Шесть вёсел и одна любовь

      Мор отряд впервые никуда не опаздывает.       Антон просыпается даже слишком спокойно. Не в шесть утра, а когда его будит шум из ванной. Даша не сбегает из комнаты пораньше утром, а Арсений не приходит на солярий. Арсений вообще утром не приходит.       От этой быстрой перемены меняется и какой-то баланс, поэтому, когда Вилена после завтрака подбирает к бенефису костюмы и раздаёт ребятам цветные рубашки для их номера, Антон забирает с палубы свою и безразлично закатывает рукава. Так они хотя бы коротки ему не будут — это на данный момент главная волнующая его тема. А по поводу их финального творческого выступления он не чувствует ничего.       Ровным счётом ничего в нём не отзывается, хотя он понимает, какого труда стоило поставить в суматохе настолько наполненную смыслом премьеру. Свою одну строчку он скажет, постоит в задней линии с улыбающимся лицом, а потом — скорее в темноту зрительного зала, чтобы молчаливо смотреть на остальных. В темноте никто не видит конкретно Антона, и он может быть собой: прикрыть глаза и хлопать негромко, потому что до сих пор тянет мышцы от локтя до самой кисти.       Дело не в эгоизме или упрямом нежелании выходить из-за кулис, хотя в них тоже, просто всё идёт совсем не так, как должно, и Антон, привыкший ебашить от рассвета и до заката, никак не может выдохнуть. Тянется за его бездействием шлейф пустой вины, и он не может ничего сделать с тем, что голова отказывается перестраиваться на новый лад.       У них в коллективе нет идеальности. Нет звания лучшего отряда, и не всё идёт гладко. Случились ссоры, конфликты, недопонимания и острая нехватка поддержки, но всё это решается, если очень захотеть, и если не молчать, а дать словам сказать-таки о чувствах, не отмалчиваясь. Всё это решилось. Зияет опустошением этот прощальный, последний день смены, когда артековский настрой сбился напрочь, а ритм — стал другим. Когда позади финальная битва, всё это ощущается так по-другому. Больше не нужно семафорить везде и всегда, скоро заживут руки и не останется никаких следов того, что всё это вообще было.       Временем притупятся воспоминания, забудется боль и всё плохое, но в памяти будут живыми картинками мелькать люди, моменты, всплески эмоций и то, что въелось в душу вместе с крымскими ночами. Антон преждевременно грустит, но пока спокойной грустью — он стоит, уперевшись в железные перила, а внизу в валуны врезается море. Он откусывает шоколадку и смотрит вдаль, провожая взглядом чайку, пока их отряд ждёт свою законную очередь, чтобы купить в большом Боско сувениры, что будут ещё не один год напоминать об этой артековской смене.       Как много всего влияет на человека, вы не задумывались? Место, погода, даже время суток — многие говорят, что вечер и ночь — лучшая часть дня, когда тепло, уютно и свободно. Антон уже чувствует, что сегодняшняя ночь будет тревожной, её наполнят разговоры в рассеянном свете фонариков, а ещё очень важное дело. Именно ночью он будет писать прощальные письма вожатым, и пока он лишь собирает в словах все те чувства, которые связаны с этими людьми.       Думать о том, что подходит к концу ярчайший период его весны, не хочется. По-прежнему есть незакрытые цели, но за ними Антон вернётся уже взрослым. Кто-то обещает, что вернётся, но впустую. Это то же, что лагерная дружба, которая поначалу теплится, а затем всё приходит в тупик, общение сокращается и сокращается. В самом конце вы ставите друг другу лайки на фотографии и огонёчки на истории, но уже никогда не становитесь ближе снова.       Антону хочется думать, что он не из таких. Он уже дал такое обещание однажды — вернулся и открыл Артек по-новому. Вернётся и ещё раз, но уже совсем другим. Ещё в начале одиннадцатого класса он хотел перестать бежать куда-то сломя голову и просто дать себе пожить жизнью, в которой хочется просыпаться утром. У него это получилось даже лучше, чем он мог подумать. Случайность привела к тому, что в Артеке он начал этот год, а эта поездка подарила ему образ весеннего Крыма, надёжных искренних людей и время самой настоящей молодости.       