Хэн-чан

Июль тысяча пятьсот третьего, Калм Белт, Амазон Лили, Дворец Императрицы Пиратов

— Риндо, подай фруктовой воды! Это было первое, что услышала Дофламинго, бесшумно войдя в личные покои капитанессы пиратов Куджа. Просторная, прохладная благодаря недавно поступившим в продажу чудо-вентиляторам, новому изобретению какого-то молодого учёного с Каракури, она была погружена в приятный полумрак, разбавленный лишь парой тонких лучей света, просачивающихся сквозь тяжёлые, искусно вышитые серебром шторы. В нём угадывалась широкая кровать с атласным балдахином и разбросанными шёлковыми подушками с золотистыми кисточками, несколько старинных высоких шкафов с одеждой и книгами и, конечно же, прекрасно знакомая Дофламинго женская фигура, величественно восседающая на пуфе у резного изголовья, — поблёскивали бриллианты в мерно покачивающихся золотых серёжках, тихо звякнули широкие браслеты на тонком запястье, когда рука взметнулась в повелительном жесте, а служанка, тотчас поклонившись, мгновенно покинула комнату, пробормотав, что принесёт всё необходимое как можно скорее. Дофламинго шумно сглотнула, облизнув пересохшие губы, и, стащив кхусса, сделала несколько шагов, прежде чем очутиться рядом с Императрицей, кладя загорелую ладонь на бледное плечо. — Тебя так разморило, что даже не заметила моего появления, Хэн-чан? По чужому телу прошлась лёгкая дрожь, словно Хэнкок действительно не ожидала услышать Дофламинго сейчас, однако голос её прозвучал совершенно спокойно: — Не обольщайся, я прекрасно почувствовала твоё присутствие. Просто… — она откинулась назад, упираясь затылком в деревянный столб, прикрывая глаза и улыбаясь, кажется, совершенно не обращая внимания на то, что из-за этого невинного действия чужая рука соскользнула и теперь узловатые крепкие пальцы касались её разгорячённой кожи чуть ниже шеи. Глаза Дофламинго, скрытые за цветными стёклами, слегка расширились. — Сегодня слишком жарко, — закончила наконец-то Хэнкок; в голосе послышались капризные нотки, и Дофламинго усмехнулась, медленно опустившись рядом и нехотя убрав ладонь. — Поверь, это лучше, чем дожди каждый второй день и вечная промозглая сырость. — Спайдер Майлс хорошей погодкой не балует? — Хэнкок коротко хохотнула и, заметив появившуюся на пороге служанку, велела поставить ей поднос с кувшином и стаканами на низкий столик рядом. — В некотором роде, — хмыкнула Дофламинго, подперев щёку рукой. Должно быть, во всём было виновато сегодняшнее, палящее слишком сильно солнце и удушающий, мутящий сознание влажный воздух, которым она надышалась по дороге сюда, — иначе Дофламинго не могла объяснить, почему капелька пота, так соблазнительно медленно скользящая по тонким ключицам Хэнкок, привлекала её прямо сейчас гораздо больше, чем обсуждение мерзкого климата северо-восточных островов и даже официальной причины, по которой она сюда, собственно, и прилетела, — вопрос о необходимых формальностях для становления шичибукаем в случае получения соответствующего письма. — Знаешь, я, — спустя, кажется, целую вечность она смогла выдавить из себя нужные слова, пусть и хрипела так, словно надышалась пыльного воздуха среди дюн Сандоры — спасибо Крокодайлу за приятные воспоминания, — ведь хотела спросить тебя насчёт акта о назначении на пост и шестом подпункте в договоре о соглашении на сотрудничество между… Дофламинго хотела сказать «Мировым правительством, дозорными и пиратом», но Хэнкок, изящно поднявшаяся со своего места, плавно качнув бёдрами, по которым скользнула шёлковая фиолетовая ткань изысканного летнего