Обрежь ниточки

Всё началось с того момента, как Матушка выселила. Мне было восемь лет, и пора самостоятельности стояла не за горами. Бедная Англия, покуда не спеши, везде сплошь бедности и огрубевших женщин. Я не знала, как заработать свои первые золотые. Мои эмоции переплетались из одного в другое: потерянность, страх и сила. Надежда стояла за маленьким ларьком за километр от маминой квартиры. Там кассир, старикашка, был всегда приветлив и счастлив видеть меня, и мне всегда хотелось, чтобы его искренность стала моей опорной точкой в начинании. Маленькими, но смелыми шажочками я пробиралась по мокрым переулкам, наблюдая, как остальная малышня бежит за отцами вприпрыжку. Своего папу я не помню, единственное, что мне говорила мать, так это то, что он очень богатый и занятой человек. Вроде бы, он жил в Южной Африке. Впрочем, спасибо, жили мы с мамой не бедно, но если бы не его вечные измены, то была бы я не здесь, а наверное на яркой луне. Пока я шла, словно вечность, грезила о том, чем буду заниматься будучи взрослой. Ну, наверное шить платья. Мама меня почти не била, когда я её платья перешивала в нечто иное, не похожее на лондонский стиль. Это что-то нечто готическое и в стиле горничной. Мне постоянно нравилось, как одевалась наша горничная Мимзи — открыто, не так, как все. Конечно, мама её за это коробила, но не суть. Мимзи покинула нас, но не её идеи. Переступив через порог, засверкав краюшком своего не аккуратненького платьица, маленькая Ниффти, то есть я, всеми полными очами веры взглянула на старикана и изъяснила всю ситуацию. То, как мать поступила, то, как шить готова и вообще таскать эти коробки. Он почесал тогда затылок, замер в неведении и пропал. — Что значит «пропал»? Пропал старикан, который мне казался милым. На его место взошел злой, вонючий, похотливый идиот. Заперев за мной, он потащил меня со словами, что мне сперва нужно хорошенько отдохнуть, в свою квартиру. Так получилось, что его ларек и квартира были соединены. Сразу в глаза бросились непристойные журналы, запах сигарет. Тогда в мою маленькую башку и пришло осознание, что что-то не так. Но я не подавала виду, и вообще не очень-то и встревожилась, ведь надо время, чтобы привыкнуть. Старикашка Джексон кинул меня на кровать и вышел, заперев ключом комнату. Я лежала без понятия, чего ожидать и кого. То пугаюсь пения птиц, то всяких стуков ботинков за окном. Сутки я сидела в комнате голодная, без воды. Комната без мать вашу еды и воды. Я спала, считала пальцы, запомнила хорошо, что на моих ладошках по пять пальцев. Пересчитала тараканов. Ночью, спрятавшись за одеялом, в комнату вошел Джексон и трое симпатичных парней. Голубоглазый блондин, голова стукалась об потолок. Второй брюнет, спокойный, без вредных привычек в манере общения. Третий был начитанный юноша в очках, светлые волосы, но самая мерзкая походка и взгляд. Эти мужчины завладели мною, поэтому через несколько секунд я оказалась не на кровати, а на торсах этих безумцев. Ох, помню этот опыт, незабываемый, вот бы повторить! — Ниффти… — сочувственно откликнулась Чарли, поджав губы. Вместе с ней в полном сочувствии прибыли остальные грешники. — Они тебя изнасиловали? Нет, они меня обласкали. Брюнет оказался самым любвеобильным. Он не лишал меня невинности, а грел в своих объятиях. Блондин оказался самым жестоким в этом плане, экспериментатор. Рыжий мой любимый, он использовал меня как куклу, которую только что купили в магазине. Чарли, тебе обязательно тоже надо это попробовать! Джексону они платили много. Старик не оказался психопатом, поэтому в мою комнату постоянно покупал всякие вещи, аксессуары, кормил вкусными круассанами, поил гретым чаем. Из комнаты он выпустил однажды, заключив сделку. Если я выйду и кому-то проболтаюсь - он сожжёт мое платье, в котором я пришла к нему. А платье мне оказалось важным, ибо напоминало о мечте швеи. Так повторялось ежемесячно. Годы пролетели, а мужчины не переставали приходить ко мне. Первая троица, конечно, надоела мне, точнее, я им, поэтому они покупали меня своим приятелем. Рыжик лишь изредка заходил погостить, аж вкусняшек покупал из восточной Европы, но не суть. Окрепшая я, в четырнадцать лет, задумалась. А вообще правильно ли это? Мне хорошо, я не плачу, мне шикарно. Почему мама меня не насиловала, или же папа? Или мама тогда боялась, что я папе понравлюсь больше. Что ж, боялась не зря, со мной хотел спать каждый! — Дорогуша, — заикнулась молодая грешница, — Ты так лишь отрицаешь свою боль. Не отрицаю, это всё защита. Но мне и правду это нравилось! И не надоедало чувствовать близость. В любом случае, все изменилось, когда тараканы в моей комнате пропали. — А что в этом такого? Их отравил Джексон. И как-только ворвался в комнату очередной клиент, готовый как голодный пёс обрюхатить невинную Ниффти, я почувствовала адскую боль. Невыносимая тяжесть в тазе живота, одиночество. Тараканы покинули меня после обыкновенного отравления и никто не вернулся! В то полнолуние, после акта жестокости, я бездыханная, голая лежала на полу и внимательно смотрела на таракашку, что поддергивал своей угасающей во свете смерти лапкой. Алая субстанция протекла по всему полу. Скорую никто не вызвал, только смех мужчин, гордыня и свист. Я плакала в полном одиночестве. Я пыталась зашить свою боль иголками, которыми кастомизировала себе наряды. Лишь ближе к смерти я поняла, что девственность зашить нельзя.