В расписании вдруг появляется некий абсолют, — впервые за смену! — и Антон без зазрения совести ложится спать, отворачиваясь к стене. За все те дни, что он работал-работал-работал, накатывает с новой силой усталость. Жалеет ли он о том, что делал каждый день дела профильные, а не личные? Нисколько. Он бы прожил каждый день со всеми их изъянами снова. С радостью бы прожил, зная уже, что всё это окупится и сделает его счастливым. Антон признаётся самому себе, что ему ужасно не хватает постоянного напоминания о близящейся битве. Никто друг другу не напоминает, но все и всегда знают, сколько дней до неё осталось, вожатые подстраивают очень многое в отряде именно под битву, проводят свечки и отрядные круги, чтобы никто не был в этой битве одинок. У вожатых мор отряда Лесного получилось это так хорошо, что Антон привязался.       К вечеру небо стягивает серыми облаками, но вновь сверкает их солнце — перескакивая через ступеньку, горным козликом взбирается на палубу Арсений. Антон слышит его голос, зовущий собираться на ужин, стоя на балконе с мокрой после душа головой. Свободного времени хватило, чтобы помыть её не поздней ночью и не утром за две минуты до того, как Даша придёт и будет нарочито раздражительно стучать костяшками по стеклянной входной двери, выманивая его из тёплой и тёмной норы.       Подумать только, уже завтра он лишь поковыряется одноразовой вилкой в еде, которую принесёт проводник поезда на их скудный ужин, а потом укроется пледом с головой и будет мучительно долго слушать стук колёс. А пока — горячий чай с лимоном, куриные котлеты с подливкой и сырник, самый большой, поджаренный и политый сгущёнкой. Антон поужинает, никуда не торопясь.       Тельняшки слишком отличаются, чтобы не понять, какое место сегодня выбрал их отряд. Даша двигает поднос по столу, садясь вплотную к Антону, и укладывает голову ему на плечо, а в воздухе висит напряжение. Саша, Арсений и Вилена терпеливо дожидаются, пока все рассядутся, а шумящий отряд прямо рядом с ними наконец уйдёт.       — Мор отряд, — начинают они в один голос. — Шабаш.       У Антона сердце падает куда-то в ноги.

***

      В Лесном на площадке за Тополем закрывают четвёртую смену — спущены флаги. догорает последний костёр. Дождь вместе с бурно разгоревшейся стопкой дров быстро затушил и остатки настроения. Хлюпающие кроссовки и белый бесформенный дождевик — именно так Антон бы и описал то, что сейчас он чувствует глубоко в душе. Вручают грамоты, говорят речи, а он считает стыки плитки, стараясь закрыться от погоды.       Лучший отряд — не мор, самый чистый отряд — не мор, самый творческий — не мор, да и вообще этот мор никому не сдался. Капитаны маленьких отрядов выходят за грамотами, а они стоят пусть у самых флагов, потому что номер девятый, но с таким титаническим безразличием ко всему этому, что Саша, наверное, шикнула бы на них, увидев.       Антон только сейчас понимает, как сильно в Лесном расставлены приоритеты. Никто не поздравляет туристов с их местом на профильных соревнованиях, никто ни слова не говорит про парусников, уж не говоря про них. Про битвы и то, что лагерь гордится своими детьми, никто не говорит. Зная, что на мор отряде Арсений, удивительно, как специально для них не ввели какую-нибудь противоположную награду. Например, самый безразличный к лагерю отряд, здорово бы было получить такое? Антон бы сделал фотографию и поместил в рамочку дома, смотря с гордостью.       Спрятаться от всей этой грусти в тепле и уюте помогает отрядный круг — на сухой палубе вожатые включают музыку, сдвигают пуфики и зажигают гирлянду, устраивая вечер артековских историй и воспоминаний. Арсений раздаёт каждому заполненный сертификаты об окончании обучения на Детской Морской Флотилии и табель из школы, чтобы не забыть, под истории Вилены об их знакомстве. Почему-то она решает рассказать именно об этом, о том, как неловко это было и к чему пришло сейчас. И честно, Арсений гордится ей не меньше — за три недели она приспособилась к вожатской жизни, которая очень мало похожа на вожатскую жизнь в обычном лагере. Саша делится тем, насколько много всего благодаря Артеку с ней случилось за какой-то месяц, вспоминая каждую их поездку и отрядное дело.       — Ребят, я бы хотела сказать вам большое спасибо за то, что оставались взрослыми и ответственными, даже когда у нас немного сдавало терпение. Я недооценивала важность профиля для многих из вас, и поняла это слишком поздно. Простите, мне очень жаль, правда, — и в этих словах даже нет фальшивки. — В день битвы, вчера, я ведь стояла рядом с Арсением, так вот, когда он стоял с медалями, готовясь награждать вас, просто трепеща от какого-то восторга, любви, гордости, не знаю, я, клянусь, сама почувствовала это.       