Шесть вёсел и одна любовь

      С бесперебойным гулом автобусов восходит над Артеком новый день. День разъезда.       В моменты, как этот, хочется спрятаться или перемотать время вперёд, лишь бы оказаться уже вдалеке, без возможности вернуться. Чем дальше, тем меньше надрывается грусть. Чем дальше, тем меньше пустоты во взгляде. Сегодня Антон начинает утро, стараясь для самого себя сделать вид, что всё в порядке. В порядке творожная запеканка с соусом и чай, в порядке треугольный бутерброд с ветчиной, в порядке почти пустые стойки с водой, потому что разъезжающиеся ребята забирают их с собой как целую реликвию.       Не в порядке только сам Антон.       В груди бьёт тревожность, а ещё они все теперь помещаются за одним столом — поздно ночью и утром, ещё до подъёма, уехали некоторые делегации ребят. Антон даже сквозь сон слышал, как шуршал одеялами и вещами Влад, буквально полчаса назад отчаливший из Артека.       Правда, сон был лживым. Вчерашний вечер размазал Антона, он и не спал толком, хотя искренне надеялся, что его организм решит выключиться. Этого не случилось, а вся ночь была потрачена на попытки хоть ненадолго упасть из дрёмы в глубокий сон, чтобы не ворочаться, не думать, чтобы ничего этого не было. Антон бы очень хотел поверить в то, что это плохая шутка над его нервами, которые выжили уже одно такое прощание, две морские битвы, все переживания родной мамы и сто проверок на прочность за последние три недели. Нервы сдали на моменте, который должен был вообще по-другому выглядеть. С Дашей он надеялся прощаться днём, шумно, чтобы не в одиночестве, чтобы все вожатые рядом, а она бы улыбалась напоследок, потому что не было бы того давящего гула единственного автобуса, что развозил детей ночью. Теперь он лишь с грустью прибавляет частицу «бы» ко всему, что так и не случилось.       В два часа ночи, когда Антону стало неуютно в собственной постели, он вытащил из рюкзака ручку и сел писать. Никто не потревожил его и не спросил, в чём дело, потому что все остальные в комнате спали. За дверьми не ходили вожатые, не проверяли ничего в последний день смены, а он строка за строкой в тусклом свете писал, чем наполнилась для него смена. Он планировал сделать всё это на свежую голову, но утра дожидался в итоге именно так — когда Антон закончил, первые рассветные полосы уже забрезжили на небе и одна из них прокралась в комнату между шторами.       Тогда он и решил, что пора ложиться спать — глаза сами собой начали закрываться, а листы бумаги, надёжно свёрнутые в несколько раз, отправились в тумбочку к концам напитываться энергией. Антон отвернулся к стене и наконец перестал помнить этот день, затянувшийся уже даже слишком.       В Артеке, Антон удивился, нет королевской ночи — знаменитой последней ночи в лагере, когда все друг над другом шутят и стараются как можно дольше пробыть вместе. Если ты уснул в королевскую ночь, считай, на тебя уже у всех планы, готовься отмывать со лба надпись помадой или выпутываться из скотча. В Артеке Антон не спит в королевскую ночь из-за тревожности и его единственной шалостью остаётся печальная завтрашняя, когда он написанное отдаст в руки вожатым.       Вечная дилемма — лучше уезжать первым или последним. Многие хотят остаться до самого конца и считают, что драгоценные часы восполнят им ту пустоту, что образовывается внутри, но порой прощаться с дорогими людьми и делать это подряд два дня просто невыносимо. Поэтому Антон рад, что ему не придётся рвать своё сердце на части множество раз. Он ограничится тремя. Один уже случился.       — Антон, можно тебя? — Арсений заглядывает в комнату, когда он сматывает удлинитель, чтобы убрать в чемодан. — Очень надо. Я на палубе.       — Через минуту, хорошо?       Антон находит вечно занятого Арсения вместе с Виленой, усиленно считающих сваленные в кучу полотенца, поэтому терпеливо садится на пуфик, дожидаясь, когда они закончат, и утыкается в телефон. Его на социальные взаимодействия не хватит точно. Сердце начинает биться чаще, когда сообщения от Даши целым потоком приходят в чат — она уже едет в поезде, связь там ни к чёрту, поэтому всё то, что она писала ночью и утром, приходит только сейчас. А Антон с грустью смотрит на десятки этих мыслей, и грустит вместе с Дашей.       — Антон, знаешь, вчерашней ночью мне было бы нельзя, но у меня есть дело, — Арсений копается в ящике комода, что-то выискивая. Достав обычный канцелярский ножик, он с победным видом передаёт его прямо Антону в руки. — У хороших вожатых мор отрядов есть свои традиции, и я хочу тоже.       — А нож мне зачем?       — Даша тебе не сказала?       Антон упрямо машет головой, потому что Даши сейчас нет — вчера ночью они обещали друг другу встретиться ещё раз, а потом она уехала в слезах, и, видно, что-то важное так и не дошло. Арсений, закусив щеку, понимает, что снова кольнул по больному, но вытаскивает из другого ящика их флажки. Эх, сколько с ними уже связано…       — Пусть древки заполнятся именами. Вы достойны начать.       Антон прикрывает рот рукой, забирая из рук Арсения флажок, на древке которого вырезано «Даша». Забирает и не может сделать вдох.       — Арсений… Зачем же ты сейчас? — Антон проводит по имени пальцем, перехватывая флажки в руках. Он так и не успел попросить Дашу научить его крутить их красиво, чтобы красная ткань расправлялась сама собой за один оборот…       — Пусть Лесной помнит всех, кто с горящими глазами стоял за него на битве против остальных.       Антон, бегая глазам от своих рук, в которых лежит сокровище, к Арсению, улыбающемуся как-то несчастно, решает уйти куда-то, где он будет один. И вот уже через минуту тёплый ветер путает волосы, кудрявые прядки щекочут шею, солнце греет немыслимо, а он стоит на солярии, уткнувшись взглядом в Аю-Даг с тяжестью на душе. Переняв лучшую из привычек, садится прямо на кафель и кладёт на возвышенность древко флажка, вытаскивая лезвие ножа.       Он не хочет отсюда уезжать. Здесь дышится легко, облака бегут по небу быстро, солнце бликует и море рядом. Здесь люди. Антон опять сделал ошибку. Арсений. Антон привязался, нашёл для себя очень крепкую дружбу, то внимание, которого очень хотелось душе, теперь же придётся прощаться и отпускать всё это. Уже давно он свою душу так не терзал этим тянущим чувством, когда всё ещё чувствуешь, что человек нужен тебе рядом, а не за пару тысяч километров.       Антон аккуратно выцарапывает своё имя, а рядом, ещё мельче, гордое «26» по количеству прочитанных для медали слов и номер смены. И сердечко рядом с именем Даши, ведь она бы обязательно нарисовала, только второпях у неё эту возможность беспощадно забрали. Ничего, за то время, как они сдружились, Антон научился чувствовать, что она делает и как — собственно, поэтому теперь её имя, стоящее первым, блистает этой крохотной деталью.       — Даш, посмотри просто, как меня провожает Артек, — Антон записывает ей кружок, видя, как сообщение тут же оказывается прочитанным. Вот может ведь интернет, когда хочет. — А ещё теперь нас помнит не только Флотилия, но и Лесной, — он показывает поближе своё творение, приближая камеру, чтобы не было засветов. С лица в секунду уходит улыбка — себя больше показывать не нужно.       «Антон, я уже так по тебе скучаю…»       Я тоже, я тоже скучаю, Даш, отвечает он. Отвратительно понимание, что, возможно, вы больше никогда не сможете соприкоснуться руками с близким человеком, оставив всё своё общение висеть бесчисленными сообщениями и фотографиями улиц, домов, лиц, кружек чая на тетрадках. И как Антон жалеет, что у него нет больше времени на простую дружбу — встретиться в парке, погулять и поговорить обо всём на свете, рассказать о том, у кого какой бесноватый кот, съесть мороженого, когда ещё совсем не лето. Для Антона всё это так и не свершилось, потому что за три недели они вдоль и поперёк обсудили и избороздили только тему моря.       Страх того, что его вновь перемкнёт, как в прошлый раз, уже крадётся бесшумно, пока оставаясь в стороне. Страх боится света. Света, который излучает апрельское солнце в Крыму.       Антон в этот раз уезжает совсем по-другому, но от того, что надо будет рукой из окна автобуса махать Арсению, его рвёт на части. Если бы сегодня пришлось прощаться ещё и с Дашей, он бы не выдержал. Она ведь уехала вчера ночью, толком ни с кем не попрощавшись, впопыхах накинула рюкзак на плечо и небрежно повесив на ручку чемодана свою французскую романтичную шляпку.       Лучше бы он уезжал первым, хотя никому и не пожелает, — она бы тогда побыла ещё с Арсением и с большой любовью окрасила бы древки за двоих. Только времени не вернуть. Даша уехала, не сняв с шеи «подвеску» из ниточек, и замочила Антону всё плечо слезами, когда он говорил ей, что они ещё обязательно встретятся. А у самого на душе клокотало, потому что прощаться он всё ещё ненавидит.       Сейчас Антон прощается не просто с тремя десятками людей, он всерьёз говорит безвременное и неуверенное «до встречи» каждому сантиметру Артека. Прощается с Адаларами, от которых всё ещё захватывает дух, если смотреть из шлюпки, и с могучим кедром, который видно с балкона комнаты. С морем, чистым и лазурным, готовящимся к шторму, шумным. Словно оно тоже провожает его, говоря своей разыгравшейся пеной у берега, что будет ждать.       Антон прощается с этапом своей жизни. С детством. В прошлый раз было больно, а теперь больнее вдвойне. Он больше не сможет приехать сюда ребёнком и волноваться перед первым профилем, больше не сможет забрать из столовой сахарное печенье, сунув его в карман. Больше не наденет зелёную куртку. Антон вообще рискует никогда больше не пройтись по этим извилистым дорогам. Всё, через месяц он окончит школу, пойдёт с паспортом на экзамены, а там уже и выпускной, и переезд, и университет, и новая жизнь. А кусочек старой остался в древке семафорного флажка и в отрывистом куплете «Авроры».       Антон уже скучает. Встреча перед расставанием оба раза будила в нём только любовь к Артеку, вдохновляла идти дальше, не отказываясь от мечты, закрывала всю оставшуюся неуверенность. Сегодня у Антона нет мечты, потому что он только собирается с мыслями, чтобы поблагодарить судьбу за тот день, когда исполнилась прошлая. Впереди его ждёт отчаянный месяц учебных долгов, энергетиков и исписанных чернилами страниц, но пока он смотрит в сторону моря и говорит себе спасибо за то, что рискнул.       Сама же нужда в последний раз обниматься с вожатыми, последний раз обедать в столовой и сдавать профильную форму — боль. Отдавать белый китель, который запачкан какой-то грязью на манжетах, больно. Видеть свою фамилию напротив времени отъезда больно. Сейчас кажется, что Антон просто щёлкнул пальцами, и смена пронеслась мгновенно, хотя он жил здесь три недели и испытал столько, сколько не возместит ему ни один год его жизни.

