Shattered Fate

      Трэвис не может не любоваться увиденным, не ощущая каждый раз взрыв сверхновой в груди… Видит эти длинные голубые волосы, более не заплетённые в хвостики; спрятанное за жутковатой маской, — не за протезом, — лицо; странные татуировки, змеями обвившие руки от запястий до крепких оголённых плеч; украшенные кисти рук перчатками без пальцев, разнообразными браслетами, и выкрашенными чёрным лаком ногтями; торс, что прикрывала чёрная майка с узким воротом и странным, витиеватым логотипом группы на груди, состоящим из плохо разборчивых букв; цепи, висящие на шипастом поясе излюбленных красных джинс; уже заношенные в край, и обрисованные «авторскими рисунками» голубые кеды; и он ощущает, как мир рушится вновь… Словно он вернулся в школьные годы; словно грудную клетку в очередной раз решило сломать быстро бьющееся от волнения сердце.       Впервые за прошедшие десять лет Трэвис увидел его случайно, даже на секунду засомневался, что это он; что он вернулся в Нокфелл. Сомнения развеяли ремешки от протеза на затылке… Он шёл мимо новой церкви, в которой с недавних пор работает Фелпс, в сторону апартаментов Эддисона, держа в руках небольшую сумку, и привлекая внимание немногочисленных прохожих чехлом от гитары за спиной. Тогда впервые задёргалось веко, перехватило дыхание, и задрожали колени. Трэвис упёрся спиной в кирпичную стену, провёл по лицу ладонью, сделал глубокий вдох, и на выдохе беззвучно, лишь губами выдал одно лаконичное, исчерпывающее «блять». Может, ругаться в божьем доме и нельзя, но Трэвис на этого Бога и его дом плевал с соседнего здания, а именно — высокой колокольни. Он в этой тусовке по вине «сильного и влиятельного» отца, коего не смел ослушаться в детстве. А сейчас он, как бы, может, да ослушаться уже некого.       Кеннет Фелпс был убит несколько лет назад. Трэвису сказали, что это несчастный случай, — он не поверил. И был более чем уверен, что его отца убили намеренно, но не смел говорить подобное вслух, потому и не лез в это, признав, что «видимо, так оно и есть». Наживать себе врагов в маленьком городке было себе дороже, особенно когда единственное, чего хотелось — это свалить отсюда. К его же сожалению, платили не то чтобы много, а в одиночку уехать не пойми куда без гроша в кармане — идея отстой, если учесть и то, что Трэвис ничего не умеет, кроме как быть посредственным и неискренним священником. Всё свободное время юный Фелпс проводил либо дома за учёбой и уборкой, либо в церкви, помогая отцу. Зачастую, той же уборкой, чтоб её… У него не было времени научиться рисовать, играть на музыкальных инструментах, он не изучал другие языки, да даже на велике едва умеет кататься!.. И то не благодаря отцу.       Все его мечты и надежды разбивались в пух и прах, стоило только задуматься над реализацией. Кто он, если не священник в церквушке на отшибе мелкого города? Муж? Нет. Отец? Нет. Сын? Да тоже уже нет. А кто он, кроме очевидного «человек»? Для общества он — пустое место, и исчезни Трэвис, как быстренько найдут замену. Может, он хотя бы друг? Чей-то возлюбленный? Хоть кому-то здесь нужен?.. Тоже нет… Не будь он воспитанником Кеннета Фелпса, что мощными ударами втолковывал истину «плачут только слабаки» — сейчас бы пустил скупую слезу, вмещающую в себя все горести и боль, накопившиеся за жизнь. Он не утрирует, когда думает, что счастья за все двадцать восемь лет существования было очень мало. Фелпс едва ли помнит мать, что пропала в раннем детстве, и чёрт его знает — жива или нет; сбежала или погибла. Друзей у него никогда не было, максимум знакомые, с которыми тонкая связь быстро обрывалась. И был один мальчик, что так сильно нравился Трэвису во времена школы…       Настолько сильно, что аж до кровавой слюны. Отец чётко и ярко объяснял, почему любить другого мальчика чревато последствиями: синяки, разбитые губы и бровь, вывихи, сотрясение мозга… Было больно. Жутко больно… Это всё из-за него… Из-за чувств к нему меня заставляли страдать!.. Почему у него всё прекрасно, есть друзья, любящий отец, хобби, и хорошие оценки от желания учиться, а у меня очередной синяк?! — думал тогда Трэвис, пытаясь вылить свой гнев на этого мальчика. Сам мальчик был не при чём, и не заслуживал такого отношения. И хоть Фелпс понимал это, всё равно делал ему больно. Лучше от этого не становилось от слова «совсем», может, даже хуже, от осознания, что тот, кто всегда проявлял к тебе доброту, получал взамен лишь обзывательства, подножки, и хмурые взгляды… К счастью для всех, конфликт завершился не так уж плохо: однажды тот мальчик подловил его спрятавшегося в туалете, смог нормально поговорить и выяснить отношения. Потом даже немного разговаривали на переменах, хоть и тем для беседы было мало.       