Там, где ты должен быть

Появление отряда в очередном селе не произвело фурора. Видимо, слухи всё-таки еще не добрались сюда, раз никто не высыпал встречать защитников Темерии, разве что одна старушка, заприметив Геральта, воскликнула «боги наконец смилостивились! Мастер ведьмак, не откажите в помощи!». Геральт склонился с седла. — Что тут у вас? — Тварь какая-то скотину взялась задирать. Как бы вообще без стада не остаться. Геральт, чуть обернувшись к Вернону, поднял брови, как будто спрашивая разрешения, хотя при этом очевидно как день было, что он пойдет туда, куда считает нужным, даже если Роше возразит. — Никакого представления о дисциплине, — покачал головой Роше, смотря как Геральт, оставив Плотву у коновязи, скрывается в сарае. Солдаты же во главе с Верноном направились в кабак, потому что последние мили они прошли, черпая силы исключительно из желания вознаградить себя холодным пивом. Стоило Роше переступить порог, как его встретило зычное: «Вернон Роше!». Хозяин кабака, румяный и коренастый детина, немного похожий на бритого краснолюда, стоял за прилавком и усердно полировал кружку полотенцем. Однако при виде солдат он бросил все дела и поспешил навстречу, широко разводя руки, как будто хотел обнять весь отряд разом и удерживала его только недостаточная длина рук. — Как я счастлив, как же я счастлив вас видеть! — восклицал он. — Как хорошо, что вы к старому Бартошу заглянули! У нас тут как раз ваши товарищи. То-то рады будут ребята встрече! — пожимая руку Вернона, Бартош чуть оглянулся и проревел громовым голосом. — Зофья, тащи больше харчей, защитники пришли! А из-за дальнего стола уже поднимались несколько человек, которых и в самом деле хорошо знал и Вернон, и его солдаты (да и нильфы тоже — партизанское движение Белого Сада причиняло черным немало головной боли). Вперед вышел никто иной как Ян Геермер и первым делом козырнул как полагается младшему по званию. Роше отмахнулся от формальностей и крепко пожал руку сначала ему, а потом его товарищам. Вернон не стал спрашивать, почему Геермер считается за главного. Если с ними нет никого из офицеров — скорее всего те уже кормят червей. Солдаты Геермера быстро затерялись среди солдат Роше, которых было в несколько раз больше. И, поскольку нет величайшей радости, чем встретить старых приятелей после войны живыми и здоровыми, быстро пошли тосты. Выпили за встречу, вспомнили павших (Фольтеста — особо), однако за столом командования даже сдобренный пивом разговор не клеился. Геермер очевидно хотел что-то спросить — и, более того, Вернон знал, о чем тот хочет поговорить — но то ли не находил для этого слов, то ли предлога. Наконец жена кабатчика поставила перед ними миску с жареным мясом, которое только что сняла с огня. Вернон не без удовольствия втянул носом запах шкворчащего жира и уже впился зубами в кусок побольше, когда к их столу подошел сам кабатчик в сопровождении дочери, отчаянно краснеющей пигалицы лет девяти, которая держала в руках расписной поднос с рюмкой и тарелкой соленых огурцов. — Чего тебе, Бартош? — поинтересовался Роше, откладывая мясо и утирая рот тыльной стороной руки. Хозяин кабака расплылся в улыбке, в которой было удивительно много подобострастия и боязливости. Обычно Бартош держал себя куда проще. — Ваши ребятки сообщили тут о славной новости… — начал он, чуть подталкивая дочь вперед. — Так вы уж не побрезгуйте угощеньицем, господин регент… — Держа на вытянутых руках поднос, девчонка присела в неуклюжем книксене и вдруг очень сильно напомнила Вернону Анаис, пусть и нисколько не походила на неё. — Вы о нас там в Вызиме не забывайте. Мы ж вашим ребятам подсобляли как могли. Сколько прятали по погребам, сколько раненых выхаживали, вас подлатали вот разок… да что там, сам вижу, всё сплошь лица знакомые. В кабаке резко стало очень тихо. Все обернулись к Вернону. Как будто его выбор в самом деле много значит. Но разве Вернон дурак отказываться от угощения? Да и зачем так глупо ссориться с хорошими людьми, которые действительно немало помогли им во время войны? — Как водится: за добро плачу добром, — громко произнес Роше, беря рюмку. — Врагам враг, друзьям друг, — он залпом выпил и закусил, пожимаясь от крепости и перечного привкуса (на чем только тут настаивают водку? на мандрагоре?!), после чего вернулся за стол к Геермеру и снова принялся за жареное мясо. Как, интересно, там поживает королева?.. последние месяцы у него не то, чтобы было время на размышления о судьбе своей венценосной