Там, где ты должен быть

В предместьях Вызимы разбили целый палаточный лагерь, предназначенный, кажется, только для Роше и его солдат. Это немного пугало: никто из них не привык к такому вниманию. Стоило отряду сойти на твердую землю, как солдат всей толпой точно скот погнали приводить себя в порядок, ведь «назавтра предстоит очень ответственная церемония». К Роше же подошел разряженный в черное с золотом гонец, с поклоном сообщивший, что «господина Роше ждет камергер его императорского величества». Геральт заметил как от обращения Вернон чуть скривился, точно от резко разыгравшейся изжоги, однако немедленно взял себя в руки и надменно задрал подбородок. *** — Пока ваши солдаты приводят себя в порядок, вам также настоятельно рекомендуется смыть дорожную пыль, — рассказывал уже знакомый Вернону камергер его императорского величества, указывая на самую большую палатку в центре утоптанной площадки. — А если я откажусь? — Вы не откажете в такой малости как соблюдение протокола. Вас не допустят до церемонии, если от вас будет смердеть как, простите это сравнение, от трупоеда. Убедившись, что стараниями прислуги из-под слоя пыли наконец проступила чуть порозовевшая от такого усердного мытья кожа, камердинер невозмутимо кивнул. По его чопорной физиономии решительно невозможно было понять, доволен ли он или просто принимает как данность, что диких северян невозможно отмыть добела! — Что ж, господин, завтра вам предстоит дать очень важную клятву, и я хотел бы убедиться, что вы понимаете, что и как вам следует произнести. — «Бля буду»? — предположил Вернон. Камергер, впрочем, шутки не оценил. Не смотря на Вернона, он жестом указал тому на стул и подозвал цирюльника. Роше подавил порыв отказаться от такой милости. Он не любил, когда к его лицу подносили что-то острое, так что брился всегда сам, но сейчас, наверное, лучше было не сопротивляться, так что он стоически терпел, закрыв глаза, пока камергер описывал ему предстоящую церемонию и пересказывал каждый пункт клятвы так методично, словно по бумажке читал. Зануда не отстал, пока Роше не зазубрил весь текст. Да уж, Фольтесту, когда тот приказал повысить его до командира, Вернон приносил присягу совсем иначе. Хотя бы потому что там не шло речи о таких высоких материях как вассалитет (и кроме того, как человек низкого происхождения, Вернон стоял на двух коленях). Тогда Вернон при всем дворе лаконично пообещал делом и словом служить Темерии и её правителю и «жизнь положить за отечество и корону буде это необходимо», после чего Фольтест к изумлению двора сам поднял его с колен за плечи и с широкой улыбкой расцеловал в обе щеки в нарушение этикета, запрещавшему такое обращение с безродным. Эмгыр же потребовал целый перечень, хотя в то же время и не приказал вставать на оба колена. Как будто для того, чтобы показать Роше, что не считает его безродным хером собачьим. Что ж, император Нильфгаарда славился тем, что ставил заслуги выше происхождения, немногие владыки Севера поступали так же. От цирюльника Роше ушел выбритым, подстриженным и благоухающий чем-то сладко-терпким, чувствуя от всего этого неожиданное омерзение. Однако унижения и не думали заканчиваться. Его привычный гамбезон и шаперон исчезли в неизвестном направлении, по словам камердинера «добрую треть веса вашей одежды сейчас составляет грязь, это совершенно недопустимо». Ну и неженки эти южане! Разумеется любая стеганка после стирки становится на несколько фунтов легче, каждый солдат это знает! Грязь — это всего лишь дополнительное усиление защиты! Вместо этого Вернону выдали омерзительно узкие штаны, нижнюю рубашку из ткани немногим толще носового платка и тяжелые одежды, похожие на туго стянутый у талии пурпуэн, расходящийся книзу тяжелыми вертикальными складками до середины бедра и с широкими полосатыми рукавами. Довершал картину короткий скроенный полукругом плащ, который надлежало закрепить большой серебряной пряжкой на левом плече. — Джорне, господин, больше подходит вашему новому званию, нежели солдатская униформа, — объяснил камергер, бесстрастно наблюдая за тем, как стая портных, вооружившись иголками, подгоняет одежду по размеру. Роше цыкнул сквозь сжатые зубы, чтобы не выругаться. Он