Хорошее, да ещё и в жизни Трэвиса, не может длиться долго, и в итоге, по окончанию школы, Кеннет полностью запряг сына работать в церкви. Служба начиналась незадолго до восхода солнца, и заканчивалась поздним вечером. По началу это была небольшая помощь на «должности» послушника, или уборка, ничего сверх нормы. Но от ощущения, что он прожигает свою юность здесь… Было крайне паршиво на душе. Находясь на улице по разным причинам, Трэвис изредка видел того самого мальчика, проходящего мимо, и наслаждающегося прогулкой с друзьями, пока сам Фелпс работал не покладая рук. Считал ли он, что это несправедливо? Да. Мог ли повлиять? Нет. Завидовал ли он этому мальчику? Боже, нет, конечно… А вот его друзьям, что беззаботно шли с ним рука об руку, даже не представляя, какое на их голову свалилось счастье и благословение?.. Да. Абсолютно и бесповоротно — да. Но вслух он об этом не сказал тогда, и не скажет сейчас.       Так прошли два долгих года, — за тяжёлой работой, что ментально убивала в нём человека, личность; он ощутил себя тем мальчишкой со школы, ведь тоже стал скрываться за «маской», что начала прирастать к лицу. Становиться его лицом… А спустя ещё несколько месяцев, надежда вновь увидеть того мальчика, что уже достаточно вырос, чтобы называть его парнем, быстро угасла. Была холодная, дождливая осень; Трэвис в не особо помогавшем дождевике убирал листья, и чёрт его за ногу дёрнул поднять голову, дабы убрать налипшую на лоб чёлку. Он увидел того самого парня, что шёл мимо, но будто почувствовал на себе прожигающий взгляд, и повернулся, встречаясь с ним глазами. Это не продлилось долго: парень с сумками в руках и чехлом с гитарой за спиной пошёл дальше, в противоположную от апартаментов Эддисона сторону. Это был последний раз, когда Трэвис видел его; когда ждал его… И Трэвис всё ещё помнит, как отец мощными ударами объяснял, что плачут только слабаки. А он ведь не слабак: вода на его лице — не слёзы, а так, капли дождя. На контрасте с холодной кожей горячие горькие капли дождя…

***

      Во второй раз за последний месяц Фелпс увидел его в парке, мимо которого шёл домой. Тот мирно сидел на скамейке, закинув локти на спинку, и, судя по всему, следил за девчушкой, что играла с другими детьми. Вскоре она подбежала к голубоволосому парню, поднося какие-то игрушки; он поднял татуированную руку в перчатке над её головой, и потрепал по серым волосам, от чего на лице девочки расцвела яркая улыбка. Резко поднявшись со скамьи, тот схватил девчушку под мышки, пару раз подкинул, — благо на ней были бриджи, а не юбка, — и на третий раз перевернул в воздухе, усаживая себе на плечи. Крепко держа её за ноги, парень небыстро побежал вперёд, а звонко хихикающая девочка раскинула руки в стороны, имитируя крылья самолёта, и они устремились в другой конец парка. Следовать за ними, чтобы в чём-то там для себя убедиться — глупо, так он считал. Да и через парк до дома Трэвиса идти дольше, ведь пришлось бы сделать крюк… Так что… Нет. Не в этот раз.       В общем, оправдаться, почему он не решился идти туда сейчас, — хотя бы для себя же самого, — вроде получилось. Но лишь спустя минуту, которая понадобилась ещё и для осознания, что он застыл на месте с глупой улыбкой, стоило этим двоим скрыться из поля зрения. Оказалось очень непривычно чувствовать, как без его ведома растягиваются уголки губ… Вроде бы такое простое действие, но забытое многие годы назад. Он не вспомнит, сколько лет не ощущал подобного трепета, будто внутренности решили организовать внеплановую перестановку, ведь на работе всегда вынужденно улыбался прихожанам церкви. Кажется, к горлу подступила тошнота от едкого волнения… Широко открыв глаза, и прикрыв рот рукой, Трэвис делал неспешные «вдох-выдох» носом, пока не отпустило. И неважно, что в таком состоянии он простоял несколько минут к ряду! Вскоре всё равно направился домой, хоть и на негнущихся ногах.       