Shattered Fate

      День X всё же настал. Трэвис стоял перед дверьми клуба за час до начала концерта, и не испытывал ни капли волнения или страха. Всё самое ужасное, что могло помотать ему нервы, уже произошло, хуже быть просто не может. Он слишком устал переживать; стоял себе, дышал свежим воздухом, любовался закатом, и краем глаза разглядывал афишу группы SF, наклеенную на каменный забор, отделявший парковку от входа. Загадочным SF оказалось — «Shattered Fate», что крайне иронично и символично смотрелось на фоне знакомой «маски», расколотой на белую и розовую части, что лежала на траве у одинокого могильного камня. Потаённый смысл честно ускользал от него, но сегодня Трэвису можно и потупить — он едва поспал этой ночью, отработал, и, не отвлекаясь на дом или отдых, сразу пришёл сюда. Не успел даже поесть, но, справедливости ради, аппетита не было ещё со вчера. Так что это была наименьшая из проблем.       После получения от охранника ярко-розового браслета в обмен на корешок билета, Трэвиса пустили внутрь, напоследок одарив непонимающим, хоть и не осуждающим взглядом. Обстановка в стенах здания была довольно мрачной, намеренно затемнённой; стены увешаны пластинками и плакатами самых разных музыкальных исполнителей, девять из десяти которых Фелпс точно не знает; некоторые даже с автографами, что для Нокфелла, так-то, нехилое достижение; фоном играла какая-то лёгкая рок-музыка. Сцена метра полтора в высоту, с разным оборудованием и огромными колонками на ней. Бар вдали от сцены встретил его дорогущим меню, молодым приветливым барменом и парочкой гостей, тоже пришедших заранее. А как только с осмотром помещения было покончено, Трэвис уже и не знал, чем себя занять; неохотно сел на один из барных стульев и заказал чашку кофе. Бармен даже пытался разговорить его, хах, как мило. Благо, двух односложных ответов на банальные вопросы хватило, чтобы парень понял, что клиент болтать не настроен.       Кофе вскоре остыл, затем и закончился, а дольше сидеть у бара было попросту неловко. В купе с ощущением, что Трэвису сейчас прожгут затылок чужие взгляды, находиться тут стало совсем неприятно. Он прекрасно осознаёт, насколько неорганично выглядит на фоне пришедших ценителей жанра, или фанатов самой группы; знает, что ему тут не место… Но ничего не может с собой поделать, ведь где-то здесь был человек, которого он кровь из носу обязан увидеть. Зачем? Вопрос хороший, однако даже сам Трэвис затрудняется ответить. Все сколько-нибудь достойные аргументы ускользали из его головы; выливались через край заполненной мыслями черепной коробки. Он просто… Хочет. Хочет увидеть его. Хочет ощутить этот трепет в груди вновь. Хочет, чтобы старый мир наконец рухнул, но на этот раз всерьёз; не просто пошатнулся от мыслей. Он не против, если его мир в итоге будет разрушен руками Сала, что тот начал и не закончил делать ещё в школе.       Тяжёлая голова бессильно падает в раскрытые ладони. Фелпс делает глубокий вдох, жмурит глаза. Тяжело, больно, страшно… Нет, всё хорошо, бывало и хуже. Точно-точно… Выдох. Ещё вдох; снова выдох. Ладно, перед смертью не надышишься, пора вставать!.. И стоило только подняться, как на секунду во взгляде промелькнул шок: как он не заметил, что столько народу набежало? И сколько времени прошло, если на просторной сцене уже расположились все музыкальные инструменты? Неужели близилось начало? — ответ «да», ведь буквально через пару минут, как Трэвиса по розовому браслету пустили в V.I.P зону, на сцену стали выходить уж больно знакомые люди. За барабаны села высокая, зеленоглазая шатенка, покручивая меж пальцев палочки, и что-то с улыбкой напевая. Чёрную бас-гитару с узором языков пламени держал темнокожий парень в отличной физической форме. А красно-белая электро-гитара была в руках у… Да, у Сала Фишера.       