A misty memory/ Смутное воспоминание

— Я тебя ненавижу, — пробормотала Катерина, в очередной раз безуспешно пытаясь вывернуться из стальных объятий Тони. Его рука лежала у нее на талии, тяжелая и теплая, приковывая ее к матрасу так надежно, как будто была отлита из того же металла, что и его костюмы. — Ты воруешь мое личное пространство. — Это не воровство, а стратегическое завладение ценным активом, — его голос, хриплый от сна, прозвучал прямо у нее в волосах, и она почувствовала, как его губы растянулись в улыбке у нее на затылке. — К тому же, ты сама виновата. Кто это тут решил, что будет спать на самом краю кровати, — разве это хорошая идея? Естественный отбор, дорогая. Выживает тот, кто занимает больше места. Она фыркнула, пытаясь отодвинуться, но он только крепче притянул ее к себе, и его нога легким, но неоспоримым движением зафиксировала ее собственные. В этом полу-борьбе, полу-игре было что-то до странности уютное, ритуал, который она уже успела полюбить. Внезапно его телефон на прикроватной тумбочке издал резкий, тревожный писк, от которого они оба вздрогнули. Тони застонал, уткнувшись лицом в ее спину. — Если это снова Роуди в семь утра с идиотской идеей пробежаться по пляжу, я разберу его новый прототип танка на запчасти и сделаю из них тостер, — проворчал он, но его рука уже потянулась к устройству, нарушая идиллию. Катерина, воспользовавшись моментом, перевернулась к нему лицом. В тусклом свете, пробивающемся сквозь шторы, она увидела, как его шутливое, сонное выражение сменилось на сосредоточенное, а затем на легкую тень раздражения. Он прочитал сообщение и медленно опустил телефон. — Проблема? — тихо спросила она, уже чувствуя знакомое напряжение, скользнувшее в его теле, заменившее расслабленность. — Да какая там проблема, — он провел рукой по лицу, и в этом жесте читалась усталость, которую он старался никогда не показывать ей. — Похоже, мой старый «друг» Джастин Хаммер решил, что с уходом Обадайи освободилось слишком много вкусного пирога на рынке вооружений. И этот клоун приготовил для прессы… большой, глупый и, я уверен, чрезвычайно блестящий сюрприз. Презентация через три дня. Он повернулся к ней, и его пальцы легли на ее щеку, мягко проводя по коже. — Не волнуйся, ведьма, — он, казалось, прочитал ее мгновенную тревогу. — Я просто приду, улыбнусь, посмеюсь над его игрушками и вернусь домой. К тебе. Но она почувствовала нечто большее. Легкое, едва уловимое дрожание в его кончиках пальцев. Или ей это показалось? Она прижалась губами к его ладони в ответ, не в силах прогнать прочь холодный комок беспокойства, застрявший под ребрами.

***

— Снова! Быстрее! Соберись! — голос Наташи Романофф звучал не как человеческий, а как лязг стали о сталь. Он не оставлял места для сомнений или жалости. Катерина, с трудом переводя дыхание, оттолкнулась от прорезиненного мата, чувствуя, как ее руки дрожат от перенапряжения. Она вновь приняла боевую стойку, которую когда-то, в другой жизни, учил ее Логан. Ее мышцы горели огнем, а в горле стоял солоноватый привкус крови от прикушенной изнутри щеки. Каждая тренировка с агентом Романофф была сродни экзекуции, выжимающей из нее все соки. — Ты думаешь! — Наташа парировала ее очередной, слишком предсказуемый удар с пугающей, почти нечеловеческой легкостью. — Противник не будет давать тебе время на философские размышления! Рефлексы, Пирсон! Доверься телу! Внезапно Катерина почувствовала его. Знакомое, нарастающее покалывание в затылке — тот самый «зуд», сдавливающий виски, который всегда предшествовал неконтролируемому всплеску телекинеза, когда ее эмоции брали верх над разумом. Воздух в зале сгустился, завибрировал. Все незакрепленные предметы — тяжелые боксерские груши, маты, манекены, спортивное оружие на стеллажах — на мгновение дрогнули и приподнялись на несколько сантиметров от пола, зависнув в нарушении всех законов физики. Наташа замерла, ее