касании что-то пугающее, жуткое, что кровь стынет в венах. Аль-Хайтам наклоняется к нему, и в следующую секунду, после того, как Кавех моргает, его рот открывается в немом крике.       Он видит перед собой Кори.       Хочется вскочить, убежать как можно скорее, скрыться, но фигуры людей вокруг словно давят на него так, что Кавех не может даже шелохнуться. Те шепчат слова, напоминающие о прошлом — о Риме, Кори, Хайтаме, его матери и смерти отца. Он изолирован от мира в этом круге и чувствует себя беспомощным от того, что его вынуждают смотреть в эти зловеще-пустые глаза — но они не голубые, а серо-зелёные. Как глаза Хайтама.       Никто его не услышит и не увидит, не сможет протянуть руку помощи, вытащить из кольца собственных страхов.       Он один.       Кавех резко вскакивает в своей постели, жадно хватая ртом воздух, и безумным взглядом окидывает комнату — он в доме аль-Хайтама. Это был лишь сон, всего лишь один из очередных кошмаров, которые уже становятся какой-то обыденностью. Однако на этот раз здесь было что-то иное, по-новому чудовищное, наводящее страх. Оттого это один из тех немногих снов, который Кавех запоминает детально, держит в голове каждую мелочь, которые играют на оставшихся струнах разума, норовя разорвать их. Поэтому, когда ладонь резко ложится на грудь, Кавех до сих пор ощущает, как бешено колотится его сердце.       Вдох-выдох.       Дышать тяжело. Только сейчас Кавех обращает внимание на то, что футболка неприятно прилипла к его взмокшей спине, как и на лбу появилась испарина. Сверлит взглядом одну точку в комнате и пытается прийти в норму, продолжая убеждать себя — это сон. Это нереально, лишь плод его больного, травмированного воображения.       Когда сознание всё же немного проясняется, Кавех, опираясь на руки, поворачивается и ставит ноги на холодный пол. Он встаёт, чувствует дрожь в коленях, но всё же берёт из шкафа другую футболку, бросает взгляд на окно — судя по тому, что луна стоит в зените, сейчас глубокая ночь, — и аккуратно, стараясь не создавать лишних шумов, направляется в ванную.       Горячая вода в душе приятно стекает по его телу, смывая остатки кошмара, призрачные прикосновения к своей коже. Кавех прислоняется лбом к холодной плитке, подставляя струе свой затылок, и смотрит немигающим взглядом вниз. Несмотря на попытки занять свою голову чем-то другим, всё равно детали кошмара мелькают перед ним, вколачивают в пол душевой кабины. Остаются склизкими, липкими пятнами на коже, от которых тяжело избавиться.       Тяжёлый выдох растворяется в горячем паре, наполняющем комнату. В какой-то момент Кавех теряется на границе между сном и реальностью. Все его кошмары, с которыми он иногда сталкивается по ночам, преследуют его и в настоящей жизни. Назревает вопрос: сможет ли рано или поздно он пережить всё это, жить, как раньше?       И мысленный ответ сразу даётся неутешительный. Попытаться помочь другим людям легче, чем изменить собственное мышление, скованное цепями ужаса.       Выйдя из душа, Кавех выжимает остатки воды из своих волос, протирает их полотенцем и, натянув свежевыстиранную футболку, плетётся из ванной комнаты в сторону спальни практически наощупь, витая в собственных мыслях. Он устраивается на краю постели — почему-то слишком жёсткой, — поверх одеяла и, прижав колени к подбородку, закрывает глаза.       Кавех думал, что уснуть ему будет сложно, но в нос ударяет приятный знакомый запах, и дрёма накатывает на него практически сразу.       В следующий раз, когда Кавех просыпается, в глаза бьёт яркий солнечный свет, оповещая о том, что уже наступило утро. Протерев глаза, он на локтях приподнимается в кровати, и удивление застывает на его сонном лице.       Он не в своей комнате.       На всякий случай проморгавшись, Кавех замечает рабочий стол, комод, на котором стоит ваза с искусственными нарциссами и нарисованный им портрет, и с ужасом осознаёт: он у Хайтама. Немного опасливо переводит взгляд на место рядом с собой, но видит лишь пустую подушку и немного смятые простыни, а другая сторона одеяла накрывает его самого.       