ученицы, которую он едва-едва успел выучить паре несложных финтов с коротким одноручным мечом. От информаторов Роше знал, что Анаис в первые же дни войны увезли в фамильный замок матери, который сдался без боя, что она жива-здорова и с ней обращаются как с особой королевской крови — и довольствовался этим, понимая, что он не в силах ничего изменить. Мысль о том, что Анаис приходится жить среди врагов, была ужасной, но с этим приходилось смиряться, пока ему не предоставлялось настоящей возможности помочь. Да и что, в самом деле, он мог бы сделать? В одиночку пробраться в оккупированный город и выкрасть ребенка? А потом мечом прорубать путь через набитый нильфами замок, пока его не остановит наконец болт в спину? Нет, если хочется наложить на себя руки, то можно найти способы и попроще. Не такие бездарные и бесполезные. Поэтому оставалось выжидать и надеяться на то, что у него появится возможность всё исправить. А исправлять придется много… черт подери, слишком много… поговаривали, что пусть черные и восстановили все витражи в замке, которые сами же и перебили, но затем попытались заменить все мозаики с темерскими лилиями на нильфгаардские солнца. Впрочем, не успели — наступление застопорилось и война перешла в стадию выматывающего ожидания, когда уже не до геральдики. Обглодав кость, Роше кинул её обратно в миску. Нет-нет, никаких золотых солнц в Вызиме не будет! Меньше чем через дней семь-восемь он будет в столице и обязательно прикажет снять чертовы нильфские гербы. Вызима сразу похорошеет! Занятый этими мечтаниями в не меньшей мере, чем трапезой, Роше краем глаза видел, что Геермер становится все мрачнее. — Значит слухи не врали… — пробормотал тот наконец. — Ты действительно регент. — Ты что-то имеешь против? — Да не то чтобы… — со вздохом Геермер подпер голову рукой. — Но вот… вспоминается один уважаемый человек, редкостный сукин сын, но патриот. Вернон Роше его зовут. Когда он вешал перебежчика Кацпера на его же кишках то сказал: «коллаборационизм ничем не отличается от предательства». Так скажи мне, Вернон, почему сейчас коллаборационизм перестал считаться предательством? Или все дело в том, что тебе раньше предлагали недостаточно жирный кусок пирога? Вернон пристально посмотрел Геермеру в глаза. — Говори без намеков, — холодно произнес он. — Тут все свои — Я без намеков. Я просто вижу, что бравый Вернон Роше годами сражался против нильфов и призывал всех отказаться от того, что у них есть, ради высших идеалов. И многие, включая меня, принесли в жертву всё, что только у них было. Кто-то и жизни не пожалел. Потому что мы верили, что боремся за правое дело и нас ведет тот, кто знает, как надо сражаться и ради чего. — Геермер покачал головой. — Только вот эта борьба, непримиримая борьба Вернона Роше за Темерию, вдруг закончилась, когда император Эмгыр вар Эмрейс протянул ему руки, по локоть заляпанные в крови темерцев. И я вижу, как бравый вояка Роше уже лобызает эти руки, и он говорит ровно то же, что и те, кого он раньше вешал. — Геермер выдержал долгую паузу, будто ожидал, что Роше будет объясняться или оправдываться. Вернон однако промолчал и Геермер досадливо ухмыльнулся. — Я даже не знаю, какой вывод можно из этого сделать, я же простой солдат, куда мне. Ты у нас умный, так вот и скажи: как простым патриотам понимать херню, что сейчас происходит, господин командир? Или может: его величество регент? Как к тебе обращаться теперь?.. Прежде чем Вернон успел ответить, с другого конца комнаты ухнуло громовое «Не у тебя нильфы всю семью вырезали!», за которым последовал звон битого стекла. Никто потом так и не понял, с чего именно началась свара и кто кого ударил первым. Но после крика всё смешалось в хаосе бешеной драки. *** Во все стороны летали мебель и столовые приборы. На полу хрустели осколки разбитой посуды. Женщины с визгами прятались, куда кто может, дочь кабатчика рыдала под прилавком. Кто-то выскакивал на улицу и звал на помощь. Роше и Геермер, срывая глотки, орали на солдат, пытались растащить их, но те уже вошли в раж и остановить их было не так-то просто. Зазвучал лязг клинков — драка уже превращалась в резню, — когда, с ноги открыв дверь, в кабак ворвался Геральт. Не понимая, что происходит, но очень пытаясь помочь, он раскидывал дерущихся в разные стороны и награждал их громовыми затрещинами, чтобы отрезвить. Одного угомонил аксием — и обомлел, когда ошарашенный знаком человек затоптался на месте и в следующий же момент получил ножом под