Всё-таки, догадываться, что это он, видеть похожую фигуру вдалеке, и вживую лицезреть на расстоянии в пару метров — совершенно разные вещи. И если в первых двух случаях у Трэвиса просто колени подворачивались, то сейчас… Уф, как бы скорую не пришлось вызывать… Что он там себе говорил? «Хуже быть не может»? Ну, можно смело забыть об этом заявлении, ведь если он упадёт в обморок прямо сейчас, хуже явно будет. Мда, что-то самовнушение не работает, ибо Сал просто стоит и единственное, что делает — это дышит, а Трэвис уже готов завещание подписать!.. Боже, и как отвлечься?.. Фишера ведь невозможно не разглядывать, когда он прямо перед глазами; это что-то на противозаконном. А Сал ведь выглядит шикарно, явно в своей стихии, и чувствует себя комфортно, в отличии от Трэвиса. Его одежда, аксессуары, татуировки, жутковатая чёрная маска с молнией на месте рта… Он был создан для этого места. Как и создан для музыки, которую принялся играть.       Этот жанр был абсолютно чужд Трэвису, и в отрыве от конкретного исполнителя тот ни за что бы подобное не слушал, но… То, как мастерски пальцы скользили по грифу, перебирая аккорды, в действительности завораживало. Однако счастье долго не продлилось, и к гитаре подключились остальные инструменты, от чего слушать стало очень тяжело. Слишком громко… Как же Фелпс жалел сейчас, что не решился взять беруши; его слух после этого дня можно будет поминать добрым словом. А ведь это никто ещё даже не запел, однако же: «Помяни дьявола…» — и вот он явился. Только пением этот ор из преисподней язык никак не повернётся назвать. Да и вообще, кто исполнитель? На сцене как были трое музыкантов, так и есть. И вдруг всё освещение фокусируется под потолком, откуда на тросах выезжает чудаковатый гном-переросток в красном балахоне, и с длиннющей бородой.       Уф, ну, Трэвис догадывался, что на подобных мероприятиях не чайные церемонии устраивают, но чтобы всё было настолько абсурдно?.. Его растерянный вид наверняка мог бы вызвать жалость у нормальных людей, ибо изломленные брови были не в состоянии расслабиться, а от напряжения уже болел лоб. Широко раскрытые глаза же выражали чистой воды ужас и откровенное неверие в происходящее. На уши легли собственные ладони, потому как хоть немного, но оградить слух от столь травмирующего воздействия музыки хотелось, и… Фелпс даже искренне молиться начал, чтоб вероятные свидетели этого зрелища не захотели выкинуть его с концерта за неуважительное поведение по отношению к группе… Благо, толпа уже достаточно раскачалась, и двигались в ритм с музыкантами, не обращая на него внимания. Да и видимость резко ухудшилась из-за начавшегося «диско-шоу».       Зрение на пару со слухом можно было также поминать из-за ярких вспышек света. Теперь Трэвис не видел не то что Сала, — он очертания сцены едва мог различить. И с каждой проведённой здесь минутой Фелпс ощущал себя всё хуже; думал, что рано или поздно нервы сдадут и он просто выйдет из помещения да пойдёт домой. Но какого же было его удивление, когда под конец концерта, — через пару часов, — музыка перестала долбить по ушам, а глаза попривыкли к ослепительной яркости. Поразительное же существо — человек, крайне адаптивное. Даже Трэвис, что искренне отрицал этот жанр, смог проникнуться им благодаря всего одной точке соприкосновения — Сал. Не только своим видом, уверенными движениями, и мастерским владением инструмента он завораживал. Это Фелпс смог разглядеть во все глаза, когда в очередной песне началась партия Салли.       