взгляд, до этого бывший просто инструментом инструктора, стал пристальным и оценивающим. Ни тени страха, только холодный анализ. — Контроль, Катерина, — произнесла она уже более мягко, но не теряя твердости. — Глубокий вдох. Эмоции — твой главный враг в этот момент. Особенно страх. Катерина с силой выдохнула, сжимая кулаки до боли, заставляя отступить ту самобытную, живую силу, что пульсировала у нее под кожей. Предметы с глухим стуком вернулись на свои места. Она стояла, тяжело дыша, покрытая липким потом, и понимала, что Наташа права. Она боялась. Но не ее, не спарринга, не боли. Она боялась той цифры, что горела у нее в мозгу, как клеймо. «Уровень палладиевой интоксикации: 09%». Отчет, который она получила вчера и мгновенно стерла. Она боялась той едва уловимой дрожи в его руках сегодня утром, которую он списал на усталость. Она боялась его упрямого, яростного отрицания собственной уязвимости. Как она может сосредоточиться на ударах и бросках, оттачивать рефлексы, когда знает, что самый важный для нее человек в этом мире медленно, неумолимо отравляет сам себя, находясь в нескольких милях отсюда, и при этом разыгрывает шоу абсолютной неуязвимости? — Он того не стоит, — тихо, почти беззвучно сказала Наташа, как будто прочитав ее мысли. Но Катерина знала — это было просто следствие наблюдательности одного из лучших агентов Щ.И.Т.а. — Что? — перевела дух Катерина. — Тот, о ком ты думаешь, — уточнила Наташа, подходя ближе. — Ни один мужчина не стоит того, чтобы из-за него терять голову и контроль. Особенно в нашей работе. Особенно такой, как он. Катерина выпрямилась, смахивая пот со лба. Глядя в спокойные, ничего не выражающие глаза Наташи, она вдруг с абсолютной ясностью поняла, что Наташа ошибается. Он того стоил. Стоил каждого проклятия, каждого часа изнурительных тренировок, каждого всплеска неконтролируемой силы. Именно поэтому страх был таким острым, а необходимость контроля — такой жизненно важной. — Снова, — сказала Катерина, и ее голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Давай снова. Наташа едва заметно кивнула, и в ее взгляде мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Как скажешь. На этот раз попробуй не поднимать в воздух весь арсенал Фьюри. У него и так плохое настроение, чаще чем у толпы людей в пробках. Тренировка закончилась только спустя два часа. Катерина лежала на мате распластанной звездой, ощущая, как мокрая от пота футболка намертво прилипла к прохладной резиновой поверхности. Ее легкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а все тело отзывалось глухой, ноющей болью. В такие моменты она могла поклясться, что чувствует на себе все свои шестьдесят с лишним лет — каждый прожитый день, каждую битву, каждую смерть и воскрешение отзывались в мышцах тяжелым, неумолимым эхом. — По Старку есть что-то важное? — голос Наташи прозвучал прямо рядом с ней. Катерина приоткрыла один глаз и увидела, что агент устроилась на краю мата, наблюдая за ней с тем специфическим, профессиональным интересом, с которым хирург изучает интересный клинический случай. — Ничего такого, что могло бы заинтересовать Щ.И.Т., — Катерина постаралась, чтобы ее голос звучал ровно, и даже усмехнулась, надеясь, что это скроет напряжение. — Если тебя, конечно, не интересуют детали его своеобразного юмора или размер его мужского достоинства. — Она мысленно поблагодарила вселенную за то, что эмпатией в этой комнате обладала лишь она одна. Иначе Наташа тут же ощутила бы ту густую, липкую волну лжи и неуверенности, что подкатила к горлу. — Улетел в Майами, на какую-то встречу с инвесторами. Я не вникала. — У него до сих пор нет личного ассистента, — задумчиво, больше для себя, чем для Катерины, произнесла Наташа. Она уперлась ладонями в мат и закинула голову назад, вытягивая шею. — К несчастью для всех нас, эта почетная обязанность легла на меня и Пеппер, — Катерина с трудом