***

      — Арс, у меня есть традиция: я пишу вожатым письма. Саше и Вилене я отдал утром, так что держи, — Антон протягивает Арсению письмо, написанное на заранее вырванном из семафорного блокнота листе. Даром что слезами не политое — их просто не осталось к четырём утра. — Я тебя прошу, не читай, пока я не уеду. И ещё знаешь, я подумал.       — Над чем?       — Помнишь, ты мне написал пару дней назад, перед битвой? — он нервно дёргает губой, а Арсений мнётся и мотает головой в ответ. Конечно, он помнит. Признать это — значит, сделать расставание больнее. — Любовь и правда сильнее боли, — Антон поднимает свои руки, показывая зелёнку на мозолях и стёртый мизинец. — Я ещё обязательно вернусь к своей любви. Спасибо, что дал мне любить целых три недели… — и сцепляет Арсения в объятиях, перекинув руку ему через плечо и спокойно выдыхая.       Сердце Арсения от объятий пропускает удар.       — Смотри, — Арсений задирает белую штанину и показывает свой шрам на лодыжке, который многие бы спутали с царапиной. — Этот шрам у меня появился в прошлом году на вожатских соревнованиях. Была шлюпочная гонка, Тарас выронил весло из уключины, улетел назад, и я улетел назад за ним, содрав кожу об банку. Соль ещё так неприятно щипала, эх, но я очень люблю тот день.       Арсений даже не знает, зачем рассказывает всё это, словно его прошлогодняя царапина сможет залечить свежую душевную рану и как-то помочь. Тот день он помнит хорошо, потому что вожатская битва случается лишь раз в год, а ему жуть как не хватает этого в обычных сменах. Поддерживать кого-то не сравнится с тем, когда ты сам слушаешь вёсельную команду и когда с тобой случается вся битва от начала до конца.       — У вас фишка терять весло из уключины, я понял, — Антон хихикает над этой деталью невероятно. В этих мыслях — об Арсении, что ошибается на важных мероприятиях, — ему гораздо комфортнее, чем в изъедающих сердце искорках.       — Так! — Арсений пихает его в плечо, недовольно смеясь. Всё-то помнит, жук. — На открытии навигации было темно.       Антон смотрит из-под бровей и заливается смехом от того, что Арсений наивно оправдывается перед ним, даже не догадываясь о том, что это делает смысл. Неидеальности.       Никто не идеален. И в их отряде главенствуют вожатые, у каждого из которых свои слабые места и свои сильные стороны. Антон с теплом будет вспоминать Вилену, которая потрясающе чувствует людские голоса и может ставить танцы. Сашу, любящую вечно указывать всем на неточности и чрезмерную увлечённость профилем, тоже будет. Антону с профильными перегибами Арсения было комфортно, но где-то глубоко внутри они оба понимают, что иногда было слишком. Только Арсений — совсем не тот, кто своей лагерной ролью упивается до жути. Он такой же простой, готовый учиться и — главное — отдавать дальше, каждую новую смену, свои навыки и эмоции детям.       Антон бы очень хотел увидеть Арсения на вожатских соревнованиях. Кто знает, может, всё ещё впереди?