Под эпичное соло на электро-гитаре Фишер падает на колени, что те разъезжаются практически на шпагат; ловкие пальцы продолжают перебирать аккорды; длинные волосы метаются из стороны в сторону; и всего на миг, на долю секунды, затихает всё… В барабаны не бьют, струны прижаты к грифам, вокалист лишь крепко держит микрофон, чтобы Сал, держащий медиатор меж указательным и большим пальцами, приставил средний к виску. Бах — взрываются инструменты вновь, пока голова отклоняется назад, а тело гитариста падает на сцену. Голубоволосый парень лежит без движения; от тяжёлого дыхания рвано вздымается грудная клетка. Через маску наверняка дышать тяжелее… Но единственное, о чём может думать застывший с открытым ртом Трэвис — это красиво. Он теперь не только видит, но и чувствует, что у Сала игра в группе не просто работа, и не какое-то «хобби», он живёт этим. И такая самоотдача была достойна восхищения.       Казалось, у Салли для Трэвиса просто нет плохих черт или деталей; он любил в нём всё. И уже давно не боялся признаться себе в этом. Да и кто теперь накажет его за «грешные мысли»? Сам Бог? В него что, при ясной погоде молния ударит семь раз? Сейчас страх за последствия осознанности своих чувств был не то что минимальным, а скорее отрицательным. На такое поведение адекватные люди скажут, что он шиз, помешан, или просто конченый. Такие же, как он, — безнадёжно влюблённые неадекваты, — сочувственно похлопают по плечу, сказав тихое «понимаю». А Трэвис, уже как несколько лет не боящийся получить очередное увечье за «неправильный» образ жизни, забил. И при чём на очень многое: на чужое мнение (так как никому ничего и не рассказывал), на контроль над мыслями, на молитвы (обыденные — утреннюю, вечернюю, перед едой; жалобные — за проступки, и за свою жизнь), на веру тоже благополучно забил.       И сейчас, стоя посреди толпы непохожих на него людей, с абсолютно разными взглядами на жизнь, и, скорее всего, разным вероисповеданием, он вдруг почувствовал родство. «Свой среди чужих», так сказать. Он осознал, что вера — не то, что стоит навязывать, как это делали с ним. Верить надо не в эфемерное, а в реально творящее чудо; сплочающее людей. И абсолютно неважно, что только что Трэвис нарушил ещё одну, а именно вторую заповедь: «Не сотвори кумира», ибо Бог один. Тот, что не сберёг его от регулярных побоев несмотря на тысячи молитв; несмотря на сотни часов, проведённых со сложенными перед собой ладонями; дома, в церкви, или в исповедальне, — на грешной земле. Если же Дьявол выглядит так, имеет голубые волосы и носит протез, то после смерти Трэвис Фелпс готов вечно вариться в адских котлах, лишь бы жизнь прошла на коленях перед этим Дьяволом. Всё равно на пару со второй заповедью были нарушены ещё минимум пять, и не однократно. А если за убийство считаются всякие жучки-паучки, то вообще шесть…       Публика тем временем с восторгом визжала и молила о продолжении, или хотя бы песне на бис, чтобы не так быстро закончилось это восхитительное безумие. И вышедший из транса Фелпс был с ними солидарен, негромко скандируя с толпой «ещё-ещё-ещё». А скрывающийся под образом «гнома-переростка» лучший друг Сала — Ларри, скинул капюшон, сорвал с лица стариковскую бороду, и подошёл к всё ещё отдыхающему гитаристу. Тот схватился за протянутую руку помощи, да поднялся на ноги, вместе с тем уверенно кивая другу, — ещё песню они выпросили. И она казалась Трэвису если не лучшей, то одной из. Дело было не в том, что… Вернее, не только в том, что бóльшая её часть — это партии Салли, а и просто потому, что Трэвис смог привыкнуть к звучанию и наконец насладиться музыкой. Сейчас он искренне получал удовольствие, и даже улыбался, разглядывая шикарного гитариста, вкладывающего душу чуть ли не в каждый сыгранный аккорд. Это и правда было потрясающе.       