Чёрт. Как Кавех в ночи не заметил, что он направляется совсем не к себе? Конечно, входы в их комнаты располагались по соседству, а в те минуты он был гораздо более озабочен собственным состоянием, а не тем, куда он идёт, но всё же. Эта ситуация ставит его в ужасно неловкое положение, потому что, естественно, от аль-Хайтама не могло укрыться то, как на его постели поутру рядом с ним оказался приятель сосед бывший. И хрен его знает, что тот мог подумать об этом внезапном появлении. И идей, как объяснить свои ночные действия, ноль.       Кавех откидывается на подушку и, взяв соседнюю, накрывает своё лицо ею и сразу же чувствует знакомый, но не надоедающий ему пряный запах трав. Возвращает её на своё место и признаёт собственную неосмотрительность — ведь ночью он ощущал этот аромат. Почему же ничего не заподозрил?       Но один относительно приятный момент в сложившейся ситуации всё же выделяет — ему спалось хорошо. Видимо, присутствие аль-Хайтама под боком каким-то образом повлияло на него, но больше до самого утра его ничего не тревожило.       Вместе с тем, Кавех видит сходство между данным случаем со схожими обстоятельствами: аль-Хайтам парадоксальным образом действует на него, как успокоительное. С ним не так боязно и страшно, с ним не так одиноко.       С ним спокойно.       Наконец, Кавех встаёт с постели, заправляет её — пытается свести к нулю все признаки его присутствия здесь, пускай это и не имеет никакого смысла, — и волочится на кухню.       Конечно же, там он обнаруживает Хайтама, который разогревает что-то в микроволновке. На столе он замечает уже по-старинке заваренный для него кофе, поэтому Кавех, бросив робкое «доброе утро» и пытаясь быть как можно тише, садится за стол. Он надеется, что аль-Хайтам не станет упоминать про его оплошность и забудет про всю ситуацию…       — Я с утра прочитал довольно занимательную статью.       …но, кажется, он на секунду забывает, с кем делит помещение.       Аль-Хайтам вынимает тарелку с тёплой едой из микроволновки и устраивается напротив Кавеха. Тот смотрит на него изучающе, пока ему самому щель между дощечек стола кажется самым интересным предметом в комнате.       — Да? И про что же?       — Про парасомнии. И лунатиков.       О. Кажется, Кавех начинает прекрасно понимать, к чему клонит Хайтам и каким образом тот подшутит над ним в этот раз. И отчего-то чувствует, что это будет очень долгая пытка. Когда-то давно он уже создал классификацию всех способов безобидных издевательств аль-Хайтама над ним.       — Как интересно, — с долей иронии отзывается Кавех, как бы давая зелёный свет для продолжения.       — Мне тоже так показалось, — аль-Хайтам добавляет в разогретый йогурт орехи и медленно перемешивает его. На его лице ни один мускул не дёргается — держится нарочито серьёзным. — Судя по одной из статистик, хождением во сне страдает около пятнадцати процентов населения. Преимущественно дети, но у взрослых, конечно, тоже встречается эта особенность.       — Не вижу ничего в этом плохого, — бурчит Кавех, делая глоток сладкого кофе.       — А стоило бы, — поддевает его аль-Хайтам, подпирает щёку рукой и продолжает: — Чаще всего, конечно, лунатизм никакого вреда не несёт, кроме лёгкого удивления. Но знаешь, оказывается, есть случаи, когда судом были установлены убийства, причиной которых являлось именно состояние парасомнии, — и смотрит на Кавеха с подозрительным прищуром. — У тебя есть знакомые-лунатики? Потому что у меня приходит один возможный вариант на ум, и я вот думаю, насколько сильно мне надо переживать.       — Брось, — Кавех, наконец, поднимает уставший взгляд на аль-Хайтама и делает лицо, по которому можно прочесть ироничное «да неужели?» или «тебе серьёзно так нравиться издеваться надо мной?». — Ты сам не уверен, что тот человек страдает лунатизмом, так что я бы стал сомневаться и в том, что он что-то с тобой сделает. А ещё наверняка даже те установленные случаи всё равно оспариваются, — он отставляет кружку с кофе и взгляд скользнул по тому, как Хайтам проводит языком по губе, слизывая остатки йогурта.       — Так и есть, — заключает тот. — Но исключать возможность такой опасности всё равно не стоит. А говоря про того человека…У него есть некоторые… признаки, которые могут быть причиной парасомний.       — Да? — в Кавехе начинает закипать капля раздражения. Как бы оно потом не стало потоком язвительности, который невозможно будет сдержать. Он нервно начинает постукивать пальцами по столешнице. — И какие же?       — Например, постоянный стресс, нездоровый образ жизни, — Хайтам загибает палец один за другим. — Эмоциональные перегрузки, нарушенный режим сна и в целом хронический недосып, — в один момент притворная серьёзность на его лице сменяется хмуростью, строгостью, отгоняя тень шутливости. Даже плечи его немного приподнимаются. — Когда ты спал нормально в последний раз, Кавех?       Аль-Хайтам перестраивается очень резко. А Кавеху моментально переключиться с возмущения на нейтральный лад не удаётся.       — Какое тебе дело? — язвит он и смотрит очень насупленно. — Мне нужно работать, так что приходится чем-то жертвовать.       — Зачем? — вопрос звучит тише, чем все ранние фразы Хайтама. — Я иногда ночью через стенку слышу, как ты что-то печатаешь, ходишь по комнате, и…       — Если тебе надоело соседство — так и скажи, а не ходи вокруг да около, — не выдерживает Кавех и выплёвывает эти слова. Его плечи и губы мелко дрожат. — Немного перетерпеть осталось. Когда заработаю нужное количество — я уйду, перестану мешать твоему драгоценному сну и больше досаждать не стану.       Внутри всё бурлит от непонятно откуда взявшегося негодования, из-за которого тело немного потряхивает. Но когда Кавех злобно смотрит на аль-Хайтама, то замечает напротив лишь едва заметные растерянность, смятение и беспокойство, словно тот готов покаяться за собственные слова.       И Кавех чувствует укол вины. Раньше он понимал, что все эти насмешки несерьёзны, и он удачно лавировал между ними, осознавал, что они нисколько не несут в себе цели задеть или обидеть, а порой являлись и своеобразным способом проявления заботы. Но сейчас Кавех взвинтился из-за пустяка и сам не знает, почему. Всё, что он видит причиной — его прошлое, из-за которого любое слово или жест воспринимается в штыки.       — Я не имел в виду ничего подобного, — наконец, произносит аль-Хайтам спустя слишком долгую минуту тишины. — Я просто… Переживаю за тебя. Как я уже говорил, ты можешь оставаться столько, сколько тебе нужно. Поэтому тебе незачем так жертвовать своим сном и забивать на собственное здоровье — работай в комфортном темпе.       Я просто переживаю за тебя.       Кавех из раза в раз задаётся вопросом, почему Хайтаму не всё равно, но не находит ответа. Однако даже в неведении ему тепло до самых кончиков пальцев от того, что в какой-то степени он всё же важен. Он знает, что его друзья дорожат им, но если дело касается кого-то другого, приходится всё подвергать сомнению. Именно поэтому ему сейчас невероятно совестно и стыдно за собственную импульсивность и грубость, которые Хайтам определённо не заслуживает. Тем более, когда он снова идёт по стопам старых ошибок.       — Прости, — тихо произносит Кавех и прикусывает щеку, опустив взгляд на колени. — Извини, у меня такая каша в голове… — он подпирает лоб ладонью, собирается духом, а потом, набрав лёгкие в воздух, признаётся на выдохе: — Мне снятся кошмары с моими бывшими. Я знаю, это не оправдание тому, что я взъелся на тебя, но эти сны меня иногда слишком выматывают.       — Бывшими?       Осторожное уточнение вынуждает Кавеха поднять глаза. Аль-Хайтам выглядит по-прежнему немного взволнованным, и в некоторой степени это наоборот успокаивает: кажется, тот не сердится на него за вспыльчивость, хотя мог бы. Но, судя по всему, понимает, что Кавех это сделал не со зла и его и так что-то терзает внутри. Поэтому только молча выслушает раскаяние Кавеха, когда ему начинают медленно открываться спустя пару месяцев, словно пытается узнать подробнее, если ему позволят.       Не до конца, не совсем откровенно, но Кавех позволяет.       — У меня было несколько отношений, но, как можно понять, опыт неудачный, в другом случае я бы не оказался здесь. Лучше бы, конечно, я не проходил через всё это, тогда бы и жизнелюбия во мне было бы больше. Лучше бы я…       Лучше бы я не говорил тебе тогда тех ужасных слов и не разрушил бы наши отношения.       