ребра от того, кого только что лупил. Тогда Геральт жахнул знаком в потолок. От грохота заложило уши, из стыков между досками посыпалась пыль. Все, ошалев, замерли, и тогда Геермер мощным ударом сбил с ног одного из своих солдат, который как раз замахнулся, чтобы вышибить Юзеку оставшиеся зубы. — Вы что, охренели?! — рявкнул Геермер. — Солдаты Темерии режут солдат Темерии, где это видано! Как будто с нильфами схватились! — А может это они самые и есть, — негромко пробормотал другой боец. Резко обернувшись к нему, Геермер пнул его в солнечное сплетение. — Выпороть его потом, — скомандовал он, обращаясь к своим солдатам. — Нашелся, блять, остряк. И в этот момент все вдруг осознали, что несколько человек так и остались лежать на полу. — Марек… — выдохнул кабатчик, точно не веря своим глазам. — Это ж Марек. И Ежи. И Лукаш. Они же у нас жили, мы их выхаживали… Мелитэле помилуй нас грешных, что ж такое творится-то!.. — запричитал он, хватаясь за голову и бледнея. Тяжело выдохнув, Геермер обернулся к Роше. Тот, выпрямив спину, сложил руки на груди. — Вам лучше уйти. — Только и сказал он. Не высказанное вслух «Иначе пожалеете» повисло в воздухе. — Ребят мы похороним как полагается. Оценив, что силы неравны, Геермер посчитал за лучшее убраться восвояси и скомандовал своим, что они уходят. Когда за ними закрывалась дверь только ведьмак уловил обрывок тихого, на грани шепота диалога: «Но, командир, они же предатели и они убили наших. А мы так просто уходим?..» «Мы займёмся этим, но не здесь и не сейчас.» Что ж, ничего не скажешь: Роше умеет завоевывать себе друзей. *** Рассудив, что его присутствие более не нужно и даже наоборот — будет только мешать осознанию случившейся катастрофы, Геральт удалился восвояси, в свою комнату под самой крышей. Там, в свете масляной лампы он перебрал запас зелий, поставил настаиваться новую порцию «Леса Марибора» и, приведя в порядок оружие, хотел было погрузиться в медитацию, чтобы успокоиться, убрать из разума остатки тяжелой сцены в кабаке. Однако с лестницы донеслись торопливые шаги и кто-то два раза тяжело ухнул кулаком по запертой двери. По одному только этому звуку Геральт понял, что это Вернон. Ну разумеется. Практически кристально-трезвый, но в то же время уже без кольчуги и пояса и с хорошо знакомым Геральту пугающим блеском в глазах, который предвещал громы и молнии, Вернон набросился на него чуть ли не с порога. Это больше походило на нападение. Поцелуй напоминал попытку укусить. И всё это жутко заводило. У Вернона как будто стало слишком много рук, которые гладили, хватали, жадно сжимали, и голова положительно шла кругом. Геральт не сразу смог опомниться и прервать это сумасшествие, пока наконец не взял Вернона за плечи и не заставил отстраниться, хотя всё нутро взвыло от желания стиснуть в объятиях, прижать к стене, силой раздвинуть ноги и выдрать, чтобы аж прямо стоять наутро не мог. Однако Геральт иногда все же пытался вести себя порядочно. Роше раздраженно выругался и попытался было снова впиться поцелуем в его губы. Геральт увернулся. — Э, нет. Нет-нет-нет. Тебе херово, и я не собираюсь позволять тут тебе себя об меня наказывать. Я этого достаточно хлебнул. — И что, тебе не понравилось? — сквозь стиснутые зубы прошипел Вернон, пытаясь ослабить пряжку ремня, который поддерживал штаны ведьмака. Геральт остановил его руки прежде чем тот нащупает стояк и получит подтверждение того, что Геральт, несмотря на своё сопротивление, завелся и еще как от одного лишь яростного, грубого поцелуя. — Помимо члена есть ещё весь остальной я. — Всему остальному тебе не понравилось?.. — выдохнул Вернон Геральту в самые губы. Геральт отчетливо ощутил, как его тянет податься вперед, поймать это дыхание. Боги, похоже, яростное безумие самобичевания воистину заразно! Но может ли он позволить себе сдаться?.. правильно ли это будет?.. Вернон прервал его рассуждения. — Мне надо забыть, — негромко сказал он и его лицо на мгновение приобрело непривычное страдальческое выражение настоящей душевной муки. — Хоть на время. А я столько не выпью. — Обхватывая ладонями затылок Геральта, он прижался лбом к его лбу и словно через силу, сдавленно, глухо произнес. — Ты… помогаешь. С тобой… становится легче… Геральт ошарашенно сглотнул — вот тебе и откровения! По загривку прокатился холодок и в то же время в груди занялось пламя желания. Такого неправильного, такого неуместного. Ведь нельзя же пользоваться моментом душевной слабости. Вернон наверняка сам не до конца