В третий значимый раз, буквально неделей ранее, Фелпс вживую его не видел, но невольно подслушал недовольных подростков, пришедших на воскресную мессу с родителями. Те говорили о том, с чем Трэвис как бы и сам согласен: «тут отстойно», «скучно», «хочу домой», и «быстрее бы концерт SF», — кроме последнего, потому что без понятия, что это ещё за концерт, и кто такие эти ваши «SF». Он уже отвык интересоваться чем-либо, но знакомые инициалы и недавний приезд одного молодого человека с голубыми волосами вынудили его стоять за колонной и без зазрения совести подслушивать, внимая каждому слову. Так за пару минут было выведано, где находится место, во сколько концерт, и что первый из двух будет проведён уже завтра поздно вечером. Ну, оно и к лучшему, ведь в случае чего не придётся пропускать работу.       «Как будто я собирался туда идти!» — внутренне конфликтовал с собой Трэвис, словно упёртый баран игнорируя и полученную информацию, и проходящий, как выяснилось, недалеко от дома концерт следующим вечером. Оставшиеся часы до окончания службы прошли не без душевных терзаний. Он, может, и узнал всё необходимое, но явно не собирался прямо сейчас срываться с места в карьер, и бежать-покупать билет ценой в половину месячной зарплаты! Ему это не так уж нужно. Справлялся раньше — справится и сейчас. Да и что изменит этот дурацкий концерт? Он резко станет интересным собеседником? Или, может, новыми положительными качествами обзаведётся? Ох, точно, наверняка ещё и свалить из этой дыры сможет! Ага, как же! Бессмыслица. Просто глупость. Самая нелепая, наивная и тупая мысль! Трэвис даже не надеется на такой исход, потому что для его жизни это была бы чересчур белая полоса, и, дай Бог, чтоб она не ослепила по итогу привыкшие ко тьме глаза.       На следующий день, казалось, ничего не поменялось, но другие служители и послушники стали чаще обычного интересоваться его самочувствием, и предлагать передохнуть. Глядя в зеркало, он не видел никаких изменений, но, видимо, проработавшие с ним плечо к плечу люди за столько лет просто выучили его поведение, что даже чуть больше, чем обычно нахмуренные брови означали «плохое предзнаменование» или «конец света». Весь рабочий день прошёл словно на иголках… Ночью же он пытался уснуть, но стоило только закрыть тяжёлые веки, как перед глазами мелькали яркие картинки; подкинутые воображением ситуации, — что могло бы произойти, и что точно не произойдёт, если он будет сидеть сложа руки. Челюсти сильно сжаты, сердце покалывает от разрывающих душу противоречивых желаний и чувств. Страшно, что это, возможно, последний шанс увидеть его, а Фелпс тут, сидит в два часа ночи на кровати со смятыми простынями, с дрожащим в руке стаканом воды, и злится на себя ни за что, и за всё сразу!.. Злится, что испытывает такой сильный страх в принципе! Но ему правда страшно, что это, возможно, последний шанс самостоятельно изменить свою жизнь… Раз и навсегда.       Приросшая к лицу маска спокойствия и «истинной добродетели» давно пустила корни, и заменила собой обычно нервного и вспыльчивого Трэвиса. Сейчас же она явно и быстро давала сбой за сбоем, трескалась, и постепенно отлетала мелкими осколками в окружающих. Теперь и сам Фелпс замечал внутренние изменения, что очень явно отражались на внешних. Из-за непривычно хмурого, резкого и грубого отношения к прихожанам, отца Трэвиса даже пытались выгнать на «пару выходных». Естественно, ловко оперируя правильными, мягкими словами, что незнающий, как работает эта система, мог бы подумать, что ему за его праведную службу дают оплачиваемый отпуск. В месте, где максимум, что можно заслужить — это бесплатная панихида! Вот твой отпуск, отдыхай! Спасибо, не надо, — сказал Трэвис улыбаясь, стал собирать разбитую в дребезги маску, и не без царапин и крови вновь натянул на лицо. Ему поверили, вроде бы, но это уже было неважно. Всё, что ему было нужно — это!..       «Нет, нет, нет!.. Это мне не нужно!» — и снова конфликт… Уже не первый и, видимо, не последний. Нравится ж тебе спорить с собой, а, Трэвис? «Не нравится мне с собой спорить, прочь из моей головы!» — не выгоняй своё здравомыслие и логику на мороз, дружище, тебе нужен взгляд на ситуацию со стороны, потому что сам не справляешься, признать не хочешь, а попросить помощи боишься. Ты знаешь правильный ответ, но страшно тебе от того, что если и просить кого-то помочь — он подскажет неправильно; не так, как ты хочешь. Всё, что тебе нужно — это сделать первый шаг, хотя бы сходить туда, и узнать, можешь ли ты вообще попасть на этот концерт, или нет. Вот если не можешь, то, значит, и не судьба. Логично? Более чем. А теперь бери себя в руки, и после работы бегом к тому клубу. Нам уже жизненно необходимо знать!.. Иначе не видать тебе сна в ближайшие ночи. Уж мы-то позаботимся.       Тяжко вздохнув, Фелпс сменил рясу на повседневные рубашку и штаны, и невольно быстрым шагом направился к цели. Только узнать… Я только спросить… А что делать, если «да» он и не придумал, видимо, подсознательно знал, что билетов больше нет. Что их раскупили ещё за месяц до приезда группы. Что же… Не сказать, что удивлён, ибо никто не отменял кажущуюся бесконечной чёрную полосу, но вот разочарован — да, есть такое. Парень за кассой наблюдал, как стремительно угасает надежда в глазах, и обречённо падают ранее напряжённые плечи. Сказать, что до этого случая он не видел настолько расстроенных подобными вестями людей — ничего не сказать. Столь понуро на его памяти не выглядел никто. И хотел бы он чем-то помочь, правда, да не мог. Он просто кассир, и у него нет волшебного сундука с неограниченным количеством вещей, что любого сделают счастливым. А жаль, Трэвис бы не отказался. Самому было бы интересно, что же или кто же мог исправить его жизнь.       Теперь уже неспешной походкой Трэвис шёл домой, наблюдая постепенно скрывающееся за горизонтом солнце. Летом оно садилось не так рано, от чего становилось хоть немного приятнее добираться до дома. И, кто знает, может, если б он шёл как обычно, а не со скоростью умирающей от старости улитки, то и не увидел бы одного из тех мальчишек, что обсуждали настолько взволновавший его концерт пару дней назад в стенах дома Божьего. Он не был уверен, что поступает правильно, но на его мольбу: «Господи, если делаю что-то не так, укажи путь сыну своему, чтобы не сбился он с пути истинного. Если помыслы мои нечисты и порочны, дай знак», — никакого ответа не было слышно, следовательно, Бог не то чтобы против дальнейших действий. «С меня взятки гладки, я пытался», — последняя адекватная мысль, и вот Трэвис уже стоит около пацанёнка лет шестнадцати, не давая ему пройти дальше.       Диалог с пареньком выходил нескладный, — Фелпсу явно стоило заново учиться разговаривать с людьми, и особенно не в образе святого отца. Единственно важная вещь, запомнившаяся Трэвису из того неловкого диалога: «Да, сэр, у меня есть ещё один билет, и я даже могу вам его продать. Я собирался идти с братом, но он заболел. И вы же понимаете, что я очень долго копил на него, ещё и взял заранее, поэтому он дороже, чем за несколько дней до концерта? Всё ещё хотите купить?» — да, чёрт возьми, да! Он давно уже не был в чём-либо настолько уверен! Уже плевать, сколько этот мелкий гадёныш попросит, ведь Трэвис наконец осознал, что нуждается в этом сильнее, чем в кислороде сейчас! Впервые за долгое время Фелпс чувствует себя живее всех живых: столько эмоций, ощущений, и всё настолько хорошо забытое, что будто бы новое! И неважно, что пришлось прибегнуть к шантажу, мол, а мама твоя знает, что ты обычно прогуливаешь воскресную мессу, или во время проповедей играешь в гирбой?       Несложно запомнить в лицо каждого прихожанина за столько лет работы, особенно когда вся эта церковная атрибутика до такой степени заебала иначе и не скажешь, что просто уже глаза болят смотреть на одни и те же стены, иконы, витражи, и свечи. Та самая переменная, за которой наблюдать чуть интереснее, чем за горящим огнём во время особенно скучных мероприятий — это люди. У них меняется вид, расположение на скамье, количество членов семьи, коих сюда затащил верующий родственник. В общем, на восьмой год работы Трэвис заметил за собой такую особенность, и стал пытаться запоминать не только лица, но и имена с их историями и родословной чуть ли не до третьего колена, занятия, хобби… Зачем? А скучно ему! Зачем ещё такой хренью заниматься? Молитвы ж всякие знает наизусть, так почему бы и примитивных людей не позапоминать? Он лишь надеялся, что так же быстро забудет их, как запомнил, если однажды они явятся в церковь уже не на своих двоих, а лёжа в гробу.       