приподнялась на локтях. — Он слишком упрям, чтобы снова терпеть кого-то постороннего в своем личном пространстве. И слишком… специфичен. — Она устало провела ладонью по лицу, сжимая переносицу между большим и указательным пальцами, пытаясь прогнать навязчивый образ Тони и цифру «09%», всплывающую перед глазами. — Слушай, не хочешь выпить? Я умоляю составь компанию. — Ты же не пьянеешь, — Наташа фыркнула, но встала и протянула руку, чтобы помочь Катерине подняться. — Какой в этом толк? — В моральной поддержке, — Катерина с стоном приняла помощь и, пошатываясь, встала рядом, легонько толкнув Наташу в плечо. — И в том, чтобы просто посидеть в нормальной обстановке, а не в этой… камере пыток. — Ну ладно… я согласна, — Наташа окинула ее оценивающим взглядом. — От тебя до офиса добираться быстрее. Пробки утром сущие ад. — Так и знала, что ты просто используешь меня в корыстных целях! — Катерина прижала ладонь к груди с наигранным возмущением, но в глазах у нее плескалось облегчение. — И я готова поставить единственный глаз Фьюри на то, что тебе доставляет садистское удовольствие выжимать из меня все соки на тренировках, зная, что завтра не останется ни одного синяка в качестве доказательств! — Поверь, — губы Наташи дрогнули в подобии улыбки, — я бы куда больше радовалась, укрась ты свой героизм парой-тройкой живописных фингалов. Спустя час, после душа и переодевания, они закинули спортивные сумки на заднее сиденье неприметной служебной машины Наташи от Щ.И.Т.а. Пользоваться личным автомобилем Катерины было нельзя — Тони наверняка отследил бы ее перемещение на секретную базу. Они молча выехали с подземной парковки, и лишь когда машина влилась в вечерний поток, Наташа нарушила тишину. — И что же есть у тебя дома, достойное внимания? — Пять… нет, шесть бутылок белого сухого из личного бара мистера Старка, — Катерина слабо ухмыльнулась. — Он и не заметит. На худой конец, есть виски. — Наташа одобрительно хмыкнула, ловко перестраиваясь в другой ряд. — Спасибо, что согласилась, — тихо добавила Катерина, глядя в боковое окно на мелькающие огни. — Не благодари, — Наташа на мгновение замолчала, ее пальцы постукивали по рулю. Казалось, она взвешивала что-то. — Я вижу, тебе тяжело, — наконец сказала она, и ее голос потерял привычную стальную отточенность, став чуть более человечным. — Ты наконец-то рассказала Пеппер и Старку правду о себе, выдохнула. А теперь снова вынуждена что-то скрывать. Носить маску. Это всегда самый трудный этап. Катерина закрыла глаза, чувствуя, как слова Наташи попадают прямо в цель. — Я просто… не уверена, что поступаю правильно, — тихо призналась она, все еще глядя в ночь за окном. — Он же взрослый человек. Гениальный, черт возьми, ученый. Он сам должен нести ответственность за свою жизнь, думать головой. Но… — она сжала пальцы в кулаки на коленях, — но вы все правы. Его эго, его одержимость, его проклятое, прекрасное упрямство… Я боюсь, что если пущу все на самотек, я просто не успею. Не смогу ничего сделать. — У тебя уже происходило подобное? — спросила Наташа, и ее вопрос прозвучал не как допрос, а как констатация факта. Катерина вздрогнула. Она теряла многих. Слишком многих. Ее прошлое было таким запутанным клубком жизней и смертей, что она уже и сама не могла с уверенностью сказать, кто остался в живых в тот последний миг перед ее исчезновением. Она лишь криво кивнула, чувствуя, как в горле встает ком. — Мой самый близкий друг. Наставник. Чарльз, — выдохнула она, заставляя себя говорить. — Он был жив, когда я попала сюда. В тот момент, когда ему стало по-настоящему плохо, я решила, что он справится. Это же был Чарльз! — в ее голосе прозвучала горькая ирония. — Тот, кто всему меня научил, кто заботился обо всех нас… я была уверена, он справится. А он… он чуть не захлопнулся полностью от своих же способностей, от людей. Чуть не остался в полном одиночестве, вмиг растеряв весь свой