Кавех вовремя осекается, потому что это слишком лично, слишком… Слишком. Аль-Хайтам может понять его немного не так, поэтому он выбирает умолчать это.       Его недавний промах всё ещё витает в воздухе и давит, напоминая о своём существовании, но Кавех отмахивается от этого, потому что, если бы всё было совсем плохо, его бы снова отвергли. Однако Хайтам по-прежнему сидит перед ним, такой домашний, со взлохмаченными волосами, слегка обеспокоенный, поэтому мысленно даёт себе обещание быть осторожнее со своими словами. Тем более, когда дело касается человека, которому он и так однажды уже принёс боль.       — Не знаю, знакомо ли тебе это. Я про опыт, — спрашивает аккуратно Кавех, и даже не знает, что конкретно имеет в виду: их прошлые отношения или период после них — был ли аль-Хайтам с кем-то за эти годы?       — Не сказал бы, — Хайтам выкидывает пустую банку и возвращается обратно на своё место, обдумывая ответ. — У меня не было больше отношений.       После этих слов Кавех чувствует смешанные эмоции. С одной стороны, в груди появляется странное ощущение облегчения, но с другой в нём просыпается неуверенность и даже сомнение в себе — кроется ли причина этому в нём и их связи в прошлом?       — Что, даже ни намёка?       — Одна ситуация была, — аль-Хайтам переводит взгляд на окно, за которым хлопьями падает первый снег. Некоторое время он молчит, погружённый в воспоминания. — Мы какое-то время общались с коллегой на бывшей работе. Он такой активный, весёлый, переживал из-за всего. У нас были редкие встречи и вне работы, и в одну из них он признался, что я ему нравлюсь и предложил встречаться, — он вздыхает, опускает взгляд и заканчивает: — Я отказался.       — Почему? — тихо интересуется Кавех и наблюдает за каждым едва уловимым движением напротив. — Ты… Не чувствовал ничего к нему?       — Можно и так сказать. Мы сошлись на сохранении приятельски-рабочих отношений, потому что, в целом, человек он неплохой. Но благодаря этому случаю на меня нашло просветление.       — Какое же?       Спрашивает Кавех сразу, проявляя нетерпение, потому что, зная аль-Хайтама, если бы тот не собирался дополнить свою фразу, то даже бы не заикался об этом непонятном озарении. Лишь на секунду его взгляд тоже скользит к окну, как он слышит:       — Мне вообще не нужны отношения.       — О.       Большее Кавех сказать не способен. В его голове ещё ярче горит ранее появлявшийся у него вопрос: связано ли это с ним, их отношениями в прошлом и тем, что те его слова, возможно, оказали на Хайтама большее влияние, чем он думал раньше? Возможно, Кавех надумывает много лишнего, в том числе и того, что может даже не относиться к действительности. Но он не знает, чему верить.       Может ли он верить кому-то, а особенно себе.       Всё, что Кавех понимает сейчас — от этого откровения на сердце становится тяжелее. Отчего-то в его голове мелькают воспоминания об их отношениях, в тот период, когда всё было действительно хорошо, но он сразу же давит их, хоронит под образовавшимся на улице покрывалом снега.       Кавех делает вид, что эти слова никак на нём не отразились, поэтому поджимает губы и берёт в руки кружку с ещё не остывшим кофе, пряча за деланно удивлённо поднятыми бровями не остывшие чувства.       — Некоторые люди как будто гонятся за отношениями ради отношений; я не вижу в этом смысла, — аль-Хайтам нарушает повисшую тишину, поясняя свой ответ. — Наверное, я когда-то говорил о том, что мне комфортно в моём одиночестве, и я не испытываю потребности в том, чтобы от него избавиться. Может, если бы появился какой-то человек, который был бы мне небезразличен, — он возвращает свой взгляд на Кавеха, и в нём есть что-то слишком цепляющее. Однако произнесённые слова на контрасте метят в него льдинки. — То я бы, может, и вступил в отношения. Но я и без них прекрасно обхожусь, потому что всё своё время могу уделять себе и своим личным интересам.       