платья, не дала этого сделать, выбив таким действием последний воздух из лёгких: приблизилась, протянула свою восхитительную руку, острожно касаясь прохладными пальцами лба Дофламинго, обеспокоенно хмурясь. — Ох, Доффи, ты же просто горишь, — она отстранилась, едва не вызвав разочарованный стон, уже зародившийся во вздымающейся чаще, чем следовало бы, груди, и, взяв кувшин вместе со стаканом, любезно протянула их Дофламинго. — Уж не знаю, от жары ли это, или ты простудилась, не дай богиня, но в любом случае освежиться стоит. Она улыбнулась — немного устало, даже мягко, — сев обратно на пуф, а Дофламинго молча уставилась на запотевший кувшин с изогнутой хрустальной ручкой в виде змеи с выгравированными чешуйками, по которому стекала такая же блядская капелька, что и по коже Императрицы пару минут назад. Одёрнув прилипшую к телу гавайскую рубашку, она перевела взгляд на безмятежную и расслабленную, закинувшую ногу на ногу Хэнкок и ощутила вспыхнувшую внутри внезапную злость. Она Донкихот Дофламинго! Капитанесса пиратской команды, без пяти минут шичибукай и одна из самых влиятельных брокеров подпольного мира, в котором — Дофламинго не сомневалась — ей вскоре предстояло стать лучшей. Она пережила изгнание из Мари Джоа, смерть матери, побег брата после всего, что Дофламинго сделала для него, голод, нищету, издевательства, сознательно отказалась от слишком сильных привязанностей и близкого во всех смыслах контакта с людьми, зная, чем это чревато, а теперь совершенно бессовестно глазела на Императрицу Пиратов, Хэн-чан, которую знала уже лет десять, считая почти подругой, и разве что слюной не исходила от острого желания попробовать на вкус её шею, пробежаться пальцами по гладкой коже на ногах, облизать каждый пальчик — и не только. Честно говоря, Дофламинго понятия не имела, почему до сих пор не превратилась в камень. Может, всё дело в очках, начисто скрывающих жадный и жаждущий взгляд? Или особой королевской воле?.. В любом случае она справедливо считала, что лучше бы фрукт Хэнкок сработал на ней нормально. «Это было бы отрезвляюще», — мрачно размышляла Дофламинго, неторопливо потягивая фруктовую воду и стараясь не пялиться слишком откровенно, заставляя себя рассматривать комод из тёмного дерева, украшенный тончайшими металлическими накладками и витиеватой резьбой, высокое изголовье, усеянное жемчужинами и драгоценными камнями, переливающимися в свете редких лучей, поблёскивающую золотую окантовку высокого, упирающегося в потолок зеркала… — Может, мне приказать принести холодных закусок? — голос Хэнкок был тягучим и сладким словно мёд, и Дофламинго подавила в себе порыв плюнуть на репутацию и возможные последствия, бесцеремонно набросившись на неё. Трудно было сказать, действительно ли дело лишь в проклятом июльском калмбелтском зное, или к этому добавлялись полутёмные роскошные покои, более открытое, чем обычно, платье Хэнкок вкупе с её чрезмерной разнеженностью, но дышала Дофламинго редко и тяжело, едва не кусая губы от переполняющего изнури странного чувства и вместе с этим внутренне поражаясь самой себе — чёрт возьми, когда она в последний раз так быстро и легко заводилась? Конечно же, это была Императрица Пиратов, по которой сходили с ума абсолютно все, ну, почти все, однако раньше такого помутнения сознания у Дофламинго точно не случалось. «Или ты просто хочешь в это верить», — тут же отозвался противный внутренний голос, и Дофламинго тяжко вздохнула. У Хэн-чан были идеальная фигура, прекрасные, тонкие черты лица, длинные стройные ноги и самые изящные из виденных