невероятный потенциал. Из-за гордости. Из-за страха быть обузой. — А Росомаха? — мягко вставила Наташа, давая ей передохнуть. — Логан, — поправила Катерина автоматически и замолчала, мысленно вызывая образ сурового мужчины с когтями. — Он… он был другим. Да, в том, что касалось самопожертвования и безрассудства, ему не было равных. Но он был собран, как никто другой, когда дело касалось нашей безопасности. Всегда начеку, всегда готов ко всему. Это… иногда безумно раздражало, — она фыркнула, и на ее губах на миг мелькнула теплая, грустная улыбка. — Но у этого были свои причины. Он был из другого времени. Другого воспитания. Другой эпохи. — Ты сравниваешь их с Тони? — Наташа на секунду отвела взгляд от дороги, скользнув внимательным, аналитическим взглядом по ее профилю. Катерина глубоко вздохнула, ощущая странную пустоту в груди. — Я… помню многое. И к счастью, и к сожалению, я до сих пор не могу понять, что из этого — но я не чувствую ничего к тому прошлому. Пока та часть меня, что отвечает за эти чувства, все еще заблокирована. Последствие моего перемещения. Я знаю, что должна была бы испытывать боль, тоску… но там просто тишина. Пустота. А здесь, сейчас… — она бессознательно прикоснулась пальцами к груди, туда, где под кожей мог бы быть шрам от когтей Логана, — здесь все чувства — живые, острые, настоящие. И от этого еще страшнее. Потому что этот страх — он единственное, что не подводит. Квартира Катерины оказалась полной неожиданностью для Наташи. Она готовилась к стерильному минимализму, к голым стенам и функциональной мебели, как в безопасном доме Щ.И.Т.а — безликому убежищу, а не живому пространству. Но реальность говорила об обратном. Стены пестрели аляпистыми, но яркими картинами, явно купленными на блошиных рынках или подаренными кем-то — пейзажи с неестественно зелеными полями, абстрактные композиции, где мазки краски сливались в хаотичный, но жизнеутверждающий танец. Книжные полки, забитые томами в разнокалиберных переплетах, казалось, вобрали в себя всю историю литературы — от потрепанных советских изданий до глянцевых современных романов и скучных учебников. Этот уютный хаос поразительным образом контрастировал с рабочим местом Катерины в офисе. Кабинет был оазисом перфекционизма: монитор, клавиатура и мышь стояли с почти инженерной точностью, будто выверенные по лазерному уровню. Ни одной лишней бумажки, только строгий органайзер с канцелярией. Даже зарядные устройства были аккуратно свернуты и закреплены. Для каждой кружки на столе имелась специальная подставка, дабы не оставить и намека на кольцо на идеальной столешнице. Но за пределами этого «островка контроля» царила прирученная, домашняя неразбериха. На спинке кресла горой висели наряды, словно Катерина, перебирая варианты, так и не решила, что надеть. Другое кресло было временным пристанищем для нескольких сумок — от элегантной кожаной черной до просторной белой. На кухне, открыв ящик в поисках бокалов, Наташа мельком заметила пестрое сборище кружек и стаканов, втиснутых друг в друга без видимого порядка — смесь дорогого фарфора и замызганных керамических магнитиков из путешествий. «Похоже на подставную квартиру Щ.И.Т.а, в которую вселился настоящий человек», — промелькнуло у Наташи, но вслух она не проронила ни слова, лишь бросила свою спортивную сумку у входа и проследовала за хозяйкой вглубь жилья, с любопытством изучая это странное смешение порядка и душевного беспорядка. — Я все же настаиваю на вине, мы же леди, в конце концов, — с легким хмыканьем заявила Катерина, наклоняясь к нижнему шкафчику и извлекая оттуда два изящных бокала для белого. Со спины донесся тихий, но явный смешок Наташи. — Что? — обернулась Катерина, поймав ее взгляд. — Ничего. Просто «леди» — не самое первое слово, которое приходит на ум, когда я думаю о нас обеих. — Ну, сегодня мы притворимся, — Катерина достала из холодильника бутылку и с