Всё же воспоминания на несколько мгновений берут верх. Да, Кавех вспоминает, что Хайтам упоминал даже не один раз, что он ценит свой комфорт, и что ощущение одиночества не доставляет ему проблем. Но особенно сильно в память врезался первый такой случай, во время их диалога об этом чувстве перед их первым поцелуем. И как-то болезненно смешно становится от мысли, что ничего с тех пор так и не поменялось: аль-Хайтам действительно примирился с одиночеством и живёт с ним так, что обращает его в свою пользу, а Кавех…       А Кавех — по-прежнему потерявшаяся звезда на огромном безоблачном звёздном небе. Поэтому он и пытался все годы не оставаться один, вступал в новые отношения, проводил время с кем угодно, только не с самим собой — иначе бы погас совсем, взорвался бы, как сверхновая, и оставил после себя только чёрную дыру.       В некоторой мере он уважает это решение аль-Хайтама, потому что ему самому сложно представить подобное в своей ситуации — он слишком зависим от других людей. Но почему тогда на душе так тоскливо?       Значат ли до сих пор их покрытые снегом прошлого отношения для аль-Хайтама столь многое, как для него?       — Вполне разумно, — наконец, выдаёт Кавех, стараясь держать лицо. — Иногда отношения приносят слишком много… переживаний.       — И ты до сих пор испытываешь их?       Дыхание едва перехватывает, но всё же Кавех берёт себя в руки и честно отвечает:       — Постоянно.       Он отпустил ситуацию с Юсефом, тем более, когда они пришли к какому-никакому взаимопониманию и примирению. Измена Римы уже почти не вызывает в нём никаких эмоций, кроме лёгкой грусти и обиды, которые уже не так сильно давят на него. Однако последние несколько месяцев отношений с Кори и их ужасный конец не покидают его мыслей, преследуя его по пятам день за днём.       Так же, как он не может до сих пор простить себе расставание с Хайтамом.       Все эти переживания копятся в нём уже много лет, но теперь высказаться кому-то об этом не способен, просто не может себе этого позволить. Кавех боится, что рано или поздно он взорвётся из-за боли, которая сидит внутри и медленно, по кусочкам разрывает его на части изнутри, но продолжает терпеть, терпеть, терпеть.       Ему нужно быть сильным.       Даже когда мир в его глазах давно рассыпался острыми осколками. Даже когда видит себя абсолютно слабым и жалким, и его молчание — лишь попытка сохранить то немногое, что у него осталось. Потому что страшно от того, что его крик о помощи может сломать хрупкое стекло едва уцелевшей части его самого.       Его поток мыслей прерывает внезапное, но осторожное и тёплое прикосновение к плечу — за размышлениями Кавех не замечает, как аль-Хайтам встаёт со своего места и оказывается рядом. Лёгкая дрожь проходит по всему телу.       — Я не злюсь за то, что ты сорвался на мне, — Кавех не смотрит на него, но чувствует, что рука на его плече касается уже увереннее, и это ощущение оказывает успокаивающий эффект. — Однако… Не знаю, что конкретно происходило в тех отношениях, что они так сильно сказались на тебе, но ты не один, Кавех. У тебя есть Тигнари и Сайно… Твоими собственными трудами у тебя снова есть я, — пытается пошутить аль-Хайтам, но Кавех всё равно улавливает серьёзные полутона в голосе. — Ты не обязан держать всё в себе.       Тот хлопает Кавеха по плечу, идёт к выходу из кухни, но, судя по звукам, останавливается на мгновение. Через несколько секунд Хайтам произносит:       — Надеюсь, твоё жизнелюбие вернётся. Надеюсь, что и сама жизнь в тебе проснётся.       И тот уходит, оставляя ошеломлённого Кавеха наедине со своими мыслями и видом падающего за окном позднего ноябрьского снега.       В начале декабря Кавех находится на этапе завершения одного из проектов, поэтому сейчас он возвращается вечером в дом аль-Хайтама после того, как проверил выполнение работы в квартире заказчика. Обычно он делал это через подрядчиков, но здесь заказ довольно трудный, важный и хорошо оплачиваемый, поэтому решил убедиться в качестве реализации лично.       Даже от этого небольшого взаимодействия с людьми Кавех очень устаёт, и поэтому он идёт через парк, чувствуя себя выжатым, как лимон. Голова немного гудит, хотя раньше он наоборот заряжался энергией при общении с кем-либо. Но он понимает сам, что это связано с постоянным напряжением и настороженностью, опустить которые никак не выходит.       