Например, он также хорошо помнил, что этот мелкий — настоящий пиздабол опять же, иначе не скажешь, потому что стоять напротив святого отца и нагло врать ему в лицо ещё надо уметь. Трэвис знает, что у его семьи всегда был один сын, и сейчас он смотрит ему в глаза и рассказывает, как сильно болеет его любимый брат, даже не думая прекращать. Что ж, Трэвис помолится за упокой его души, — на всякий случай, естественно, — и будет надеяться, что этот говнюк, — доставший билет по огромной скидке от друга, в чём Фелпс более чем уверен, потому что, ну, вы помните, он знает в этом городе если не всех, то почти всех, — завтра принесёт ему заветный прямоугольник чёрно-белого картона. По словам мелкого, это билет с пропуском в V.I.P зону, и если это действительно так, он будет стоять максимально близко к сцене, сможет рассмотреть всё его интересующее, и напитаться металом с ног до головы. Что ж, хорошие новости, народ! С собой обязательно стоит взять беруши, бутылку воды и таблетки от головной боли. Здорово. Просто отлично…       Этой ночью уснуть, казалось, было ещё труднее. Мерзкий червь сомнений так и норовил прогрызть дыру в его и без того хиленькой вере в людей. И как будто бы не зря; будто бы пацан и не собирался приходить на следующий день. Так, сказал, что хотели услышать, и сбежал. С самого утра это гадкое чувство не покидало его, ведь служба тянулась бесконечно долго, и всё-таки дотянулась до вечера. Приходить не спешили ни семья того пацанёнка, ни он сам. Трэвис простит ему такую задержку лишь по случаю заказа панихиды на его имя. В ином случае!.. Поставит свечку за упокой его родных. И себя. Опять же, просто на всякий случай. Кто его знает, может, и Бог и карма существуют? И за смерть верослужителя этому парню с его семьёй прилетит внезапный метеорит на крышу дома? Гадать смысла не было, — тревога и так не отпускала напряжённые плечи почти сутки, а это утомительно и вредно для здоровья так-то…       Но чудо всё же произошло: на выходе с церкви к нему подбежал тот самый пацан, тихо говоря, что «товар» у него. Словно настоящий несовершеннолетний дилер, паренёк пооборачивался на предмет нежелательных свидетелей, аккуратно достал из кармана билет, и назвал сумму, от которой на секунду поплохело до темноты перед глазами. Гадёныш запросил почти вдвое больше, чем озвучил кассир днём ранее… Скрипя зубами, Трэвис не без боли в сердце достал и протянул заработанные тяжким трудом деньги. Он лишь надеялся, что оно того стоило; что удастся увидеть его; что он не ошибся, не обознался, не принял желаемое за действительное. Что впервые за прошедшие годы, которые порой страшно осознавать, он увидит Салли. Вспоминать о нём, — да даже просто его имя, — до сих пор больно, но это единственное светлое, чистое, нетронутое отцом воспоминание. Образ идеала. Первая искренняя любовь, если так угодно. Первая и, кажется, последняя. Никого другого он не смог полюбить так, как бы ни старался.       Будь Трэвису до сих пор пятнадцать, он бы, может, и принял подобную лапшу на уши: «да у тебя таких, как он, ещё сотни будут»… Но впереди маячил лишь третий десяток, и отсутствие перспектив, а вокруг было ни души. Ему никто и не смог бы помочь, даже если б кто-то и знал о проблеме!.. Кроме, разве что, экзорцистов… Ну а что? Он же очевидно одержим! Был таким с самого первого взгляда на нового одноклассника. Нелепые голубые хвостики, страшная «маска», не пойми что под ней вместо лица, нескладная тощая фигура… Уверенный взгляд лишь одного живого глаза, силы дать отпор, умение постоять за себя, безгранично доброе сердце, приятный характер… Трэвису не нужна была модельная внешность. Ему, по сути, всё равно, что под этой «маской». Он знал, что Сал добрый, отзывчивый, чуткий, со всеми хотел подружиться, найти общий язык, помочь всему миру, если есть возможность, и этого было достаточно.