профессиональным щелчком открыла ее. — Старк уверял, что это вино — нечто особенное, из какого-то уникального виноградника в Тоскане. Я, честно, не особо разбираюсь в тонкостях, но одно могу сказать точно — на вкус оно божественно. — Звучит многообещающе, — Наташа приняла бокал, ее пальцы нежно обхватили тонкую ножку. Катерина разлила золотистую жидкость, и бокалы встретились с тихим, хрустальным звоном. Первый глоток был прохладным и обжигающе-кисловатым, но следом за ним по телу разлилось приятное, глубокое тепло, расслабляя зажатые мышцы и слегка затуманивая остроту мыслей. — О да, — выдохнула Катерина, ненадолго зажмурившись, позволяя вкусу и ощущениям захватить ее. — Это именно то, что доктор прописал. Точнее, то, что доктор прописывать бы не стал, но что сейчас нужно больше всего. Она прислонилась к кухонной столешнице, глядя на Наташу, которая, откинувшись на спинку стула, покачивала ногой и изучала ее через полупрозрачную стенку бокала, словно пытаясь рассмотреть не только саму Катерину, но и весь мир в этом искаженном стеклянном фильтре. — А какого это — не пьянеть? — спросила Наташа, опуская бокал. Ее голос был ровным, но в нем читалось неподдельное любопытство. — Отстойно, — буркнула Катерина, делая еще один, более долгий глоток. — Представь, что ты хочешь съесть шоколадку, именно ради вкуса шоколада, его глубины, горечи, послевкусия… а тебе в рот кладут странную сладковатую субстанцию. Ты чувствуешь правильную текстуру, сладость, а самого главного — вкуса — нет. Полное ощущение обмана. Тут примерно так же. — Можно сравнить и с сексом, — продолжила Наташа, и в ее зеленых глазах заплясали чертики. Катерина слегка поперхнулась, капля вина скатилась по ее подбородку, что вызвало у Наташи довольную ухмылку. — Когда ты уже на самой грани, тело напряжено, каждая клетка ждет разрядки, но оргазма так и не наступает. Одно сплошное разочарование. — Ну, либо так, — Катерина смахнула каплю тыльной стороной ладони, смущенно ухмыляясь. — Если бы… — она покачала бокалом, наблюдая, как свет играет в золотистой жидкости, создавая блики на столешнице. — Если бы не… все это, — Катерина обвела рукой комнату, — кем бы ты была? Чем бы занималась, если бы ты была обычной женщиной? Наташа задумалась. Вопрос был из разряда тех, что задают на светских вечеринках, и у нее всегда был наготове гладкий, ни к чему не обязывающий ответ: «балериной», «дипломатом». Но сейчас, под теплым, расслабляющим воздействием вина и в этой непривычной, по-домашнему небрежной атмосфере простого женского вечера, старый шаблонный ответ показался фальшивым. Она позволила себе погрузиться в тишину, в реальное размышление. — Возможно, преподавателем гимнастики, — сказала она наконец, и в ее голосе прозвучала нехарактерная, откровенная задумчивость. — Или хореографом. Что-то, где есть абсолютный контроль над телом, его пластика, сила и грация. Где нужно чувствовать не только свой ритм, но и ритм музыки, и ритм тех, кого учишь. Где есть четкие, понятные правила, и их нарушение видно сразу, без всяких двусмысленностей. Чистая, честная дисциплина. — А я, наверное… вернулась бы в школу, — тихо сказала Катерина, ее взгляд стал отрешенным, устремленным в какое-то далекое, теплое прошлое. — Не в большую, шумную. А в маленькую, уютную. Свой кабинет, где пахнет мелом и древесиной. Парты, стоящие перед тобой, и я… я у доски. Объясняющая что-то важное. — Скучаешь по прошлому? По тому, что было до? — мягко уточнила Наташа. — Ностальгирую, — с легким, но грустным хмыканьем ответила Катерина, делая глоток. — Мне нравится моя новая работа, не пойми меня неправильно. Но я… я была рождена, чтобы преподавать. Любой предмет, плевать, хоть историю искусств, хоть физкультуру. Но именно сам процесс, это общение с детьми, эта искра понимания в их глазах, когда они схватывают суть. Я по этому скучаю. По ощущению, что ты растешь сам, растишь их, строишь будущее, а