Ты

Рабам не приходилось слышать своё имя чаще, чем когда хозяин, почёсывая затылок в попытках вспомнить хотя бы кличку, представлял их потенциальным покупателям. У раба, конечно, не было имени, если хозяин так желал. Все рабы, разумеется, отзывались на безличное «ты», просто привыкнув. Просто смирившись. Энакин никогда не мирился. Мама звала его по имени ласково, знакомые звали его по имени коротко, ребята звали его по имени весело — мальчик был благодарен чуть-чуть даже Уотто, который обращался к нему лишь словами «возьми», «принеси», «на», но не резкой пощёчиной и презрительным: «Ты, прочь с дороги». Энакин ненавидел, когда ему попадались такие подонки. «Ты» значило что-то низкое, грубое, брошенное наплевательски, без участия, без внимания, для раба — попрание достоинства, приравнивание к скоту и следующую за окликом боль. Это Энакин тоже ненавидел. … В Храме, даже когда он сбивался с дороги, врезался в прохожих, ошибался дверьми, кого-то задевал локтём, прямо нёсся, опаздывая на лекцию, никто не кричал возмущённо: «Эй, ты!» Вернее, никто не возмущался. Джедаи чинно кивали, кланялись, сами уступали дорогу, спрашивали, не ушибся ли он, и всё добавляли после своих слов «падаван» — знали как-то, что Энакин был не из группы юнлингов (от мальчишки за парсек несло исключительностью). Скайуокер хотел обнять их всех вместе взятых, потому что столько вежливости и почтительности, столько чуткости и отзывчивости, столько света и искренности он не увидел бы за двадцать татуинских жизней. Но обнимать, оказывается, было нельзя. Джедаи держались на расстоянии друг от друга и, разумеется, блюли дисциплину, а Энакин скоро так привык к тому, что тактичность и учтивость — это норма, что извечное «падаван Скайуокер» его начало раздражать — он иногда даже раздумывал: может, его имя было «падаван», а вовсе не «Энакин»? Ему, как тоже джедаю, приходилось ответно рассыпаться в любезностях, уважительно произносить «мастер» или «магистр», галантно обращаться к сенаторам и высочайшим особам не иначе как «господин», «госпожа», «милорд», «миледи», «ваша светлость», «ваше превосходительство», «ваше сиятельство»… и в сотый раз за день сухо бормотать: «Учитель». У Энакина сперва в голове мешалось: он знал Кеноби задиристым «Оби-Ваном» или, в крайнем случае, своенравным «падаваном», — но затем внезапно стало нужно обращаться к нему на «вы». И затем, если бы его кто-то спросил, что за джедай разговаривал с мастером Винду, он, не задумываясь, брякнул бы: «Это учитель», — и только спустя пару секунд додумался бы исправиться. И затем, когда они уже перестали быть связаны формально, юноша всё ещё звал его так по привычке. Энакина называли как угодно — его это, в общем-то, перестало волновать: ну, «джедай» и «джедай», «рыцарь» и «рыцарь», просто «Скайуокер», «генерал», «учитель»… Нет, к последнему он, конечно, совершенно не был готов, однако это чертовски льстило его самолюбию, несмотря на исправное разбавление уважительности ребяческой кличкой. «Небесный парень»?! Серьёзно?.. Сенатор звала его просто «Эни» — как в детстве, как мама, — а Скайуокер растягивал необычное, красивое звучание её имени каждый раз, в каждом предложении, через каждое слово — он вообще хотел его петь и даже думал посвятить ей серенаду, где было бы только «Падме, Падме, Падме…», но она отрезала твёрдо с трескавшейся от смешков дежурной маской: «Не смей». Эх… Энакин в разговоре со всеми проявлял (во всяком случае, очень старался) тактичность и обходительность, улыбался широко, внимательно слушал, понимающе кивал, был задорен и весел, но с Оби-Ваном держался крайне категорично. Юноша, мгновенье назад соглашавшись с другими магистрами, упрямо пререкался с Кеноби, не слушал, раздражался, бросал терпкие фразы, уходил нагло, прерывал на полуслове, смахивал его руки, не смотрел в глаза, повышал голос, непозволительно дерзил… и произносил прямое, бесцеремонное «ты». «Ты же в курсе, что это не сработает? Зачем тогда заставляешь меня это делать?!» «О нет. Только не ты. Почему отправили тебя?.. Скажи честно: будешь следить за каждым моим шагом?..» «Ты ни черта не смыслишь в этой ерунде, оставь мне — я спра… Отойди — я же сказал!» Тем, кто слышал разговоры Скайуокера и Кеноби со стороны, казалось, что молодой генерал едва терпел присутствие магистра и чуть ли не питал к нему некую неприязнь, раз говорил таким тоном с человеком гораздо старше себя. Но в том-то и было дело, что для Энакина это короткое «ты» было ближе, сокровенее, интимнее, чем сотни тысяч «магистров», «учителей» и «Оби-Ванов». В этом простом «ты» сочетались тихое удовлетворение, что теперь они были на равных, гордое подчёркивание, что их связь оставалась донельзя открытой, и неловкая благодарность за то, что Кеноби это всё ему позволял и не злился, когда рыцарь перегибал палку, силясь показать себя взрослым, независимым, самостоятельным и совсем не нуждающимся в помощи учителя. Ну, и… Энакин просто ненавидел, что «Оби-Ван» слетало с его губ слишком неуклюже, как если бы он вдруг стал называть свою маму «Шми» — по имени, то есть. Асоку он не мог звать так же, без обращения, потому что та ещё не привыкла к странному джедаю настолько, чтобы спускать ему не самое любезное «чёрт возьми, ты где?!» как что-то приемлемое. И Падме тоже, потому что… нет, с Падме просто было нельзя быть таким грубым. Она ведь не была тем, кого Энакин знал уже вечность и кто столько же знал его… Только Оби-Ван мог на это же отчаянное, уже граничащее с паникой «чёрт возьми, ты где?!» отзываться не менее хмуро-едко с ужасно измотанным видом: «Это тебя, позволь узнать, где ситхи носят?!» Только Оби-Ван мог простить ему то самое низкое, брошенное наплевательски, с последующей болью на сердце, невыносимой у обоих, «ты думал ведь, пока падал с крыши, что я буду тебя потом почти ненавидеть?» Только Оби-Ван мог прижимать к груди лохматую макушку, решившуюся наконец высказать всё то, отчего очень долго калечилась душа, и отвечать так же прямолинейно, беззастенчиво, горько: «Ты думал ведь, пока держал это в себе и страдал втихомолку, что ты — галактических масштабов идиот?» Только по отношению к Энакину Оби-Ван и мог позволить себе подобные резкие слова, и только Оби-Вану Энакин их прощал и покорно терпел. И Энакин ненавидел, когда к нему обращались просто «ты», потому что никто не имел на это права, потому что никто всё равно не говорил это так чувственно-просто, не пронизывал взглядом насквозь и не знал его мысли. Никто. Ну, кроме Оби-Вана.