***

      Антон целых пять минут не чувствует отчаяния, потому что занят другим — смотрит под ноги, на дорогу, по которой он идёт, накинув кожанку. Так ему не нужно думать, он просто шаг за шагом считает прямоугольнички серой плитки. Со вчерашнего дня это занятие приобрело в пустой голове особую значимость. Все трое вожатых и много-много ребят из отряда, теперь разноцветных, в своей одежде — они тоже уедут к вечеру, может, завтра утром, но на это время Артек станет обычным цветастым лагерем, где нет никаких обязательств и формы.       Забавно, как от «фу, что за штаны такие тут» и нежелания носить артековскую форму многие в конце смены оказываются в точке, где своя удобная одежда кажется не такой. У Антона так только с профильной формой, потому что она слишком красивая и вручалась по особому поводу — сдаче зачёта.       — Отъезжающих у нас четверо? — спрашивает Саша.       — Да, Антон, Катя и Ваня с московской делегацией и Ксюша, — Вилена смотрит в лист разъезда и подтверждает, что сейчас автобусом уедут ещё четверо. Антон оглядывает всех остальных, тяжело вздыхая. Они обнимаются, долго и много, и Антон закусывает губу, чтобы не плакать, потому что иначе его опять размажет на две недели. Как больно в этот раз прощаться…       — Ребят, те, кто остаётся пока, сделайте, пожалуйста такой коридорчик, — начинает Арсений, смотря как дети один за другим становятся по две стороны от плохенькой асфальтовой дорожки у Тюльпана. — Посмотрите на меня. В Лесном есть традиция провожать ребят аркой воспоминаний, — у Арсения дрожит голос. Кто бы мог подумать. Снова его заставили говорить, а у него уже сил нет никаких. Можно он возьмёт листочек и ручку и помолчит двадцать минут? Почему Вилена с Сашей единогласно решили, что всё самое слезливое будет делать он? Нечестно.       — Арсений, не реви, а то мы все сейчас поплывём тут, — Антон смотрит на чистое и прекрасное лицо, по которому катится одинокая прозрачная слеза, не в силах сдержать свои слёзы.       «Если нет Арсения — нет всего этого».       — А нам можно, Антон, — грустно вздыхает Ксюша.       — Вы первые начали.       Антон отставляет чемодан и подходит ближе, обнимая его. Ксюша, Ваня и Катя делают то же, утирая с лица бесконтрольную грусть уже влажными пальцами. Вилена и Саша подходят и «налепляются» сверху, деля эту боль на троих. В такие моменты Арсений думает, что это случается вновь и вновь лишь потому, что он привязывается и наращивает слой из людей, которых может больше никогда не увидеть вживую.       Ему так много раз говорили: «Это же твоя работа». Работа, но Арсений привык делать её хорошо, очень упрямо, поэтому иногда случаются смены, на которых работа провожающего заставляет его ненавидеть собственный выбор оставаться в Артеке. И те несколько раз, что дети, приехав в Артек через полгода, скажем, пытались его разыскать, до сих пор греют сердце. Они попадают в другие лагеря, становятся из лесников кем-то ещё, узнают о других традициях, но неизменно возвращаются, и приятно, когда тебя помнят.       — Арсений, теперь я тоже вся в чувствах, — Вилена обидчиво толкает его в плечо и быстро-быстро моргает, чтобы не потекла тушь.       — Да что со мной? — Арсений шмыгает носом и смахивает рукавом слезу. — Всё, всё. Через арку воспоминаний нужно идти не оглядываясь. Закройте глаза, вспомните, какие люди были рядом всю смену, сколько всего с вами было в Артеке. Не оглядывайтесь и ни о чём не жалейте. Никогда. Вперёд! — и, всё так же несчастно улыбаясь, машет рукой в сторону.       Это разбивает Антону сердце. Какой-то последний путь — путь, в котором его провожают из Артека, детской мечты, места силы, в скучную будничную жизнь. Хотя он вернётся домой, скоро зацветёт сирень и будет тепло, но так, как в Крыму весной — нигде. Антон идёт последним, пропуская дам — выглядит не галантно и даже подло, но ему нужна эта пара секунд. Наконец он находит в себе силы сделать глубокий вдох и зажмуриться. Поправив рюкзак и покрепче взяв чемодан, он быстрым шагом идёт через коридор — скорее за угол, чтобы не было соблазна посмотреть назад. Не оглядываться. Не жалеть.       