Инстинкт самосохранения.

Всё пройдёт, как с белых яблонь дым.

Мир не бывает готов. Не бывает готов к войнам, что бы не говорили лидеры, не бывает готов к стихийным бедствиям, к голоду, к смертям. Мир не был голов к «чёрной смерти», к оспе и гриппу. Даже медицина двадцать первого века не смогла подготовить мир к коронавирусной инфекции. Медицина двадцать первого века не смогла. А совершенно новая эпидемия отбросила человечество назад. Во всех смыслах его развития.

***

Те решения, что влияют на нашу жизнь и все её сферы без уже желанной возможности повернуть время вспять называют бесповоротными. Такие решения приходится принимать всем вне зависимости от статуса, положения, тяжести носимого бремени. Такие решения заставляют нас ненавидеть себя ещё больше или благодарить собственную прозорливость. Некоторые из них принимают за нас, если не оказаться первым. И лучше бы им оказаться, потому что чужое решение может не понравиться обеим сторонам, только вот оно на то и называется бесповоротным. Воплощение самой большой в мире, уже не таком, как раньше, страны было очевидно не дурного склада ума. Люди вокруг теперь походили на назойливых мух, что летают неподалёку от пахучего места. Правда, в этой ситуации более чем несложно было догадаться, что обозлённый на весь мир и на их проделки дед, в данном случае в лице судьбы, может разве что ударить их газеткой и довести до изнеможения. Забавности забавностями, однако ощущение внешней суетливости никуда не исчезало даже спустя некоторое время, а где-то под душой поселился другой комок, только вязкий и липкий, цвета, вероятно, чёрного, вполне отвратительного. И когда это чувство довело до крайнего внутреннего изнеможения уже и душу, постоянно ворочаясь где-то под ней, Тайлеру на мобильник пришло многоликое «Ты ведь тоже это чувствуешь?». О да, он чувствовал. Интуиция за множество десятилетий так обострилась, что его «чувство где-то чуть ниже души» не время от времени переворачивалось, а крутилось, как космонавт на тренировках, скребло снизу крючковатыми когтями и изредка подвывало, когда близилась ночь. Штаты ответил лаконичным и ёмким «Да.», и на том разговор себя исчерпал. И если тот просто оставил всё как есть, предпочитая дожидаться неизвестного, то Евгений дожидался только худшего, раз интуиция сработала и у него. Все последние дни он волчком крутился на работе и дома, с утра и до вечера. Концентрироваться на привычных делах было сложнее прежнего. Ритм дня сбился до какого-то странного, то ли сбитого, то ли избитого. С США брюнет больше не переписывался, только кинул пару многозначительных взглядов во время молчаливых встреч, после чего ситуация как-то сама по себе замялась. Так показалось ему. Тайлер после этого стал разговаривать ещё меньше и почти полностью отбивать желание делать это у других. Воплощения будто находились в вакууме из недосказанности и странных переглядок. Некоторые предпринимали попытки обсуждать происходящее, однако сведений было недостаточно, чтобы делать точные выводы. Самые старшие мрачно отмалчивались, садясь подальше от суеты и, вероятно, морально готовили себя к чему-то. Чему? Кто бы знал. Люди же и сами не могли оставаться в стороне. Самые приближенные, наблюдая за своими воплощениями, походили на теперь уже муравейник. Все нервно возились, но понять ничего не могли. Некоторые, что были посообразительнее, готовились сразу к худшему. Люди ещё помнили, как ситуация в стране отображалась на воплощениях. Для этого не нужно было быть рождённым в какие-то незапамятные времена или даже застать, к примеру, войну. О таких событиях вообще говорить было страшно. Воплощения часто скитались на лабиринтах бесчисленных населённых пунктов. Они были призраками, смешавшимися с толпой, с гласом народа и его настроениями. Подавленные или раздавленные искали утешения или заглушения у своих людей. Когда первые пару воплощений не появились в соответствие с рабочим графиком, в их администрациях воцарился такой мрак и такая подавляющая тишина, что запросто можно было услышать любой шёпот. И, как людям это и свойственно, они умолчали об этом факте. Скрыли от чужих глаз, от «врагов и недоброжелателей» подальше. Только не учли того факта, что скрывать могут не только они. Страны знают свои территории, знают своих людей, которым их природу не понять. Они могут без особых проблем скрыться в небольшом населённом пункте и в большом городе, в селе и в пригороде. В почти безлюдном месте и в большом их скоплении. Какими независимыми люди себя не считали, они никогда не узнают о воплощении, если оно само об этом не захочет. Мало кому дозволялось прикоснуться к природе собственного государства. И уж тем более понять её. По-настоящему понять друг друга могли лишь два воплощения. И хоть людям часто казалось, что они совершенно похожи, истина была в том, что даже самые смышлёные из них не могли и предположить, что подразумевала эта «истина». И даже люди, совершенно оторванные от политики и государственной жизни, стали замечать, что творится что-то неладное. Как и в любой другой жизни, в их жизни значительную роль играли СМИ. Только даже в новостях были лишь одни догадки да теории, почему так внезапно пропали с экранов и заголовков воплощения, а правительство нехарактерно замолкло. Нагнетающая ситуация была везде. А ведь ничего необычного, кроме поведения людских государств, не случилось...