Концерт же благополучно закончился, музыканты попрощались со слушателями, и ушли за кулисы. Толпа начала медленно рассеиваться, но большинство упрямо оставалось здесь, в ожидании чего-то ещё. И, видимо, не зря, ведь позднее под радостные крики к бару вышли барабанщица вместе с вокалистом. Девушку звали Эшли, Трэвис всё ещё помнит, а чудака Ларри, что грозился его убить, забыть невозможно. К ним подходили некоторые фанаты, то с просьбой расписаться на чём-то, то просто обняться и поболтать. Фелпс же продолжал стоять в стороне, высматривая Салли, что исчез с поля зрения, стоило только молча проститься с толпой, и пока не показывался. Вполне вероятно, что он либо сидит и отдыхает где-то за кулисами, либо вышел на улицу через другую дверь. Вздохнув, Трэвис решает попытать удачу и покидает душное помещение, в надежде увидеть Фишера хотя бы ещё раз.       Стоило двери открыться — в лицо моментально ударил поток свежего воздуха. Прохладный вечерний ветер потрепал блондинистые волосы, скинул на глаза чёлку, и помешал разглядеть источник шума близ входа. Поправив причёску, Фелпс смог увидеть, какая картина предстала перед его глазами: около забора с афишами металась собачонка, и звучно лаяла, глядя куда-то вверх. Трэвис взглянул туда же, и увидел до абсурдности нелепую ситуацию; может, даже усмехнулся бы, не знай он причин таких странных действий. На забор залез Сал, махающий на собаку руками в безуспешных попытках прогнать. Та не понимала, чего от неё хотят, и всё ждала, чтоб с ней поиграли, но травмированный человек с кинофобией навряд ли пойдёт на подобное, даже если будет на грани смерти. Поэтому Фишер просто стоял, спиной вжимаясь в стену здания, с которым стыковался забор, и с ужасом глядел на полуметровую табуретку с грязноватой белой шерстью.       Трэвис решил, что это его шанс, ибо когда, если не сейчас? Вокруг ни души, часть людей уже ушла, а оставшиеся до сих пор внутри. Не теряя ни секунды, Фелпс привлекает внимание дворняжки к себе, хватает с земли первую попавшуюся палку и кидает вдаль. Радостная собака с громким лаем скрывается из виду, а Сал откидывает голову назад, и вместе с облегчённым вздохом опускаются и его напряжённые плечи. Нависшую тишину словами благодарности прервал гитарист, и, как только спрыгнул, собрался уходить, однако замер, беглым взглядом осматривая своего спасителя в неярком свете неоновой вывески: застёгнутая до последней пуговицы чёрная рубашка, блестящий золотой крестик на шее, обычные тёмные штаны, и ботинки. Стильно? Безусловно. Но выбивается из общей атмосферы рокерской тусовки, в которой абсолютная норма — это татуированные руки, яркие принты, драные джинсы, косухи, цепи и шипы. Слишком уж правильно выглядел тот на фоне клуба, в котором Сал выступал считанные минуты назад. Обратив более пристальное внимание на лицо, глаза расширились в осознании, и он изрёк удивлённое:       — Трэвис?       «Господи, он помнит, как меня зовут. В целом, если мне суждено умереть прямо здесь и сейчас, я уже буду чуть счастливее, чем когда-либо за жизнь…» — не особо оптимистично, но а как иначе, если последние двадцать с лишним лет жизни — это преисподняя под прикрытием небесных врат? Сал, воспоминания и мысли о нём — единственное утешение, что осталось у Трэвиса; отбери у него это, и останется лишь ненависть к себе, отцу, миру, лицемерным людям, лжи, да желание суициднуться на зло библейскому запрету, ибо пошла эта лживая книга на оба дьявольских рóга! Но да не об этом сейчас… Сал узнал его, и ждёт ответа вот уже четыре секунды. Слишком много, паника! Вдох-выдох, спокойно!..       — Да, привет, Сал, — вроде всё нормально, мир не схлопнулся, яркий полумесяц не погас, звёзды не обрушились на землю, только веко предательски задёргалось. Продолжай в том же духе, ты молодец, Трэв!       — Думал, такая музыка не в твоём вкусе. Как тебе концерт? — решил выбрать нейтральную тему Сал, скрестив на груди подкачанные татуированные руки в перчатках без пальцев, заодно демонстрируя покрашенные чёрным лаком ногти. Пфф, музыка-то, может, и не в его вкусе, а ты — очень даже да… Трэвис не мог не признать, что мельком взглянуть на этот пиздец современного искусства мало; что он, не успев одёрнуть себя, уже представил, как Фишер прямо сейчас разворачивает его за плечо, и грубо прижимает лицом к стене; что эти ловкие пальцы могли бы… — Трэвис?       — А?.. Да, концерт прошёл отлично. Классно играете, — Фелпс провёл по лицу ладонью, стараясь убрать наваждение, — Прости… Устал, и выпал из реальности.       — Нормально. Уже поздно, домой собираешься? — слава Богу! Он прекратил мучить Трэвиса, опустив руки вдоль тела. Легче от этого стало, но лишь на йоту от общего объёма концентрированного сгустка плохо скрываемых эмоций.       — Конечно, поэтому и вышел на улицу. Сейчас пойду, — откровенная ложь: вышел он лишь потому, что Сала не было в здании, а не потому что домой уж больно хочется… Если б Фишер каким-то образом остался тут до утра, можно к гадалке не ходить — Трэвис под любым предлогом здесь заночевал бы.       — Пойдёшь? Машины нет? — да, это простые, вежливые вопросы… Но внутренний параноик так и хочет закричать: «А почему ты интересуешься этим, Сал Фишер?! Какие цели преследуешь?!».       — Нет, да и не особо она мне нужна. Всё равно и дом и работа недалеко, — это, кстати, ложь лишь отчасти, ведь… Ну не скажет Трэвис, что имеется лишь старая отцовская тачка в гараже, которую тот пальцем тронуть боялся раньше, и, в общем-то, боится сейчас. А упоминать чуть менее старый, но потрёпанный жизнью и бездействием велик, на котором Фелпс так и не смог поехать, не отцепив вспомогательные колёса по бокам, стыдно до глубины души!..       — Тебя подвезти? — и вот, вроде бы обычная формальность, но тон голоса, огрубевший за прошедшие годы, звучал так, словно возражения не принимались. По сути, формальностью тут являлась лишь вопросительная интонация. И он просто не может держать свои мысли в узде; не может не представлять, как звучал бы обладатель этого голоса на грани. Стал бы он более низкий, более хриплый?.. Мозг отказывается переваривать столько информации за один раз! Error. Перезапустите систему. Вдарьте ему подзатыльник. Ну хоть что-то, Боже!..       — Было бы здорово, — единственное, что выдал вслух Фелпс, и пожал плечом. Сал на это кивнул, и быстро развернулся, будто передумал и захотел сбежать. Сделал было шаг вперёд, но тормознул, сказав на последок:       — Я за ключами. Жди, — ох, за такую просьбу, сказанную таким тоном Трэвис был готов встать на колени и ждать хоть всю жизнь, имитируя Хатико… Но не потребовалось, ведь уже через несколько минут вышел Фишер, надевший поверх майки лёгкий бомбер. Он был уже не в сценической маске, а знакомом протезе, со шлемом и ключами в руках.       