не просто исправляешь ошибки прошлого. — У тебя же не было своих детей? — спросила Наташа, и это был не допрос, а тихий, участливый вопрос подруги. Катерина медленно, утвердительно кивнула, ее пальцы сжали ножку бокала чуть крепче. — Нет. Не было. — Почему? — продолжила Наташа, давая ей пространство либо ответить, либо уйти от темы. — Ну, сначала… я просто не нашла того самого человека. Того, с кем могла бы представить себе эту самую семью, доверить такую хрупкую вещь. А потом… потом на меня навалилась лавина проблем. Главной и единственной задачей стало защищать уже имеющихся подростков, детей в школе Чарльза, всех своих близких, весь этот хрупкий мир, который мы построили, что мою личную, маленькую мечту пришлось просто затолкать в самый дальний и темный ящик. А потом и вовсе забыть, где ключ. Наташа внимательно смотрела на нее. Она видела теперь не просто агента, не объект для слежки, попавший в сложную ситуацию. Она видела женщину. Женщину, которая прожила несколько жизней, и в каждой из них ей приходилось чем-то жертвовать, что-то терять. Которая сейчас, впервые за долгое время, возможно, за всю свою долгую и запутанную жизнь, позволяла кому-то увидеть эти трещины, эту тихую, застарелую боль. — Мне жаль, — тихо, но с непоколебимой твердостью сказала Наташа. — Одно дело — жить, не хотеть и, как следствие, не иметь. Совсем другое — разрешить себе хотеть, отчасти даже иметь… но так и никогда не прочувствовать всю полноту той жизни, о которой мечтал. Не испытать ее от первого до последнего дня. Катерина невесело, с горьковатой иронией усмехнулась. Она подняла свой бокал, и Наташа встретила этот жест своим. — Знаешь, Романофф, — Катерина смотрела на нее поверх хрустального края, и в ее глазах светилась странная смесь печали и благодарности, — а из тебя выходит не такой уж и плохой друг. — Только между нами, — парировала Наташа, но в ее изумрудных глазах вспыхнула та самая, редкая искорка настоящего, неподдельного веселья и тепла. — Не вздумай распространяться. Репутацию мне испортишь.

***

Катерина привычно спускалась по лестнице в мастерскую Тони, уже ощущая вибрацию мощных басов, вырывавшихся из скрытых динамиков. Воздух пахл озоном, горячим металлом и кофе. Этот подвал был сердцем и мозгом особняка Старка, а его ритм в последнее время стал тревожным, навязчивым, почти лихорадочным. Поведение самого Тони начинало вызывать у Катерины тихую, но настойчивую тревогу. Он по-прежнему дни напролет проводил за конструированием костюмов, все больше отстраняясь от дел компании — хотя и раньше он не был образцом исполнительности. И он продолжал вылетать на задания в роли Железного Человека, будто пытаясь доказать что-то самому себе или всему миру. Словно боялся остановиться. — Джарвис, поставь громкость на три, пожалуйста, — скомандовала Катерина, переступая порог мастерской. Ее голос слился с грохочущим гитарным рифом. Музыка послушно стихла до приглушенного гула. Тони, стоя спиной к входу в сфере голографических чертежей, даже не пошевельнулся. Он был поглощен пайкой какого-то микроскопического компонента для перчатки брони. Свет от проекторов отбрасывал на его лицо резкие тени. Катерина медленно, почти неслышно, прошла к его главному рабочему столу, заваленному деталями, схемами и чашками с давно остывшим кофе. Пока он копошился в паре метров от нее, ее взгляд упал на небольшое, но знакомое устройство, лежащее рядом с клавиатурой. Прибор для измерения уровня палладия в крови. Ее сердце сжалось. Она знала. Знала все. Каждый отчет, каждую цифру, что она тайно получала на ее телефон. Но сейчас нужно было сыграть свою роль. Роль ничего не подозревающей подруги, случайно наткнувшейся на странный гаджет. — Что это? — спросила она, намеренно сделав свое выражение лица наивно-любопытным, поднимая устройство в руке. Она старалась, чтобы голос звучал легко, без малейшей дрожи. — А, привет, — Тони