чувствовал себя балаганным паяцем и мысленно поклялся, что после церемонии всеми правдами и неправдами вернет себе привычную одежду, даже если для этого придется воровать. — Ну тебя и разрядили, конечно, — усмехнулся вездесущий Геральт. Никто не заметил, как он зашел, но он явно чувствовал себя как дома и с возмутительно наглым видом развалился в кресле в углу. Судя по мокрым волосам, он также получил свою порцию горячей воды и мыла, однако в противоположность Вернону остался этим очень даже доволен. Наконец портные оставили Роше в покое и удалились, чтобы закончить шитье, и Вернон подумал было, что теперь-то он может перевести дух — но камергер вернулся в сопровождении слуг, несших закрытый тканью щит. — Прошу еще минуту вашего внимания, господин. Сообразно вашему новому статусу вам полагаются регалии. Мы взяли на себя смелость изобразить вот это. Но можете предложить и свои варианты. — По команде слуги убрали покрывало, и Вернон бараньим взглядом уставился на рисунок, чувствуя, как дар речи покидает его. На белом поле вертикально шли три широкие синие полосы. На каждой — по серебряной лилии. А сверху — озаряющее их золотое солнце. — Знатоки в области геральдики посчитали это сочетание наиболее подходящим к нюансам вашей биографии и текущей политической обстановке, господин, — объяснил камергер. Это стало последней каплей. Если до этого он терпел, то сейчас… сейчас он просто не выдержал. Вернон расхохотался. В голос, до слез, почти подвывая. Он душил смех, закрывая рот рукой, но просто не мог заткнуться и успокоиться. Пресвятые титьки Мелитэле, вот и славную же шутку с ним сыграл Эмгыр, ничего не скажешь! Как будто мало ему клейма, оставшегося после нильфского плена во время Второй Северной! Клеймо видели считанные единицы, а вот герб увидит вся страна… Теперь вся страна узнает, перед кем он склонил голову и перед кем впредь будет стелиться! А впрочем… а впрочем, плевать! Если это цена, которую надо заплатить за послушание дворян, за то, чтобы на его стороне была сила — он готов и на такое унижение. Он наденет все эти нарядные тряпки, он будет выглядеть как шут, он принесет клятву и будет верной псиной, выжидая момент, когда же можно будет разорвать в клочья руку, что надела на него ошейник. *** Иссиня-черное безоблачное небо нависало над головами. По-хорошему надо бы лечь спать, но спать никто не хотел (или не мог). Всем отрядом сидели у большого костра, взметавшего в небо длинные языки пламени, играли в карты, то и дело обвиняя друг друга в жульничестве, травили байки и негромко пели незамысловатые, изобилующие похабщиной солдатские песни. Как будто ничего не произошло. Как будто они не прошли войну, не продали всех и вся, и сейчас расположились на привале, чтобы наутро выдвинуться громить очередной лагерь белок. Как будто всё было просто и понятно. Геральт сидел рядом с Верноном, пил слабое пиво, зная, что от такого точно не опьянеет, и слушал песни, половину из которых не знал, когда Роше вдруг обратился к нему. — Тебе лучше выйти отдельно, — сообщил он буднично. — Чтобы не увидели в составе армии. Это может навести на неправильные мысли. — Как скажешь, — пожал плечами Геральт. — Хотя сам же говорил, что в нейтральность ведьмаков никто уже не верит. — Поезжай один, Геральт, — почти попросил Вернон. — Так будет лучше. Потом тебя пустят в замок без вопросов и я бы даже настоял на том, чтобы ты задержался в Вызиме, но въехать в город я должен со своими солдатами. Что ж, это звучало одновременно как приглашение и как предложение чего-то большего, однако Геральт совсем не удивился тому, что Вернон ни словом, ни жестом не намекнул на то, что хотел бы разделить с ним остаток ночи. Как-никак, это последняя ночь командира Роше, прежде чем он станет господином регентом, и, похоже, Вернон хотел оставить последние минуты себе. Осуждать за подобное было бы глупо, и Геральт ограничился тем, что сердечно похлопал Вернона по плечу, надеясь, что Вернон и так всё поймет. И, наверное, Вернон понял. Он улыбнулся одними лишь уголками рта и обернулся к солдатам. — Ну что, ребят, что еще мы сегодня не успели? — «Шел король домой с победой»? — предложила Бьянка. По ее знаку весь отряд затянул хорошо