Дофламинго, красивые руки — пожалуй, даже слишком красивые. И, наверное, именно из-за них, как впоследствии Дофламинго будет убеждать себя, она и не смогла сдержаться — рвано выдохнула, несколько раз сжав и разжав кулаки, и уже через секунду очутилась рядом с Хэнкок, осторожно прижимая её к мягкому пуфу и касаясь слегка приоткрывшихся то ли от удивления, то ли от возмущения губ. Дофламинго не была слишком напористой, так что у Хэнкок определённо хватало сил, чтобы оттолкнуть её, но вместо этого та, лишь первые несколько секунд не двигаясь и даже не дыша, довольно усмехнулась, притянув к себе Дофламинго ближе за плечи и закинув ногу, уперевшись пяткой в загорелую спину. — Хэнкок… — томный выдох сорвался с обжигающих, чуть потрескавшихся от морского ветра губ, прежде чем Дофламинго жадно скользнула рукой по чужой бледной икре, сжимая чувствительную кожу и наслаждаясь дрожью, прошившей тело Императрицы. — Твои служанки могут войти, — гибкие сильные пальцы опустились ниже, ощутимо надавливая и неторопливо поглаживая между бёдер, заставляя обычно слегка надменную или как минимум царственную Хэнкок резко дёрнуться в рефлекторной попытке свести ноги вместе, закусывая губу и давя жалобный всхлип. — Не боишься, что они увидят, какая бесстыдница их госпожа? — Дофламинго привычно засмеялась, а Хэнкок тихо шикнула, схватив её за ворот рубашки и грубовато притянув ближе, шипя: — Ты не лучше, Донкихот. — А я и не скрываю, — Дофламинго осклабилась, Хэнкок раздражённо цыкнула, а затем неожиданно нежно провела указательным пальцем по щеке визави, осторожно поглаживая. На несколько секунд Дофламинго даже растерялась от такого простого, но очень интимного жеста и прикрыла глаза. — Можно? — Хэнкок коснулась дужек очков, чуть потянув, однако не смея идти до конца без разрешения. — Тебе — да, — помедлив несколько секунд, всё же ответила Дофламинго, едва слышно судорожно выдохнув и сжав другой рукой пуф, сминая ткань до побеления костяшек. Императрица хрипловато усмехнулась, очки в мгновение ока были сняты и отложены на кровать позади, а Дофламинго машинально зажмурилась, мелко затрясшись, когда Хэнкок почти невесомо коснулась глубокого шрама, рассекающего левый глаз. — Открой, — шёпотом попросила она, касаясь поочерёдно губами обоих век, а затем и сжатых в тонкую полоску губ, — пожалуйста. Около минуты Дофламинго не отвечала — Хэнкок обеспокоенно заёрзала под ней, уже начиная взволнованно думать, что зашла слишком далеко, как светлые ресницы дрогнули, а через мгновение Дофламинго уже смотрела на неё: слегка напряжённо, со скрытой надеждой и… давяще — таков был взгляд тех, кто обладал воистину сильной королевской волей. — Ты прекрасна, — Хэнкок взяла её лицо в ладони, улыбаясь тепло и уверенно — чтобы у Дофламинго ни на секунду не возникало сомнений, что это действительно так. Один глаз, наполненный алым, отражал весь гнев, который она когда-либо испытывала к миру, а другой, голубой справа, — потерю, старательно спрятанную глубоко в душе детскую невинность. Хэнкок знала, почему они отличаются: те злые люди удерживали Дофламинго, обжигая ей лицо и глаза, пока она защищала брата, — и оттого испытывала ещё больший трепет, когда та смотрела на неё без очков. Это была смесь из печали, сожаления и нежности, а также странного восторга — кроме матери, Верго, брата и самой Хэнкок Дофламинго никому не позволяла видеть себя такой. Из груди вырвался рваный выдох. — Иди сюда, — Хэнкок дразняще провела языком по чужим губам, после чего откинулась на пуф, а Дофламинго наконец-то усмехнулась, немного