Поэтому, когда Кавех оказывается на улице и идёт через парк домой к Хайтаму, ему становится чуть легче дышать из-за того, что в нос бьёт приятный морозец. Небо уже было окрашено в тёмно-синий, а вдоль дороги загораются фонари, освещая ему путь. В один момент он даже тянется за сигаретами в кармане для того, чтобы закурить и снять накопившийся за сегодня стресс.       Однако его рука с пачкой зависает в воздухе, когда он, оказавшись на небольшой малолюдной дорожке, замечает на одной из скамеек маленького мальчика, который, кажется, еле держится, чтобы не расплакаться.       Если бы дело касалось взрослого человека, Кавех бы сто раз подумал, прежде чем подходить — хотя раньше он оказывал помощь каждому встречному, жертвуя своим временем, комфортом и другими немаловажными для него вещами, сейчас же, получив слишком много ударов и оплеух от жизни за подобное, он не рискует, боясь нарваться на новую боль. Однако речь идёт о ребёнке, который чем-то очень расстроен и, судя по всему, потерялся, потому что Кавех не замечает поблизости других взрослых людей. Он помнит маленького себя — наивного, доброго, с открытым и чистым сердцем, — и думает о том, что такие маленькие дети не способны совершать жестокие и жёсткие вещи.       Поэтому, осмотревшись ещё раз, Кавех засовывает пачку сигарет обратно и медленно приближается к мальчику, который выглядит примерно на шесть-семь лет.       — Эй, малыш, почему ты плачешь?       Он осторожно садится на колени перед ребёнком, чтобы быть наравне с ним и внимательнее разглядеть его. Из под шапки вылезала пара светлых, почти белых прядей, а в серо-зелёных глазах напротив застыли слёзы. Мальчик вытирает свои щёки и недоверчиво поджимает губы, после чего чуть-чуть откидывается назад на спинку скамейки.       — Не бойся, я… Я хочу помочь, — Кавех продолжает сидеть неподвижно и пытается улыбнуться, настолько мягко, насколько он способен, чтобы не спугнуть мальчика.       — Мама говорит, чтобы я не общался с незнакомыми дяденьками, — его голос дрожит, но ребёнок немного успокаивается — то ли старается сделать вид, что он смелый и храбрый, то ли чувствует доброжелательность со стороны Кавеха.       — Что ж, она правильно говорит, — Кавех усмехается и задумывается ненадолго, потому что надо что-то предпринять. — Ты потерялся?       Мальчик опускает свой грустный взгляд и слегка болтает ногами, стараясь не задевать сидящего перед ним Кавеха. Кажется, даже слышно, как в его голове крутятся шестерёнки — тот думает, можно ли доверять незнакомцу, и в конце концов решает открыться.       — Я увидел красивую птичку на снегу, а потом она улетела, а мамы не было рядом, — говорит мальчик немного несвязно, видимо, снова пытаясь не расплакаться. Кавех замечает эту перемену и наклоняется чуть ближе, однако дотронуться до ребёнка всё ещё не решается — слишком хорошо понимает, что это встревожит его ещё больше.       — Как тебя зовут?       — Кимия, — спустя несколько секунд всё же отвечает мальчик и возвращает свой взгляд на Кавеха.       — Кимия… Красивое имя, — замечает Кавех и улыбается шире, когда понимает, что ребёнок немного успокаивается. — Я Кавех. Если ты хочешь, можем вместе поискать твою маму. Или мы можем подождать её здесь. Как думаешь?       Оставлять Кимию одного ему очень не хочется — на улице было уже довольно темно, и поскольку в парке сейчас довольно мало людей, Кавех переживает, что с ребёнком может что-то произойти в такое время. Безусловно, Кимия хочет быть с кем-то, когда он сейчас один, совсем маленький, против этого огромного города. Неизвестно, где находится его мать, но Кавех верит, что скоро она обнаружит пропажу — если уже не обнаружила, — и вернётся за своим сыном.       Когда его взгляд чуть опускается, он замечает, что мальчик сидит без перчаток с покрасневшими от холода руками. Спохватывается, вытаскивает из своей небольшой сумки варежки и протягивает их Кимии.       — Держи. Может, немного велики, но хотя бы согреешь руки.       — С-спасибо, — мальчик неуверенно забирает варежки и надевает их. Становится немного спокойнее. — Мама найдёт меня? — вместо ответа на прошлый вопрос произносит Кимия, и его полные грусти и надежды глаза так блестят, что от этого пронзительного взгляда у Кавеха сжимает сердце.       — Конечно найдёт, — убеждает он и наклоняет голову, а потом, когда понимает, что его ноги немного затекли от такого положения, поднимается с корточек и садится на скамейке рядом. — Иногда такое случается.       — Вы тоже теряли свою маму?       Кавех замирает.       В его сердце смешанные чувства из-за того, что мать много лет назад его оставила. С одной стороны, он рад за неё — спустя годы страданий и мук из-за смерти своего мужа она всё же смогла найти в себе силы жить дальше, начать всё с чистого листа и, судя по её сообщениям два раза в год, вполне себе счастливо обитает во Франции вместе с мужчиной, которого она смогла полюбить.       Но с другой стороны, обида на неё прожгла в его сердце огромную дыру. Когда Кавеху уже начало казаться, что он смог пережить смерть отца, мать оставила его в полном одиночестве, сообщив о переезде в самый последний день. Она позаботилась о себе и своём состоянии, но совершенно забыла о чувствах собственного сына, которому тоже было тяжело. Который каждый день наблюдал за тем, как его мать, сгорбившись, едва-едва может работать со своими архитектурными проектами, плачет над ними вечерами. А Кавех, будучи ещё совсем маленьким, перенимал её эмоции, однако давил их в себе — он должен был быть сильным ради своей матери. Времени и возможностей на проживание горя не было совсем — все свои чувства он обращал в поддержку для своей мамы, обнимая её, когда та сидела перед ним со слезами на глазах, готовил и убирался в доме, когда она не могла подняться с кровати.       У него было слишком мало времени на то, чтобы просто побыть ребёнком и провести своё детство так, как проводят его другие обычные дети.       Кавех трясёт головой, опомнившись, что молчит слишком долго, пока Кимия внимательно-внимательно смотрит на него и, грустно улыбнувшись, говорит:       — Я всё ещё её ищу.       — Тогда давайте мы её поищем вместе! — внезапно бодро восклицает Кимия, и на его лице впервые расцветает улыбка — такая чистая, такая невинная и искренняя, что Кавеху становится теплее в этот морозный декабрьский вечер. Его растрогал этот внезапный порыв. — Когда я найду свою маму, я тоже вам помогу.       Добро на добро всегда откликается, когда дело касается детей. Кавех думает, что, наверное, они проницательнее любых взрослых. Пускай ещё многое не понимают и только учатся, познают эту жизнь, и первые шишки набьют чуть позже — в таком возрасте, как Кимия они всегда хорошо считывают чужие эмоции, и отвечают на них так бесхитростно и неподдельно.       Кавех не хочет расстраивать мальчика тем, что, к сожалению, в его случае всё гораздо сложнее, чем можно себе представить шестилетнему ребёнку, поэтому хмыкает и, поправив ему спадающую на лоб шапку, отвечает:       — Хорошо.       Ему приходит идея, что, наверное, было бы неплохо выйти в более многолюдное место в парке, а именно — к большому фонтану, который сейчас не работает, тем более, что находится он буквально в пяти минутах ходьбы отсюда. Шанс того, что мать будет искать ребёнка там, довольно высокий. Поэтому Кавех встаёт со своего места, отряхивает полы своего пальто и протягивает руку Кимии.       — Пойдём. Есть у меня один вариант, где может быть твоя мама.       Немного повеселевший, Кимия спрыгивает со своего места и уверенно берёт чужую ладонь в свою. И Кавех, пускай невероятно уставший, чувствует себя спокойным и умиротворённым, что происходит с ним сейчас далеко не каждый день.       — Ты не замёрз? — интересуется Кавех, когда они идут в сторону небольшой площади: он сбавляет шаг для того, чтобы Кимия за ним мог поспевать.       — Немножко, — честно отвечает мальчик, но потом он, кажется, замечает огни гирлянд впереди, потому что с его губ слетает восхищённый вздох, и Кимия ускоряет свой шаг. — Как красиво!       