знакомую им бравую солдатскую песню времен Второй Северной о короле — без сомнения Фольтесте — который возвращался триумфатором, разбив в пух и прах подлых супостатов. Однако нельзя было не заметить, что каждое «король» солдаты, явно сговорившись заранее, меняли на «командир». Вернон молчал и слушал с таким странным выражением лица, что Геральт мог бы с уверенностью назвать его растроганным, хотя озвучь он своё предположение вслух, Вернон разумеется послал бы его туда, где солнце не светит. Не очень слаженное, но очень искреннее пение поднималось к звездам, которые сейчас так легко было спутать с взлетающими ввысь искрами костра. А Вернон по-прежнему молчал и пристально смотрел в пламя, точно надеялся увидеть там ответ на вопрос, который не мог и не смел озвучить. *** Вернон зашел в свою палатку только когда край неба уже начал заметно светлеть, и провалился в сон, едва его голова коснулась подушки. Теплый ветер швырнул ему в лицо горсть лепестков, и цветущие яблони выступили из предрассветной полутьмы. Белоснежные лепестки витали в воздухе, точно подхваченный ветром снег. Тягуче, сладко пахло цветами и первой травой. И еще чем-то едва уловимым — очень дорогим и очень королевским. Дыхание на мгновение сперло в груди. Фольтест с самым что ни на есть безмятежным видом сидел, прислонившись к стволу одной из яблонь, на постеленном на землю плаще. Прикрыв глаза, он глубоко и мерно вдыхал напоённый ароматом яблоневого цвета воздух, и сердце Вернона забилось с лихорадочной быстротой. Одновременно страшась увидеть образ из прежних мучительных кошмаров и боясь спугнуть видение неосторожным резким движением, он медленно подошел ближе. Боги, он так давно не видел своего короля… Фольтест поднял на него ясный взгляд. — Сколько тебя можно ждать? — пожурил он и в ответ на молчаливое смятение Вернона чуть похлопал себя по коленям. Ничего более желанного, чем подчиниться этому безмолвному приказу, Вернон не мог и вообразить. Улегшись на плаще и устроив голову на коленях Фольтеста, он с замиранием сердца смотрел на своего государя, узнавая каждую черточку, каждую морщинку — после чего, зачарованный, медленно поднял руку к самому его лицу. Как будто не до конца уверенный в том, что морок не развеется, Вернон чуть коснулся длинных медных локонов, привычным жестом поглаживая пряди и в свою очередь позволяя Фольтесту снять шаперон и запустить пальцы в и без того растрепанные волосы. Лежать так было самую малость непривычно. Куда чаще они беседовали у камина в покоях Фольтеста. В тот самый час поздней ночи, что она уже становится ранним утром, а говорить честно становится как никогда просто. Король сидел в излюбленном кресле, а Вернон — на полу у его ног, склонив голову ему на колени, и, прикрыв глаза, млел от того, как пальцы Фольтеста перебирают его коротко стриженные волосы. Разве что разок на охоте, чтобы перевести дух Фольтест расстелил на земле свой тяжелый, расшитый лилиями плащ и потребовал, чтобы Вернон тоже отдохнул. Очень странно тогда было лежать рядом, закинув руки за голову, и, закрыв глаза, просто наслаждаться близостью. Мир казался непривычно спокойным и тихим. Почти как сейчас. — Итак, что же ты расскажешь мне, командор?.. — спросил Фольтест. Его голос, такой знакомый, такой родной голос, больше не искажало черное марево кошмара, и Вернон понял, что ответ застрял в глотке. — Ну же, Вернон, — поторопил его Фольтест, чуть удерживая его за волосы и заставляя сильнее запрокинуть голову. — Я знаю, как тебе нравятся приказы, но, прошу, не заставляй командовать сейчас. Боги, даже теперь Фольтест не отличался терпением. Он всё еще был тем же, кого Вернон знал и безмерно обожал. Ну и, разумеется, Вернон рассказал. Сбивчиво и, пожалуй, слишком непоследовательно, но он попросту не мог говорить сухо и спокойно, как полагается на докладе. Сейчас — не мог. Ветви яблонь то и дело колыхались на ветру и облака белых цветов чуть подрагивали вместе с ними, лазурь неба слепила. А Вернон рассказывал обо всем, что случилось с того проклятого всеми богами мига, когда он увидел мертвое тело своего короля. Как он гнался по пятам за чертовым ведьмаком и убивал, убивал, убивал. Ради мести, ради спасения дочери Фольтеста, ради