***

Пропажа Соединённых штатов и Российской федерации произошла с разницей в пару дней. Только узнали представительства государств об этом спустя пять дней, когда президент первого заметил волнение народа и выступил с речью. Тогда внезапно был обнаружен факт пропажи ещё некоторых государств. В этот момент мировое сообщество настолько переполошилось, что затишье и в СМИ, и в администрациях несколько прошло, зато появился нездоровый ажиотаж и попытки отследить местоположение пропавших. Это был момент, когда человечество осознало свою перед Ними беспомощность. Они были слепыми котятами, что тыкались носом во все углы, но матери найти всё равно не могли найти. И даже обшарив всё закрытое пространство вдоль и поперёк они не могли понять, где искомый объект. Ажиотаж продолжался и продолжался, только ажиотаж это был лишь первобытной человеческой любопытности и желания засунуть нос во все места, куда он сможет поместиться.

***

Что есть люди и что есть жизнь?

Человек и жизнь всегда были неразрывно связаны также, как человек и смерть. Люди в целом довольно эгоистичны по отношению к другим существам, ибо полагают, что, в силу своего умственного превосходства, имеют полное право относиться к остальным, как к исследуемым объектам. Мало кто из людей по-настоящему задумывается о том, что он и сам является для кого-то конкретного или для особых кругов научным интересом. Человеческая жизнь есть высшая ценность, и высшее же ей пренебрежение полнит планету. Сосредоточившие в своих руках власть люди имеют некую возможность частичного окрыления и отрвения от прочей жизни. В этом можно проследить закономерность — вышестоящим мало интересна жизнь нижестоящих. Закономерность эта работает не всегда, но часто и практично. И как бы ни была сильна власть в руках человека, остаётся один неопровержимы й факт — человек есть всего лишь смертное тело. Никто не может избежать смерти и в ничьих руках, какими бы могущественными они ни были, не может сосредоточиться бесконечная власть. Все люди схожи в одном — смертности. Отношение к ней у всех разное, как и тот, но всё же факт, что рано или поздно человек окажется забыт. Рано, возможно, даже в кругу своей родной семьи, или поздно, ведь у людей есть обычай, который заключается в том, чтобы и память об человеке не придать сырой земле. Сколько бы лет ни прошло, люди всё равно помнят о князьях и императорах, о картографах и исследователях. Люди помнят, когда имеют на то желание и возможность передавать информацию. Каким образом это делать — из уст в уса или излагать мысль на бумаге — значения не имеет. Главное — желание, а способы на то найдутся. К слову, об смертности. К сожалению или счастью, люди в своих способностях ограничены. У них нет волшебных, божественных сил или сверхъестественных умений, которые тогда уже не имели бы ничего общего со сверхъестественным. Люди не решают в своей жизни ни момента рождения, ни момента и причины смерти. Это наступает само собой или по воле других людей. В целом человечество привыкло к своей самостоятельности и оттого их собственная воля для них значит так много. Любое желание должно учитываться и, может быть, если и ставиться под сомнение, то хотя бы рассматриваться. Эта привычка человеческого рода настолько впиталась в их сущность, что прямого подчинения теперь уже добиться не так просто, иметь авторитет уже недостаточно. Человечество обрело привычку протестовать против неугодного, даже если их дух сломлен, а воля зажата в чужой кулак. Однако привычку эту обрели далеко не все люди и, покуда ты смотришь на это с нейтральной стороны, невозможно понять, плохо это или хорошо. Во всяком случае такие ситуации или общество сплачивают, или его заставляют отвергнуть собственные составляющие, будь то большинства или меньшинства. То же самое происходит и в тот момент, когда надвигается беда, к которой наивное человечество ещё не адаптировалось. На это нужно время, а до этого момента люди так бессильны, что вряд ли смогли выжить по одиночке. Помощь ожидать не от кого, и у тех, кто подогадливее, это вызывало бы особую тревогу и желание искать до того часа, пока наконец не найдёшь положение, в котором находиться безопасно.