Через несколько секунд мальчик уже вприпрыжку несётся к фонтану, поэтому Кавех, стараясь удержать маленькую ручку в своей, тоже начинает идти быстрее и улыбается, замечая этот детский восторг. Когда они останавливаются на краю площади, Кимия задирает голову и приоткрывает рот, рассматривая переливающиеся огоньки. Кавеха трогает то, как мальчик замечает красоту в таких, казалось бы, простых вещах, и наверняка всё ещё верит в сказку и чудо наступающего Рождества.       — Кимия!       Кавех слышит испуганный женский голос за своей спиной. Он отрывает взгляд от мальчика, оборачивается и не успевает среагировать: молодая женщина резко толкает его в сторону, подальше от мальчика, и после загораживает его собой, вставая между ребёнком и Кавехом.       — Убери руки от моего сына.       — Я не…       — Куда ты его хотел увести?!       Женщина с длинными светлыми кудрями напротив него выглядит и ужасно напуганной, и разъярённой, готовой защитить своего сына любой ценой. Кавеху хочется объясниться, рассказать, что он только хотел помочь найти её, но злости в её сторону нет совсем — он понимает её поведение и встревоженность.       — Мам, дядя Кавех помогал мне тебя найти!       Кимия за её спиной слегка дёргает её за рукав шубы, пытаясь обратить на себя внимание. Женщина лишь на секунду опускает на него взгляд и замечает на его руках варежки. Она хмурится сильнее.       — Откуда это у тебя?       — Дядя Кавех мне дал…       — Верни их обратно, — женщина возвращает своё внимание на Кавеха, когда ему протягивают его варежки. Он пытается слегка улыбнуться, но встречается лишь с холодом, гораздо более сильным, чем холод на улице. — Спасибо, что хоть не дали ему замёрзнуть. Но теперь уходите.       Кавех опускает взгляд на Кимию, ободрительно, но грустно улыбается ему и разворачивается, уходя прочь. Он слышит за спиной, как мальчик старается убедить свою мать, что он в порядке, что дядя Кавех только хотел ему помочь и он обещал, что поможет ему в ответ, но, кажется, женщина его не слушает. Кавех лишь вырывает из диалога кусочек, в котором мама ребёнка говорит о том, что переживала за него и что ему нельзя доверять чужим людям, и уходит с площади, направляясь к выходу из парка.       Грубый толчок в его грудь всё ещё немного ощущается под пальто, но Кавех даже мысленно не заикается о том, чтобы возмущаться — мать Кимии, несмотря на её гнев, была взволнована и наверняка все нервы истратила в попытках найти своего сына в парке. Тем более, что он сам чересчур подозрительно относится ко всем людям, потому что не знает, кто из них может представлять для него опасность. Так и эта женщина не могла знать наверняка, что у Кавеха не было каких-то плохих намерений и всё, что им двигало — искреннее желание помочь потерявшемуся Кимии. Так что он облегчённо выдыхает, потому что главное — теперь мальчик в безопасности и можно быть уверенным, что с ним ничего не случится.       Хоть кто-то смог найти свою маму, что тем более важно для маленького ребёнка, в чьём представлении мир — это что-то неизведанное, интересное и прекрасное. И Кавех лишь хочет, чтобы для Кимии жизнь продолжала оставаться сказкой как можно дольше, без взрослых забот и проблем.       Пусть Кимия проводит своё детство, как обычный ребёнок.       Спустя некоторое время Кавех практически оказывается возле дома аль-Хайтама, как в кармане пальто чувствует вибрацию. Он вытаскивает телефон, снимает блокировку с экрана, и так и столбенеет под фонарём возле подъезда. Кавех забывает, как дышать — он чувствует, как будто кто-то положил невидимые руки на его шею и начинает медленно душить.       На экране высвечивается уведомление о сообщении от его матери.       Первые года два она писала ему время от времени, сейчас же — только в Рождество и его день рождения, и подобные смски вне этого расписания, являются чем-то очень редким. Поэтому, не зная причины такого неожиданного появления, трясущимся пальцем Кавех открывает диалог.       Сердце начинает стучать быстрее. Кавех перечитывает сообщение снова и снова и чувствует, что с каждым разом, как он прокручивает слова в голове, ему становится хуже, и его сознание мутнеет, поэтому он прислоняется к фонарю и обречённо выдыхает.       Мать:       Здравствуй, Кавех. Как ты?       Я решила приехать с 20 декабря до 2 января домой, уже купила билеты. Очень хочу с тобой увидеться.