расслабляясь и ни в коем случае не собираясь отказываться от приглашения — прижав Хэнкок всем телом, уже не давая возможности легко вырваться, она вновь ощутимо погладила её между ног, заставляя тихо охнуть, и без промедления скользнула широким языком в приоткрывшийся рот, накрывая покрасневшие губы своими. Хэнкок была податливой и горячей: царапнув ногтями её спину, она глухо застонала в поцелуй, невольно дёргаясь от, должно быть, непривычных ощущений — слишком много, слишком ярко, слишком стремительно. Дофламинго чувствовала, как стекает слюна по покрывающимся пятнами щекам Императрицы, как она захлёбывается, едва успевая хватать воздух, но всё равно подаётся навстречу, жмётся ближе, пытаясь потереться успевшими затвердеть сосками о практически полностью обнажённую из-за сползшей вниз рубашки грудь. — Тебе придётся быть хорошей девочкой и вести себя потише, — нехотя оторвавшись от Хэнкок, сбивчиво прошептала Дофламинго ей на ухо, торопливо и немного неловко стягивая шёлковое платье, однако Императрица никогда не была и вовсе не собиралась становиться такой — сдёрнув с Дофламинго всю одежду за исключением белья, не обращая внимания на отлетевшие в сторону пуговицы и злобное шиканье сверху, она выгнулась в спине, опираясь руками на пуф и с протяжным стоном прикусывая сквозь тонкую ткань бюстгальтера нежную кожу рядом с ареолом. — Блядь! — от неожиданности и прошившего тело будто молния удовольствия Дофламинго едва не потеряла равновесие и, вновь грязно выругавшись себе под нос, парой движений пальцев крепко связала тонкие запястья, фиксируя их у изголовья и шумно сглатывая, ненадолго застывая, — в её нитях изящные руки Хэнкок смотрелись ещё более восхитительно, были почти произведением искусства. — Эй, Доффи, — моргнув несколько раз, она тряхнула головой и посмотрела на подозрительно широко улыбающуюся Хэнкок, — тебе так нравятся мои руки? — с искусанных губ сорвался слегка сиплый смех, и её грудь слегка качнулась. Дофламинго почувствовала, как почти мгновенно пересохло в горле. — Сказала бы раньше, я бы… — Что бы ты? — Дофламинго, всегда будучи охочей до подробностей, прижалась теснее, то и дело облизываясь и едва не клацая зубами от нетерпения. — Ох, ну даже не знаю, может, разрешила бы тебе целовать моё запястье каждый раз при встрече? — она немного пакостливо улыбнулась и, чуть опустив ресницы, нараспев продолжила: — Донкихот Дофламинго, целующая руки Императрице Пиратов Боа Хэнкок… Какие чудесные заголовки статей были бы у… Мх! Широко распахнув глаза, Хэнкок отчаянно попыталась вырваться, правда, сама не понимая, куда именно, — Дофламинго, явно не имеющая ни чувства стыда, ни такта, не стала дослушивать её дразнящие ответы, вобрав в рот и теперь лаская языком чувствительные подушечки пальцев, в то же время забравшись рукой под уже успевшую слегка намокнуть ткань: нити, обычно режущие всех неугодных на мелкие кусочки, осторожно раздвинули половые губы, скользнули внутрь, нежно касаясь входа во влагалище, но не проникая дальше, оглаживая вульварное кольцо, — а стоило Дофламинго чуть изменить движения, направляя их к клитору, как Хэнкок вновь дёрнулась, всхлипывая, поджимая пальцы на ногах и остервенело сдирая сухую кожицу с губ. — Дофф… Ах! — обвившиеся вокруг налившейся кровью головки и аккуратно сжавшие её нити не позволили ей закончить, вызывая новый молящий о большем стон — Дофламинго было очень интересно, как Хэнкок будет смотреть в лицо своим помощницам, которые вполне могли стоять под дверью, краснея от стыда, но всё же не покидая своего поста