Вопрос «а зачем?» отпал моментально, стоило Салу подойти к шикарному чёрному байку на парковке, и достать из-под сиденья ещё один шлем, который протянул резко онемевшему спутнику. Онемел он ещё и по причине лицезрения снятия протеза, который гитарист поспешил убрать туда же, откуда достал шлем Трэвису, дабы без неудобств надеть собственный. Естественно, стоял он спиной к бывшему однокласснику, и, особо не поворачиваясь, Фишер спросил чужой адрес, убедился, что тот не переезжал, и направился к знакомому дому. Салу как-то выпадала честь занести туда домашние работы для заболевшего Фелпса по пути в апартаменты. Повезло, что ж ещё сказать, повезло… Тогда знакомство с отцом Трэвиса не задалось с самого начала, стоило мужчине впервые увидеть его. За что Сала назвали сыном Сатаны — он не понял, но в любом случае пожелал Кеннету хорошего дня и поспешно удалился, пока по голове не прилетело шальным кадилом, или его не решили окатить святой водой с головы до ног. Ну, или ещё чего похуже…       — Садись, — Трэвис прикусил щёку с внутренней стороны, понадеялся, что этого не было видно, и сел водителю за спину. У него сил не хватит признаться даже себе, что ему нравится, как властно и требовательно, но мягко звучат такие «команды» от Сала. Чёрт, да ему просто башню сносит… Блять!.. Господи, прости, с мысли сбился… И чуть не навернулся с байка, стоило тому тронуться с места. Держаться за ручку позади явно было недостаточно и крайне неудобно… — Держись за меня! — громко скомандовал Фишер, не прекращая ехать.       Фух, нет… Трэвис не готов… Он лучше наебнётся на резком повороте, и снимет с части тела мясо до костей, нежели положит свои вспотевшие ручонки Салу на талию. Вытерев правую ладонь о штанину, Фелпс схватился за чужое плечо, одну руку таки оставив за спиной. Он морально не готов к такому повороту событий. И если уж быть честным до конца, то не рассчитывал Трэвис с ним даже разговаривать, не то что касаться!.. Так, пришёл посмотреть, словно на искусство, как в картинную галерею: максимум хотел пощупать глазами, вылизать взглядом и запечатлеть на сетчатке, нет, на подкорке мозга, чтоб вспоминать тот день, когда видел его, был так близко, но так далеко, и, видимо, безысходно плакать ночами… Сам уже не уверен, зачем ему в принципе было рассматривать вариант «просто посмотреть», если от него было бы только хуже, чем если бы Фелпс не видел Салли вообще.       Находиться с ним настолько близко было очень непривычно, но как будто раньше они проводили вместе сутки напролёт… От того ощущались столь драгоценными эти несколько минут вдали от проблем бытовой жизни и ненавистной работы в ненавистном городе. Будь у него хоть шанс, — малейшая возможность, — и он едва собрав какие-то вещи с всё того же ненавистного дома, свалил бы куда глаза глядят… Даже не прощаясь. А хотя, нет, попрощался бы. Он бы очень хотел зайти в церковь имени Фелпсов напоследок, сказать всем «Пока!» и сделать ручкою та-та, чтоб не искали, ибо он не вернётся. Ну, то есть… Не вернулся бы, если б смог свалить. Эх, как же много «бы» в этих словах, Трэвис, будь реалистом, — хотел бы, уже давно твоей ноги бы здесь не было. И, ай, вот опять это «бы»! Без него не можешь! Если так хочешь — бери и делай. Разумная мысль, однако…       — Приехали, — его вырвал из мыслей столь приятный слуху голос. Сал вставать не собирался, явно планировал высадить пассажира и поехать домой, или к друзьям в клуб… Как-то резко стало горько на корне языка. Так горчили невысказанные слова.       — Да, спасибо, что подвёз, — Трэвис не сможет… В этом нет смысла. Зачем ему вываливать свои нахуй никому не нужные чувства на Сала? Думаете, ему уж больно хочется услышать посыл в далёкое пешее? После этих мыслей, Фелпс непроизвольно вздохнул, протягивая шлем обратно. — Удачи, Салли-кромсали. Пока.       Ответом ему послужила тишина. Не расслышал? Не желает даже прощаться? Не стоило его так называть? Трэвис сделал что-то не так?.. Глаза начала застилать пелена, челюсти плотно сжались. Развернувшись, он неспешно пошёл к входной двери; за спиной послышалось копошение. Трэвис не видит, но предполагает, что Сал открывает отсек под сиденьем, чтобы убрать второй шлем; делает ещё шаг. Шум прекращается; ещё шаг. Лезет рукой в карман штанов, дабы достать ключи от дома, заносит ногу на первую ступеньку, и неожиданно ощущает, как его хватают за руку; останавливают и вынуждают обернуться. Перед ним привычный белый протез с частью розового справа; левый глаз живой, с голубой радужкой; правое веко покрывают линии шрамов, этот искусственный, для сегодняшнего выхода на сцену ярко-красный, и ненадёжно прячется за длинными прядями голубых волос. Через прорези на протезе другим людям мало что видно, но Трэвис видит всё; он видит Сала. А Сал, похоже, видит в его глазах проблеск надежды.       — Стой, а ты, — заминка; волнуется?.. — Что делаешь завтра?       «Работаю с утра до вечера, потом выжат, как лимон, позднее пропущенный через мясорубку, ментально истощён, ненавижу весь мир и себя. Сейчас, в целом, так же, поэтому очень удивлён, как ещё на ногах держусь. А что?» — должен был сказать Трэвис и оставить Салли в покое, не тревожить и не обременять его своим существованием, но с другой стороны… Если бы он хотел так ответить, пришёл бы на этот концерт?..       — Абсолютно ничего, — выдал он итог недолгих дискуссий «себя от лица желаний» и «себя от лица логики». Трэвис, солнце, это называется шизофрения, не стоит тебе часто так делать, до добра не доведёт…       — Круто. Тогда… Не против прогуляться? — Сал незамысловато спрятал ладони в задние карманы джинс, стараясь выглядеть непринуждённо, расслабленно. Вроде бы получалось.       — Не против, — а Трэвис едва держался, чтобы не закричать. Ну, или переспросить, не ослышался ли он, а-то после концерта вполне мог немного оглохнуть… — Во сколько?       — Дай свой номер, я наберу тебя ближе к полудню, — в момент, когда Фелпс диктовал набор цифр, он был немножко благодарен работе, что когда-то вынудила его купить этот чёртов мобильник.       — Хорошо. До завтра тогда, — помахав на прощание, Трэвис увидел, как Сал кивнул, его глаза были чуть прищурены; улыбался?.. И, развернувшись на пятках, пошёл к байку.       Фелпс же повернулся лицом к дому, наконец доставая ключи и быстро расправляясь с замком. За спиной послышался рёв мотора; шикарный чёрный байк с не менее шикарным водителем уехал куда-то вдаль, а Трэвис… А что Трэвис? Чуть ли не в обморок упал от переизбытка эмоций! Впечатался спиной во входную дверь и съехал по ней вниз. Ослабевшие за тяжёлый день ноги просто отказывались его держать, а дрожащие колени ситуацию лучше не делали… Выполнив любимое упражнение «вдох-выдох», Трэвис смог подняться с пола через n-ное количество времени, и позднее направиться в ванную. Только после горячего душа получилось вновь ощутить себя человеком, да ещё и живым, что самое важное! Оставалось лишь лечь спать. А уснуть, несмотря на забитую мыслями голову, удалось практически мгновенно, — он правда очень вымотался… Надо хорошо отдохнуть, и завтра с утра связаться с отцом Дэмиеном, сказать, что он всё-таки принимает его предложение и берёт пару выходных. Лишь бы это были не последние выходные в его жизни…