Темерии, — последних трех вещей в этом мире, которые еще имели смысл. Фольтест не перебивал и внимательно слушал, рассматривая Вернона так пристально, что у того начинало щемить под грудиной, однако он продолжал. Он рассказал о всех неудачах и горьких поражениях (со своим королем он всегда был честен, зачем начинать врать и лукавить сейчас?). Рассказал, как поток захватчиков уничтожил армию Темерии всего в несколько дней. Признался, что стал цареубийцей. Покаялся в том, что не смог призвать убийцу Фольтеста к ответу, — и обмер, в ожидании реакции. Однако Фольтест лишь пожал плечами и чуть растрепал его волосы, убирая из них яблоневые лепестки. — Если бы ты попытался убить ведьмака, ты бы погиб. Глупо и бессмысленно. И ты тогда не смог бы защитить мою дочь, не смог бы защитить нашу родину, — он со вздохом улыбнулся. — Дорогой мой мальчик, ты же и сам знаешь: чтобы умереть за Темерию не нужно много смелости или ума. Куда больше силы духа надо, чтобы ради Темерии жить. Вернон сглотнул. Глаза щипало и силуэт Фольтеста чуть расплывался, но Вернон отказывался верить в то, что может так глупо, по-бабски раскиснуть перед своим королем. К тому же он еще не рассказал ему о главном: о сделке с Нильфгаардом. Вот теперь-то — подумал Вернон — теперь-то Фольтест его проклянет. Сейчас эта мягкая улыбка исчезнет с лица его короля, сменившись гримасой истинного праведного гнева, и Фольтест обвинит его в предательстве, назовет чертовым сыном шлюхи, скажет, что зря доверял ему, что Вернон его подвел как никто. — Что ж, иногда приходится идти на жертвы и сделки с совестью, — кивнул Фольтест. — Как будто я не подписывал с нильфами соглашений и перемирий, чтобы выиграть время. Значит ты будешь править, пока Анаис не может этим заняться сама?.. — уточнил он, прищуриваясь, и в солнечном сплетении у Вернона мучительно заныл позорный для мужчины страх. Однако затем Фольтест похлопал его ладонью по груди. — Выше нос, командор! Ты в каких только передрягах ни бывал, справишься. Готов поспорить, бароны удавятся от зависти. Ты, уж прости мою прямоту, — один из последних людей, которых они ожидали увидеть на троне. — Но… но, мой государь, я не уверен… вдруг я подведу… я могу воевать, я умею воевать, но править… Фольтест театрально погладил подбородок ладонью, устремляя нарочито задумчивый взгляд вдаль. — Хм-м, ну раз так… ладно, так и быть, я согласен снова править страной! — Вернон в смятении заморгал. — Хотя погодите-ка, меня же убили. Ну а тогда кто еще остается? Может, ведьмак? Может, колдуньи? Давай краснолюдов спросим. Уверен, кто-то из них с удовольствием разместит свою жопу на троне Темерии! — Сочувственно похлопав Вернона по плечу, Фольтест склонился и легко прижался губами к его лбу. — Коль уж начал танец — не говори, что реданец. Корона тяжела, отрицать не буду, и тебя к этому никто не готовил, но что поделать. Значит, так нужно. — Еще один порыв ветра заставил белые горы яблоневого цвета покачнуться, точно волна пробежала по их кронам. Фольтест снова стряхнул с длинных волос лепестки и снял несколько с плеча Вернона. — Главное: держи их в железных рукавицах, но не переломай костей, и никому ничего не забывай. Понял? — Вернон кивнул, чувствуя, что в горле стоит ком и что ответить он не сможет при всём желании. — Я рассчитываю на тебя. *** Вернон открыл глаза, ощущая такое непривычное, неожиданное спокойствие, самую малость напоминающее мгновения ошарашенного смятения после того, как тебя хорошенько приложат чем-то тяжелым по голове. А на краю сознания шелестел родной голос, звучавший так мягко, что сердце заходилось: «Тебе пора. Вот как отвоюешь свое — тогда времени будет сколько угодно. А я подожду, мне спешить некуда». Поднявшись, Вернон принялся одеваться. Потому что действительно пора. Пора принимать бразды правления. Ведь кто если не он. *** Вступление в столицу вместе с отрядом оставило у Вернона то же впечатление, что и тяжелый сон в душную ночь, когда все окружающее кажется неестественным если не сказать противоестественным, но в то же время настолько настоящим, что в солнечном сплетении тянет и ноет. Вернон чувствовал каждое дуновение ветра, явственно слышал каждый крик из толпы, для всех остальных