понимает, что с ним происходит, и снова пытается изжить боль самым привычным способом… однако… с другой стороны… кто Геральт такой, чтобы отказывать в помощи?.. *** Одежда становилась всё более неуместной. На пол полетели сначала синий гамбезон, затем — клепаная ведьмачья куртка. Торопливо снимая наручи, Геральт перешагнул через бесформенную кучу верхней одежды. Вернон шумно втянул носом воздух и попятился, будто даже вжимаясь в стену. О, он знал, что Геральт сильнее, знал, что сейчас эту силу применят против него, — и не желал ничего иного. Но сначала Геральт взял его лицо в свои ладони и прижался губами к губам, целуя с таким напором, чтобы и думать забыл о чем-либо еще. Закрыв глаза, Вернон ответил с совершенно самозабвенным, головокружительным пылом. Его рука легла на затылок Геральта, сжимая в горсти длинные волосы, но всего через несколько мгновений уже обе ладони соскользнули на бока, оглаживая и надавливая, чтобы заставить прильнуть ближе. — Руки так, чтобы я их видел, — выдохнул Геральт, потому что в конце-то концов: он вызвался помогать или потворствовать, снова позволяя Вернону командовать и брать на себя слишком уж много ответственности? Роше на это требование лишь оскалился и — ожидаемо — даже не попытался подчиниться. Тогда Геральт схватил его за запястья и прижал их к стене над его головой. Вернон заметно напрягся, попытался вырваться, даже открыл рот, как будто чтобы приказать отпустить — но замер, тяжело дыша, с тенью тревоги, почти паники во взгляде. Да уж, невозможность пошевелить руками просто обязана действовать такому параноику на нервы! В распахнувшемся до середины груди вороте нижней рубашки Геральт видел бледную кожу, штриховку коротких волос и очертания татуировки над сердцем, от чего в солнечном сплетении сильнее скрутилось хорошо знакомое жаркое, жадное возбуждение. Сдерживаться и далее не представлялось возможным, да и не для этого ли Вернон явился к нему? Не ослабляя хватки на запястьях, Геральт склонился ниже, впился в подставленную шею, вылизывая и кусая, губами и языком чувствуя лихорадочно быстрый пульс и наконец сжимая зубы над артерией. У Вернона вырвался прерывистый вздох, а затем силы резко оставили его, он обмяк и чуть было не повалился на колени, словно теперь лишь рука Геральта удерживала его на ногах. Теперь уже не составляло никакого труда утащить Вернона в сторону постели, в несколько движений избавить от остатков одежды и незамысловато, грубо трахнуть. Потому что от такого возбуждения запасы изысканных фантазий стремительно истощались, и Геральт мог лишь брать, вколачиваясь с таким напором, что всё тело Вернона крупно вздрагивало. И всё было так одуряюще хорошо, так правильно, так просто, что дыхание спирало в груди. Одно только настораживало: откидывая голову назад, Роше чуть отворачивался, жмурясь, точно не мог совладать с собой и взглянуть на Геральта. Как будто замыкался в себе. Снова проваливался в ту бездну, где слишком много рассуждений и тревог, что, разумеется, было в корне неверно! Не сбавляя темп, Геральт схватил его за волосы. — Не смей, — прошипел он сквозь сжатые зубы. — Смотри. Смотри на меня. И Вернон подчинился, медленно поднимая на Геральта свои невозможные, темные глаза. Он не стонал, вообще не издавал никаких звуков, лишь, приоткрыв рот, дышал часто-часто — и, не моргая, смотрел Геральту в глаза. Грудь ходила ходуном от частого глубокого дыхания. Геральдические львы на татуировке потрясали щитом с лилиями. Совершенно одуревший от возбуждения, от ощущений, от этого завораживающего взгляда, Геральт слишком поздно понял, что проходит точку невозврата. Несколько спазмов удовольствия волнами прокатились по телу, и он едва удержался от того, чтобы рухнуть, придавливая Вернона всем весом — вместо этого он оперся на локти и с невольным утробным рыком склонился ниже, с каждым толчком загоняя семя всё глубже. Руки Вернона хватали его за волосы, царапали спину, жаркое дыхание то и дело срывалось на едва слышные стоны, пока не перешло в протяжный, дрожащий выдох, и Вернон не замер, запрокидывая голову и жадно хватая ртом воздух. Однако если Геральт думал, что на этом его помощь на сегодня окончена, то ошибался. Потому что Вернон снова обхватил ладонью его затылок, притягивая к себе, и, урвав еще один поцелуй, хрипло сообщил: — Я с тобой еще не закончил. И такое пламя бешеного, неутолимого желания горело в его глазах, что Геральт не смог бы отказать, даже если бы захотел. Впрочем, он и не желал отказывать.