Господин Небесный фонарь

…Пока Ши Цинсюань был совсем крошкой, во время пышных праздников он оставался дома, ни о чём не переживая. У него были и сладости, и игрушки, ему не было дела до того, в какое платье его одевали и чем занимались другие люди. Мир его был маленьким, но нисколько его не стеснял. Однако он подрастал, и наступили дни, когда ему стало ясно — за окружающей их поместье стеной идёт иная жизнь, куда он отчего-то не допущен. Особенно тоскливо ему бывало, когда весь город расцвечивали красные фонари в честь нового года. Родителям Ши Цинсюань неизменно улыбался. Он давно уже заметил, что мать смотрит на него так, точно в каждое мгновение готова заплакать, и не хотел её расстраивать собственными печалями. Отец редко бывал свободен, купеческое дело требовало внимания, потому Ши Цинсюаня он видел мельком, гладил по волосам и тут же отвлекался на что-нибудь, не задумываясь, грустит или радуется младший ребёнок. Только брату, с которым они были очень близки, Ши Цинсюань и мог пожаловаться, рассказать, что тревожит, не прячась за улыбкой. …Вот Ши Цинсюаню исполнилось семь. На редкость смышлёный, он уже наслушался историй о том, какие чудеса случаются на городском празднике, но единственное, на что ему удавалось посмотреть краем глаза, был фейерверк, чьи яркие звёзды поднимались высоко над стеной, а потом падали лепестками мэйхуа, и небесные фонари, плавно возносящиеся к тучам, переполненные чужими мечтами и чаяниями. Однако Ши Цинсюань никогда не видел танцев льва и дракона, уличных представлений, ярких украшений, он не оказывался среди пёстрой толпы, не пробовал лакомств прямо с лотков, не слышал, как смеются люди на улицах, желая друг другу благоденствия в новом году. Отец и мать слишком уж тревожились, чересчур опасались, что если выпустят его из-под надзора, Божок Пустослов немедленно раскусит их хитрость и станет изводить ребёнка. Ши Уду знал об этом, а Ши Цинсюань — нет, для него невозможность выйти на праздник была необъяснимой печалью, странным запретом, который он никак не мог осмыслить. …Праздничные дни наступили, и Ши Цинсюань спрятался ото всех в саду, где робко-робко начала цвести мэйхуа, чтобы поплакать о том, что не может посмотреть на город даже краем глаза. Его не радовали ни подарки, ни вкусные блюда, ни новые игрушки. Ши Уду отыскал брата, молча протянул яблоко в карамели, и когда младший взялся за лакомство, ничуть не повеселев при этом, решился: — Сегодня мать с отцом будут заняты, — сказал он. — Приезжают гости. — И что? — вздохнул Ши Цинсюань. — Старший будет ругать, что я не хочу улыбаться им? Мама просила, чтобы я пришёл? — Они будут заняты и не заметят, если мы с тобой выскользнем за ворота и погуляем, — терпеливо объяснил Ши Уду. — Но мама не велела мне выходить со двора, — напомнил Ши Цинсюань, однако глаза его уже загорелись в предвкушении. — Разве можно ослушаться? — Набросишь плащ, накинешь капюшон — никто не узнает, — отмахнулся Ши Уду. — Им будет не до нас. Только никому, ни единому встречному не говори своё имя, понял? — Хорошо, — закивал Ши Цинсюань. — Никому не скажу. Только покажи мне, как там празднуют, за стеной. — Буду звать тебя сестрицей, — добавил Ши Уду со вздохом. — Как захочет старший брат! — Ши Цинсюань порывисто обнял его, и Ши Уду погладил младшего по волосам. Немногим позже они, оба закутанные в плащи, выскользнули за ворота, никем не замеченные. Ши Уду, конечно, не раз и не два бывал в городе. Он ведь был старшим, и отец хотел передать ему собственное дело, а потому учил всяким премудростям. Но для Ши Цинсюаня всё было впервые. Он не уставал ахать от восторга, запрокидывать голову, рассматривая фонарики и украшения, смеяться, завидев уличных артистов, и дёргать Ши Уду за руку, чтобы тот тоже посмотрел. Искренняя радость Ши Цинсюаня касалась как будто бы сердца каждого, кто проходил мимо. То и дело люди приветствовали «юную госпожу», спрашивали, не хочет ли она лакомств, желали счастливого нового года, улыбались в ответ. Ши Уду же каждого провожал подозрительным взглядом, готовый кинуться на защиту, если кто вздумал бы обидеть «сестрицу». Кажется, они все ярмарочные ряды исходили вдоль и поперёк, побывали на площади, посмотрели на танцы льва и дракона, а потом утомились достаточно, чтобы найти укромный уголок, сесть у дороги на ступеньках и разделить на двоих сладости, что щедрые горожане подарили «юной госпоже» за лучезарную улыбку. — Отчего мама и папа не хотят, чтобы я выходил в город? — спросил Ши Цинсюань. — Здесь совсем не страшно и люди приветливы и добры. Мне известно, что ты знаешь причину, так почему? Ши Уду знал — как помнил и то, отчего Ши Цинсюань ни за что не должен её узнать. Он качнул головой в ответ. — Настанет день, — пообещал он вместо того, чтобы рассказать правду, — и я сделаю так, что ты сможешь бывать, где хочешь, и одеваться в любые одежды, какие тебе нравятся. — Правда? — Ши Цинсюань смущённо улыбнулся, будто забыл про свой вопрос. — Хочешь, загадаем это и вместе запустим небесный фонарь? — предложил Ши Уду тут же. Прежде Ши Цинсюань никогда не запускал фонарей. Он следил, как величественно они летят в небесах, но они оставались одним из тех чудес, которые ему были совсем недоступны. Разве мог он теперь отказаться, разве вспомнил бы, о чём только что спрашивал брата? У Ши Уду нашлось несколько монет, чтобы купить у старика-торговца самый простой и маленький фонарик. Запуская его, Ши Уду про себя поклялся, что обязательно сделает так, чтобы дрянной Божок Пустослов отстал от младшего брата. Ши Цинсюань же замер, очарованный тем, как фонарь в их руках — будто живое существо — теплел, просыпался и набирался сил, чтобы потом взмыть в потемневшее небо. Домой братья вернулись как раз когда начался фейерверк. Они незаметно проскользнули в ворота, и оказалось, что вся семья, даже дальние родственники, вышла во двор, чтобы полюбоваться сиянием огней в небесах. Никто и не обратил внимания, что дети куда-то отлучались без спроса. Пока все ахали и восхищались красотой фейерверка, Ши Цинсюань нет-нет, а поглядывал на далёкую уже звёздочку небесного фонаря. Он прежде не успел загадать желания, но теперь всё повторял и повторял про себя: «Господин Небесный фонарь, пусть то, что загадал мой брат, сбудется, он ведь единственный, кто по-настоящему меня понимает…»