сливавшийся в гомон людских порывов, надежд и желаний. Видел, как мимо пролетела точно подвешенная на нити муха. Ощущал биение собственного сердца, каждый вдох, как по виску раздрадающе-медленно стекает капля испарины. Всё дробилось на отдельные сцены, точно вспышки зарницы. Час пролетал как минута, каждая минута длилась бесконечно. Вот он едет сквозь толпу, вот над отрядом плывет расшитое знамя — его новый герб. Вот ему говорят обратиться к людям, камергер подсказывает ему слова и он повторяет, совершенно не думая о том, что несёт. Вот его подвели к помосту, на котором под балдахином разместился император Нильфгаарда, готовый выслушать заверения в вечной службе. И конечно, Роше преклонил колено, конечно, он поклялся. Однако пока он говорил, то не мог отделаться от ощущения, что его губами двигает кто-то иной: — Я, Вернон Роше, клянусь служить его императорскому величеству Эмгыру вар Эмрейсу. Клянусь исполнять его приказы и защищать его любой ценой. Клянусь не злоумышлять ни против него, ни против его крепостей. Клянусь передавать в руки императора недругов его, если только узнаю о таковых. Клянусь не выдавать его тайн. Клянусь, что у меня не будет тайн от императора. Клянусь проявлять доблесть в бою и вести себя достойно, не показывая трусости и не умоляя о пощаде… — и далее, и далее. Целый ебаный список, под которым Вернон подпишется кровью на глазах проклятой напыщенной знати. Давать клятву Фольтесту было правильно и Вернон помнил, что когда он стоял коленопреклоненный у трона, его сердце пело от оказанной ему чести. Сейчас же каждое «клянусь» тяжелым грузом ложилось на плечи, точно впечатывало его в дерево помоста. Потому что он пал настолько низко — и с каждым словом унижался еще больше. Вернон не знал наверняка, какие теперь порядки царят при нильфгаардском дворе и не является ли чрезмерной дерзостью смотреть коронованной особе прямо в глаза без отдельного на то приказа. Но Эмгыр, похоже, остался доволен. Подонок. Сукин сын. Сволочь. Вернон бы зубами перегрыз ему глотку и плевать, что в следующее мгновение его истыкают стрелами так, что он станет похож на ежа. — Да будет так, — произнес Эмгыр наконец. — Вставай, Вернон Роше, и служи достойно. Что ж, хоть не стал приказывать руки ему целовать — и на том спасибо. Видимо, у ублюдка Роше сегодня был счастливый день. Хотя, конечно, будь это необходимо Вернон засунул бы эти руки в рот по самые гланды и облобызал так, что его императорское величество потом еще неделю блевал бы при одной мысли о вассальных клятвах. Затем по мановению руки Эмгыра слуги принесли ему окованную серебром шкатулку, откуда торжественно извлекли узкий венец из темного металла, и у Роше ёкнуло где-то под ребрами. Что ж, Кейра Мец обещала ему нильфгаардские сапоги, дальнюю дорогу и железную корону, и хотя Роше не верил в гадания, — всё это он получил. К счастью, его императорское величество не пожелал сопровождать процессию до самой королевской крепости. Стоя у подножия лестницы, Роше посмотрел на Вызимский замок, точно видел его впервые, хотя знал тут все закоулки, все потайные ходы, все чертовы камеры в подземных темницах. На протяжении всей лестницы, от подножия до верхней площадки у открытых нараспашку тяжелых дверей, толпилась делегация нильфов и кучка разряженных темерских дворян. Что ж, унижения были позади. Впереди ждали кошмары, и каждый шаг давался с трудом, точно он на эшафот всходил. Пожалуй, в каком-то смысле так и было. — Добро пожаловать в Вызиму, господин регент, — приветствовал его генерал Воорхис, такой же надменный, бледный и лопоухий, каким Вернон видел его в Оксенфурте. Чертова нильфская жаба в плоеном воротнике. — Да будет ваше правление мирным и… И тут из толпы придворных за спиной генерала раздался пронзительно-громкий, звонкий голос. — Я знала! — Сердце Роше ухнуло куда-то в район желудка. — Я знала, что ты всё-таки приедешь! А Её Величество уже с визгом бежала вниз по лестнице — и в следующее мгновение повисла у Вернона на шее, не прекращая восторженно верещать. Спешившая за Анаис нильфгаардская дуэнья в черном платье от такого вопиющего нарушения этикета побледнела и стала похожа на восковую куклу, но Роше этого уже не видел. — Сначала