в ожидании приказов госпожи. Впрочем, сейчас та вряд ли могла бы сказать им что-то вразумительное: дышащая рвано и часто, пылающая от возбуждения и лёгкого смущения, она подавилась воздухом, стоило Дофламинго выпустить из жаркого плена её пальцы и убрать нити, а затем, предвкушающе улыбнувшись, начать спускаться от шеи, покрывая нежную кожу быстрыми поцелуями-мазками. Дойдя же практически до самого низа, она коротко лизнула напрягшийся живот, после чего, метнув быстрый взгляд на Хэнкок, принялась медленно-медленно, желая слегка помучить то и дело ёрзающую и вздыхающую от нетерпения Императрицу, стягивать трусики, едва не порвав тонкое кружево зубами. Дофламинго было жарко, безумно жарко, собственное тело уже настойчиво требовало прикосновений, однако она приказала себе потерпеть ещё немного — не хотелось заканчивать слишком рано, пока внутри всё сладко скручивалось от одной лишь мысли о том, каково это — прикоснуться к Хэн-чан языком там. — Доффи… — с трудом выдавила та из себя, стискивая пальцами нити и вновь пытаясь свести ноги вместе, — ты же не собираешься… Это ведь слишком… Завершить Дофламинго ей не дала — возможно, она хотела сказать «грязно», а может, что-то ещё — это было неважно, потому что кончик языка уже быстро прошёлся по истекающему смазкой влагалищу, вынуждая Хэнкок вскрикнуть, машинально сжимаясь и зажмуриваясь. — Дофламинго, нет, стой, это… Ох, боже! — новый, звучащий как самая лучшая музыка для ушей Дофламинго стон, который Императрица не смогла бы подавить при всём желании, разрезал потяжелевший воздух в комнате, когда Дофламиго полностью накрыла губами вульву, толкаясь языком глубже, нежно касаясь уретры и надавливая самым кончиком на клитор, старательно вылизывая, едва удерживая себя от того, чтобы пустить в ход зубы, и не давая Хэнкок ни шанса отстраниться — только беспомощно всхлипывать, безуспешно сдерживая жалобные, просящие стоны в попытках сохранить трещащую по швам маску величественной Императрицы, и пытаться вскидывать бёдра, прося о большем. К своему пределу Хэнкок подошла быстро: спустя несколько минут распахнув рот в беззвучном крике, она содрогнулась всем телом, изливаясь в жаркий рот, а Дофламинго хватило лишь пары грубых движений, чтобы кончить вслед за ней, зажмуриваясь до пляшущих цветных пятен перед глазами, а затем бессильно упасть на расхристанное тело Хэнкок, слыша оглушительный звон в ушах и собственное хриплое дыхание, кажущееся сейчас далёким-далёким. …Очнулась она спустя спустя четверть часа от того, что тонкие пальцы осторожно перебирали её растрепавшиеся светлые волосы, и подняла голову, щурясь: крайне довольная и явно удовлетворённая во всех смыслах Хэнкок ласково поглаживала её по голове, смотря хитро, но умиротворённо, — Дофламинго медленно выдохнула и подтянулась на руках выше, устраивая голову на чужой груди. Она собиралась ненадолго вздремнуть, после чего, вероятно, им обеим пришлось бы оторваться друг от друга, вернуться к делам и, возможно, даже забыть о произошедшем, однако ласкающие её пальцы внезапно остановились, а голос Хэнкок, звучащий так, будто Императрица отчаянно силилась скрыть волнение, заставил встрепенуться: — Ты… могла бы остаться на пару дней. Обсудили бы твоё назначение, ну, и другие дела, если… если ты, — Хэнкок запнулась, отчего-то не решаясь сказать последнее слово, опустив голову, а Дофламинго, внезапно чувствуя странное облегчение, приблизилась к её лицу почти вплотную, улыбаясь непривычно и слишком довольно, и, прежде чем коснуться алеющих губ, тихо, но уверено произнесла: — Хочу.