***

Система экстренного оповещения граждан волной окатила всю близлежащую территорию, раздаваясь в ушах настойчивым эхом. Сигналящие на дороге автомобили заглохли, не смея нарушать самой приоритетной вещи — обращения из динамиков. Диктор, как великомученик с информацией на руках, зачитывал заранее подготовленный текст. С каждым новым словом речь въедалась, словно левитановская. Монотонный голос вещал что-то об новой напасти, тяжелом бремени живущих сейчас людей, и в то же время заверял, что оно порождает сильное поколение, которое, непременно, справится с этим бременем, заставив врагов державы вновь усомниться в своей стойкости. Голос вещал что-то о запрете экспорта и импорта, о чём-то ещё, что качество висящих рупоров сжевало, и о закрытии границ. Последние два слова, казалось бы, не настолько выделяющихся из прочего обращения, были встречены автомобильными гудками и громкими возгласами. Дело происходило у пограничного пункта. Работники его, в целом, прибывавшие в таком же смущении, как и остальные граждане, довольно скоро получили по рациям указания о надлежащем ходе действий. И тогда, когда машину из соседнего ряда отправили назад, Барсов напряжённо поёжился на водительском сидении. — Добрый вечер. В соответствие с принявшим силу указом… — пограничник замолк посреди официального толкования, взглянув на своего молчаливого собеседника. Воплощение их державы сидело прямо за рулём, терпеливо выслушивая работника. Как он ранее не обратил на это внимание и как себя вести теперь!? Пограничник застыл с лицом, будто выбеленным мелом. — Послушайте, — «молчаливый собеседник» заговорил, на секунду лишь остановившись для поддержания зрительного контакта, — я понимаю ваше положение сейчас и вашу нерешительность, однако, как и вы, я надеюсь, я готов прийти к общему соглашению, которое устроило бы нас обоих. Мужчина в форме нервно оглянулся и облизнул плоские губы, прежде чем сделать кивок. — И тогда я прощу вам незнание начальство в лицо, — надавил мужчина, выдержав паузу, которая не давала возможности вставить слово его собеседнику. — Осмотритесь. Ну же, — голос звучал властно и надёжно, с вкрадчивой доброжелательностью. — Никто на нас не смотрит и не будет смотреть. Машины давно молчат, люди в них и работники тоже. Вам в любом случае придётся меня пропустить. Вопрос лишь в том в вашей преданности родному государству. Голос по-прежнему звучал уверенно. В душе же Барсов метался, не смея предполагать, сработает ли механизм. Стоит лишь тронуть нужным шестерёнки, только какие? — Или, возможно, в чём-то другом? Этот конечный вопрос заставит пограничника, замявшегося на месте, либо окончательно отшатнуться, либо занять сторону государства. Пауза затянулась, а ответа всё не следовало. До тех пор, пока военный не огляделся, чтобы в действительности убедиться в их непричастности к будто бы внешнему миру, а затем не наклониться к открытому окну в авто. Заранее приготовленные пачки пятитысячных купюр легли в чужую руку точно также, как лёг груз на души обоих. Пограничник воровато сунул их за пазуху и протянул в ответ какой-то помятый блокнот с ручкой. — Кому? — задался единственным вопросом сидящий, как только смог сглотнуть ком тревоги. Она теперь осела в животе. — Сыну, — прошелестел ответ. Груза на душу легло ещё больше. Евгений осмотрел дорогу позади, стараясь запомнить свою страну такой. Себя таким. Плевать даже на то, что сейчас он дал взятку, на то, что он бежит от собственной территории и своих людей. Пока военный неловко, даже смущённо, улыбается, а автомобильные выхлопы не в состоянии затянуть до чёртиков ясное небо, он чувствует себя живым. Он оставляет своё сердце в этом блокноте, расписывается кровью вместо чернил, будто отдаёт остатки своей совести на попечение своим людям. Они его не бросят, а вот он их? Люди достаточно развились духовно, чтобы мораль преобладала над инстинктами, но что делать тем, из кого инстинкты выжечь невозможно даже клеймом морали?

20.02.2024-20.03.2024.