Сколько нужно ночей, чтобы...

Отель спал. Никто не бегал, не причитал, не кричал и, что особенно приятно, не пел — все спали. Хаск снова сидел у бара. Торшер не гасил. Сидеть было неудобно, и дело не в неудобных барных стульях — проведённая сидя ночь весь день давала себе знать ломотой в спине и крыльях. Что-то он постарел… Глаза слипались, время от время мысли проваливались куда-то глубоко-глубоко, но Хаск с усилием выныривал обратно, один раз успел ровно до того, как упасть со стула. Но уходить было боязно. Всё-таки, непонятно, что может придумать ёбаный Валентино. Хаск чувствовал личную ответственность за Энджела: всё-таки, это он провернул штуку с выходным. А если это вскроется? Эх, а ведь он мог бы задушить Валентино голыми руками… Тихонько скрипнула дверь. Сонливость разом ушла, оставив неприкрытую тянущую боль в мышцах. — Давай чего покрепче, — сказал Энджел, плюхнувшись на стул. Выглядел он так себе. Когда мудила-босс успокоится? Когда убьёт его? — «Как дела» не спрашивать? — Не спрашивай. Энджел опрокинул в себя несколько шотов и вытянул руки на столешнице. Хаск внимательно на него смотрел, и поэтому заметил, как Энджел покосился на него и сразу же потупил взгляд. — Знаешь, — пробормотал Энджел, — кажется, тут холодно. — Да-а-а-а, — неубедительно протянул Хаск, — прохладно. Я бы погрел кости. — Ага, типа того… — буркнул Энджел. Он… смутился? Какая-то глупость. Главная порно-звезда и — смутился. Наклоняться к дровам было неудобно. Хаск пытался поскорее закончить со спичками, но пальцы не слушались, и он провозился позорно долго. Они уселись на диване, между ними — бесконечная пропасть в несколько сантиметров. Хаск почувствовал, как крылья тут же затекли. Сейчас бы в кровать… На самом деле сегодняшний день прошёл хорошо. У Хаска было приподнятое настроение (не хорошее, нет, просто приподнятее обычного). Боль старался не замечать. Во-первых, чтобы не чувствовать. Во-вторых, потому что больно было из-за того, что он спал сидя, из-за того, что Энджел… У которого поразительно нежный мех… Вот бы такой плед. Дыхание Энджела замедлялось. В какой-то момент его голова легла на плечо Хаска. Это ж надо так уработаться… Посидев ещё немного и убедившись, что дыхание Энджела не меняется, Хаск аккуратно взял его на руки, поддерживая голову. Такой длинный, а — лёгкий! Мизинцем бы раздавил. И как он приходит весь целый? С другой стороны, слава дьяволу, что не поломанный. Оставаться на неудобном диване Хаск не намерен. Бросать Энджела — тоже (поэтому он уже на руках). Подумалось было о комнате Энджела, но… Во-первых, ключей у него нет, а лазить по чужим карманам неприлично. Личные границы, хуё-моё и всё остальное, чему учила Чарли. Во-вторых… не хотелось видеть, что может находится в комнате. Хаск, конечно, прожжённый жизнью, повидал всякого, но… от греха подальше. Так что Хаск с Энджелом на руках отправился прямиком к себе в комнату. Удивительно, что Энджел не проснулся ни когда Хаск нес его через лестницу, ни когда укладывал на кровать, ни когда укрывал одеялом и даже когда Хаск споткнулся и нечаянно чертыхнулся. «Устал», — с жалостью подумал Хаск. Постелил себе на полу, укладываясь, расправил, как мог, крылья, и уснул. По ощущениям прошла всего пара секунд. — …аск? Хаск? Его зовут? Или ему снится? — Хаск? Хаск перевернулся на спину, протяжно зевнул и, ещё не до конца проснувшись, привстал на локтях. В полной темноте невозможно было разглядеть детали, только одинокую тонкую фигуру, сидящую на кровати. — Не спится? — сипло спросил Хаск. — Что я здесь делаю? — Ты уснул, и я отнес тебя на кровать, чтобы было удобнее… Если не нравится, могу отнести обратно, — пробурчал Хаск. Фигура на кровати зашевелилась, перебирая вытянутыми конечностями, но Хаск не двигался. Фигура приближалась, Хаск уже видел точки веснушек на щеках, и вдруг почувствовал его губы на своих губах. В нос ударил резкий запах духов (цветочных?). Чужой язык сначала робко облизнул губы, после — нагло проник в рот. Хаска обволакивал шёлк: шёлковые губы, шёлковые руки, и ещё одни руки. Привкус мокрого и солёного. И приятная сладкая истома внизу. Прикосновения обжигают, длинные пальцы перебирают кости рёбер, сжимают до боли, ложатся на живот, а потом — на бёдра, заставляя позорно двинуться вперёд. Звякнула пряжка ремня… Хаск с усилием отстранился, положил руку на шёлковую грудь и мягко оттолкнул. Почти сразу всё исчезло, на влажных губах остался неприятный холодок. Поднявшаяся дыбом шерсть опустилась обратно. Энджел стоял в дверном проёме и одной парой рук вытирал лицо, а второй обхватил себя за плечи. Тонкий и хрупкий, как сухая ветка. Казалось, он хотел что-то сказать. Энджел молча исчез за дверью.