Не оглядываться.       — Пойдём? — спрашивает Арсенией, догнав его, самым неуверенным своим голосом из всех, что Антон слышал. Наворачиваются ещё не сошедшие слёзы, и Антон хочет сквозь зубы что-то ответить, но в итоге просто кивает, закусывая губу, и улыбается горько, делая шаг вперёд. Он уезжает, поверить только. Уезжает, так и не найдя в себе сил рассказать очень многое Арсению лично — он очень надеется, что письмо тот действительно прочтёт.       Тарас подгоняет их и зовёт на посадку, вытягивая вверх планшет с прикреплёнными к нему листами, мятыми и исчёрканными. Антон стоит, крепко обнимая Арсения, чуть в стороне, прижимается и роняет ему на ветровку слезу. Немного побыть слабым ему совсем не стыдно. Что Арсений не видел? Вчера видел, перед битвой, на ней, в принципе видел. Арсений слишком много его настоящего видел. Антон ненавидит прощаться, а Арсений стал для него целым миром, и его отпускать физически больно.       — Арс, я ещё обязательно вернусь.       — Пообещай, — Арсений опускает руки ему на плечи и смотрит в глаза.       — Я тебе, Арсений, обещаю, что вернусь в Артек ради Флотилии. Я здесь счастлив, — Антон делает над собой усилие и отстраняется, вытирая глаза. Надо идти. Арсений сглатывает.       — Если не вернёшься, то хотя бы не забывай. Прошу, не забывай, — Арсений лишь громко говорит вслед, а Антон уверенно идёт к автобусу, отдавая чемодан в багажное отделение. А Арсений замечает, что у Антона руки трясутся и вообще он дважды что-то переспрашивает у Тараса, словно не слыша ничего. Арсений как никогда понимает. Он тоже ненавидит прощаться.       В какие-то смены он механически обнимается и машет рукой, сразу после отправляясь в комнату спать, но сегодня отпускать никого не хочется. Для Лесного эта смена — старт сезона, для мор отряда лагеря — первые ориентиры и ошибки, которых Арсений не допустит на битвах других смен. Кто-то может сказать, что он должен был уже разлучиться переживать за других, но и тут проблемка — люди его восхищают. И он, скрепя сердце, заполняет документы на разъезд, понимая, что пришло время закончить для этих детей полную впечатлений смену.              Антону Арсений верит. Каждому слову. А письмо лежит в маленьком кармане недолго — автобус с детьми отъезжает от станции посадки, мигая фарами, Тарас собирает вожатых и раздаёт поручения на следующие три часа. Вилена с Сашей забрали детей на прогулку, а часть отправилась в комнаты готовить вещи к отъезду.       Совсем неподалёку от места разъезда, на костровой Полевого, Арсений садится на ближайшую скамейку, вытаскивая из кармана рюкзака письмо, и оглядывает совсем тихие владения вокруг. Пусто и совсем не шумно. Спущен флаг, а у Арсения на нет спущены нервы, потому что с каждой новой рукописной строкой он всё сильнее убеждается в том, что случилось что-то очень важное на этой смене. Случились люди. С каждым словом вскрывается та чуткость, которой Арсений удивлён.       «Эх, Арсений, я так и думал, что тебе будет тяжелее всего писать. Много всего. Ладно. Я же ведь уже уехал? Если пока нет, закрой письмо, подожди немного. Ты единственный из тройки вожатых, кому я от всего сердца хочу кое-что пожелать. Желаю тебе стать Арсением Сергеевичем, педагогом Флотилии. Мечтаю прийти к тебе-инструктору вожатым и вместе учить любить море».       Арсений начинает читать, не видя, когда и как это было написано, но чувствуя. Немного едут строчки, смазаны в паре мест чернила. Видно, что написано от чистого сердца, но глубоко внутри у него сейчас сидит тревожность, закрадываясь всё выше и выше. Так недолго и до головы.       «Арс, ты даже не представляешь, как я рад, что именно ты был моим вожатым эти три недели».       «Спасибо за то, что разглядел во мне страсть к профилю».       Арсений беспомощно зажмуривается от того, как его пробирает мурашками. Всего несколько угловатых строк, но в них скрывается глубина и дребезжащая от норм общества юность.       «Спасибо, Арсений, что позволил исполнить мечту».       «Спасибо за поход на Аю-Даг и за тот разговор на солярии вечером».       «Твой путь старшины начался с моей шлюпки, и я поверил, что смелым покоряются моря. Надеюсь, у тебя всё получится и ты будешь очень-очень рад победам своих экипажей».       «Я увидел дельфинов в открытом море и стёр себе пальцы, но таким счастливым я не был никогда. Спасибо».       «Я безмерно люблю море. Теперь ещё больше».       «Спасибо, что за день до битвы дал мне передышку. Рассказать тебе, почему это было? Я ведь тогда так и не ответил, что случилось. Артём влез в разговор, начал говорить, как готовятся этапнкии других лагерей, завалил меня этим потоком, а я так расстроился, что мне в голову дало. И усталость накрыла за минуту. Я сам не знаю, как так получилось. А ты так испугался, что я сам испугался, а потом ещё квест этот… В общем. Я переработал и не знаю, что случилось бы, если бы ты не откликнулся. Ты спас меня от нервного срыва и лагерь от полнейшего провала. Ты сказал, чтобы я не был гордым и попросил помощи, если мне будет нужно, но почему-то Вилена и Саша не увидели этого. И не услышали, когда я прямым текстом говорил. Спасибо за то, что ты всё-таки был на палубе в тот вечер».       Тайна перед Арсением наконец раскрыта. И как же он противоречиво чувствует в жизни людей, которые внутри себя прячут все свои неудачи, лишь бы никто не узнал. Антон из таких. Единственный раз, когда он не справился сам даже не по собственной вине, его не услышали целых два человека. Вожатых. Интересно, а Даша знала? Или ей тоже это никогда не будет известно? А ведь Антон через час после того, как его переломило, пришёл работать, тренироваться, пришёл абсолютно спокойный и уверенный в том, что делает. И Тарас там был так не кстати. Если бы Арсений только знал…       «Спасибо, что поставил Дашу рулевой в гоночную шлюпку. Она светилась от счастья, сияла просто с самого того дня, когда мы ходили в открытое море и потом к Адаларам. Вы так друг другу подходите…»       Арсений задумывается над тем, кто, если бы не Даша? С ней он успел породниться — она была рулевой раньше, уже всё умела и пару раз помогала ему там, где он терялся от незнания. Напоминание «дети лучше меня» приносило ему только восторг. Поэтому когда тренировочную гонку он выиграл, сидя вплотную к Даше, не осталось сомнений. Если честно, он расспрашивал о рулевых всех трёх экипажей, но первый был похож на одну маленькую семью, и да, есть грешок, Арсений сам так скомпоновал их, но это было совпадением. Эти люди просто идеально подошли друг другу.       «Я навсегда запомню, как мы в день перед битвой ели булочки и смотрели на звёзды. И ты сидел рядом. Вообще сложный был день, а ты был рядом. Спасибо».       Десятки «спасибо» Арсений читает как в бреду. Сердце воет и разрывается от того, какой глубокий и искренний человек только что уехал на вокзал Симферополя, оставив Артек позади. Подпись, полное имя, контакты и номер смены — так заканчивается письмо Антона и страдания Арсения. Он тяжело выдыхает, переворачивая лист. Вдохнуть уже не может.       «Смена закончилась, а эмоции нет. Спасибо за всё. Столько раз я всё портил в неподходящий момент, что и сейчас побоялся. Я не смог сказать лично, но дружба у нас какая-то другая, совсем особенная, и я боялся спутать её с чем ещё. И боюсь. Как же объятья на битве до дрожи были полны того, сколько всего во мне кипело. Я тебе очень-очень благодарен за всё, во что ты влюбил меня за три недели. Я говорю: «Дос». Но имею в виду: «Скоро встретимся». Скорее всего я даже тебе это пообещал».       Арсений закрывает рот рукой и всхлипывает. На письмо падает слеза.