обернулся, стянул защитные очки, оставив на переносице красноватый след, и медленно подошел к ней. Его улыбка была бодрой, но не дотягивающей до глаз, в которых читалась усталость. Он наклонился, чтобы привычно коснуться губами ее щеки, и его рука автоматически легла ей на спину, чуть ниже талии, властно и привычно притягивая ее к себе. — Так, мелочи. Не обращай внимания. Не стоит твоего любопытства. — Тони, — она мягко, но настойчиво выкрутилась из его объятий, повернулась к нему лицом и протянула злополучный прибор. Ее пальцы были неподвижны. — Эта штука что-то измеряет. Что именно? Тони цокнул языком, слегка, с театральным возмущением, закатил глаза и почти выхватил устройство из ее рук, быстро засунув его в карман своих замасленных джинс. — Ничего важного. Просто диагностика, я все же не молодею. — Его рука снова потянулась к ней, пытаясь вернуть ее в объятия, восстановить потерянную близость. — Как работа? Не надоела еще Пеппер своим ворчанием? — Ты переводишь тему, — Катерина недовольно сузила глаза, ее губы сжались в тонкую ниточку. Она отступила на шаг и опустилась в его кожаное рабочее кресло, чувствуя себя немного более защищенной за этим барьером. — И ты наверняка в курсе, что как только ты меня касаешься, я чувствую твои проблемы со здоровьем. Все твои системы, как на ладони. Ты не можешь это скрыть. — Нет, не в курсе, если честно, — он снова закатил глаза, на этот раз с подчеркнутой несерьезностью, и потянулся к столу, где стоял стакан с мутной зеленой жижей. Он сделал большой глоток, и его лицо на мгновение исказила гримаса отвращения. — Ладно, ладно. Палладий. Тот самый, что питает дуговой реактор в моей груди, потихоньку просачивается в кровоток. Небольшая интоксикация. Ничего смертельного, я уже работаю над решением. — Сколько? — ее голос стал тише, но тверже. Она закинула ногу на ногу, уперлась локтем в подлокотник кресла и подперла подбородок, не сводя с него пристального взгляда. Ее поза была позой следователя, а не возлюбленной. — Всего-то пять процентов, — он отмахнулся, делая вид, что изучает голографическую схему. Воздух вокруг него звенел от лжи. «Врун», — беззвучно произнесла Катерина в голове, ясно вспоминая последнее сообщение с цифрой «12%», ярко горевшей на экране ее телефона. — Это мелочи, ведьма. Не забивай себе голову. — Подойди сюда, — приказала она мягко, но не оставляя пространства для неповиновения. Тони вздохнул, как мальчишка, пойманный на шалости, но послушно сделал несколько шагов, остановившись прямо перед ее ногами. Катерина медленно подняла ладонь и приложила ее к его груди, прямо над светящимся кругом реактора. Через мгновение по ее собственному телу волной прокатилась легкая, но отчетливая слабость, подступила тошнота, горький привкус металла на языке. Это был его яд. Его медленное самоубийство. — Измерь сейчас, — тихо сказала она, убирая руку. Ее лицо было бледным. Тони, пораженный, смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Затем, почти на автомате, он достал устройство из кармана и прислонил подушечку большого пальца к датчику. Прибор пискнул. Он взглянул на дисплей, и его уверенность разбилась вдребезги. — Ноль… — прошептал он, не в силах оторвать глаз от цифр. — Я не смогу делать это вечно, Тони, — она устало поднялась с кресла, ее тело вдруг показалось ей очень тяжелым. — Это не решение. Так что найди настоящий ответ. Пожалуйста. Она повернулась и пошла к выходу из мастерской, ее силуэт растворялся в полумраке. На пороге она остановилась, не оборачиваясь. — Я в душ. Присоединишься? — ее голос снова стал обычным, теплым, с легкой, уставшей улыбкой. Тони стоял на том же месте, все еще глядя на прибор с нулевыми показателями. Он медленно покачал головой, и на его губах появилась та самая, неподдельная, немного разбитая ухмылка. — Застрели меня из моих же репульсоров, женщина, если когда-нибудь в этой жизни я скажу «нет» на этот вопрос.