они врали, что ты умер, — тараторила Анаис. — Потом они врали, что ты враг. Потом они врали, что ты не приедешь. Но я знала, что ты вернешься! Просто знала. Ты бы так просто не исчез. Нет-нет, я знала, что ты не пропал бы. Идем, ну идем же, я тебе покажу, как я научилась стрелять. И мне сделали меч! Даже не один. Три! От её щебета у Вернона зазвенело в ушах, точно его огрели по затылку. И в то же время что-то подозрительно похожее на надежду зарделось в груди. Может быть… может быть он всё-таки хоть что-то смог сделать правильно?.. Усмехнувшись, Вернон удобнее подсадил Анаис на предплечье. — Ну идемте, Ваше Величество, покажете мечи и стрельбище. — Девчонка, с хихиканьем вцепившись в его вихры, чтобы удержаться, горделиво посмотрела на собравшихся сверху вниз. По толпе зрителей уже пошли смешки. Дуэнья, отойдя от первого шока, зашипела как змея. — Но Ваше Величество, господин регент не может… — однако Анаис отмахнулась от нее. — Какие глупости, мадам Танаквиль! Это же Вернон. В сконфуженном молчании неожиданно раздались медленные и очень отчетливые аплодисменты. — Как трогательно! — воскликнул генерал Воорхис, сверля Вернона холодным взглядом риггера. — Защитник и корона Темерии наконец встретились! Конечно чертов нильф внешне сохранял безупречную светскую вежливость, но в его голосе Вернону мерещилась издевка, и Вернон был на волос от того, чтобы высказать ублюдку всё, что о нем думает, — а лучше еще и в рожу плюнуть — однако… в этот момент Вернон услышал, как в толпе начали хлопать. Сначала человека два-три. Затем к ним присоединилось еще пять, потом еще и еще. Шум точно лесной пожар в несколько мгновений охватил всех собравшихся, и уже через считанные минуты даже за стенами замка поднялся ликующий рокот, похожий на штормовые волны. Людское море ликовало. — Вива Темерия! — кричали люди. — Многая лета королеве! Среди ликующей толпы Вернон вдруг очень хорошо увидел знакомые седые патлы. Ведьмак стоял совсем недалеко от главной лестницы, прямо за спинами стражей, и тоже хлопал. Заметив, что Вернон смотрит на него, Геральт кивнул, не прекращая аплодировать. Выглядел он при этом так, будто вот-вот пустит слезу от избытка чувств. Подумать только, ведьмак — и растрогался. Воистину день полон удивительных событий! Чуть оглушенный и ошалевший от шума, Вернон, не опуская Анаис, поднялся по ступеням и замер перед распахнутыми тяжелыми дверьми. Черт знает, что ждет его дальше. Перед кем еще ему придется гнуть спину, с кем еще сотрудничать, кто теперь будет союзником, а кто — врагом. Он видел, что аплодировали не все, и постарался запомнить лицо каждого ублюдка. Да и то, как он разошелся с частью своих партизан и стычка в трактире, не внушали ему никакого оптимизма. Может быть большая часть страны и согласится, что лилиям лучше цвести под солнцем, нежели гнить в темных пещерах — но останутся упёртые ублюдки, которые продолжат борьбу. Как будто он не знает своих солдат. Черт, да он сам из таких. Просто выбрал другой поворот. Чем бороться со стихией — он решил позволить приливной волне нести себя и задавать курс, не сопротивляясь в то же время течению. Веру в лучшее вселяла лишь одна мысль: империи не вечны. У них у всех одни и те же родовые болезни. «Они, сука, жрут как не в себя, — разглагольствовал Талер, пока Роше собирал вещи и проверял оружие перед тем, как наконец покинуть Оксенфурт. — Жрут и жрут, как свиньи. Им нужно больше — больше золота, благов, сука, всяких, земель, ебать их в сраку. Поэтому они пожирают всё вокруг, иначе начнут глодать сами себя. Но когда граница становится настолько длинной, она истончается, щупальца этого обосранного спрута до краев-то дотянуться уже не могут — смекаешь? — и эта обожравшаяся свиноматка лопается» «Так свиноматка или спрут?» «Да поебать. Суть-то не меняется» Ублюдок Эмгыр несмотря на весь свой стратегический гений, такой же смертный. И Роше обязательно доживет до того, чтобы сплясать на его могиле. Он — подонок, королевский пёс, палач, а теперь еще предатель и коллаборационист, — костьми ляжет, чтобы вернуть Темерии прежнее величие. И снова лилии на топях расцветут. По-прежнему держа Анаис на руках, Вернон Роше переступил через порог королевского замка.