Антон, прижимая покрепче Дашу, смотрит на Сашу с немым «было и прошло, прощаем». Арсений, хоть и хихикает иногда, нервно перебирает в руках фломастер и молчит. Почему его всегда оставляют говорить последним, он так и не понял — то ли слишком хорошо получается ставить красивые точки, то ли просто его жизненную философию лучше слушать, словно итог. Но очередь доходит и до него:       — Друзья, знаете, я хочу сказать, что я рад видеть вас всех счастливыми. Надеюсь, эта смена стала для вас той самой. Я постарался сделать для этого то, что было в моих силах, и каждому подарить своё: кому-то тёплый костёр, кому-то важные слова, а кому-то морское дело, — Арсений трескается от заполняющей душу нежности, когда на него так смотрят дети. В отрядных кругах он сказал много, этапникам досталось от него ещё больше, и не всегда словами, но сейчас он тоже в своём маленьком мире счастья. — Я люблю свою работу. И вам советую выбирать дело, которое вы будете любить, поэтому найдите в своих жизнях повод вставать рано по утрам.       Даша задумчиво кивает головой, а Антон в тысячный раз удивляется, какие же в Артеке люди. Арсений ведь не говорит чего-то феноменально нового, но когда тебе семнадцать и ты потенциально хочешь услышать поддержку, эта помощь становится спасительной. Скоро все они так или иначе выберут какую-то специальность и будут впервые искать работу — а когда перед глазами пример того, как должен выглядеть человек, который со всем сердцем идёт на неё, это дарит больше надежды, чем профориентационные листовки.       Арсений договаривает, и, так как это последний отрядный вечер, полноценный и очень важный, есть ещё кое-что очень лагерное — ниточки воспоминаний, которые нужно завязывать и говорить, говорить, говорить о ценном. Их раздали на линейке капитанам отрядов, но Арсений идёт дальше, проращивая эту традицию корнями в самые сердца.       — Я думаю, что мы можем сделать наш вечер ещё теплее. Мне очень нравится традиция с ниточками, и я детям всегда говорю, — Арсений вешает каждому на шею длинную ниточку с мотком маленьких на ней, — что первую, самую важную, они должны завязать самому дорогому человеку из отряда.       — А к каждой следующей надо обязательно добавить воспоминание со смены. Историю, комплимент, какие-то моменты или даже то, что вы не решались сказать, — Вилена, закончив тоже, говорит последние перед слезами слова и отходит из центра кружка, чтобы не мешаться. — Больше времени не будет, последний день смены.       — Но это не всё. Уголёк прощального костра уже у каждого из вас есть, но был ведь и костёр знакомства. Тогда вы были людьми, что не знали друг друга, вы путались в именах и открывали для себя лагерь. Помните, как я попросил вас связать узел на концах, чтобы получилась цепочка? С того момента прошло почти три недели, представляете? А теперь, дети мои, вытяните каждый правую руку вперёд.       Арсений достаёт из кармана моток пушистых красных ниток, вытягивая кончик наружу. Грустный вздох разрезает такую же грустную тишину.       — Из своих «я» на время смены вы стали одним большим «мы», — Арсений связывает запястья всех ребят отряда красной нитью, идя по внутреннему кругу. — Не грустите о том, что прошли три недели. Настало время вновь становиться яркими «я».       Арсений достаёт из второго кармана ножницы и, не отмеряя миллиметров, разрезает нить в промежутках между руками, оставляя каждому ребёнку свой кусочек красной нити на счастье.       — Теперь свою первую нить вы не спутаете, — Арсений машет головой, оглядывая весь кружочек детей, почти в полной темноте пристально разглядывающих причину своих слёз. — Она длинная, такая же, как история воспоминаний, связанная с человеком, которому вы её повяжете. Найдите его и не теряйте. Дерзайте.       Антон смотрит на своё запястье, обвязанное красной нитью, что замерло в воздухе, с последней надеждой. Он знает первых четверых, кому завяжет ниточку, а дальше — будь что будет. Но кто сказал, что обязательно это знать? Кто сказал, что вообще обязательно снова прятать эмоции и контролировать поток слов? Вилена же так правильно сказала, что больше возможности не будет, потому что это последний день.       — Даш… — Антон находит Дашу, просто повернув голову, и протягивает ей руку. — Я бы хотел свою первую ниточку завязать тебе.       — Я предупреждаю, что буду плакать, — отвечает Даша, подходя ещё ближе. — Завяжи своим любимым узлом.       Антон поудобнее перехватывает самую длинную красную нить и шкотовым узлом оставляет о себе напоминание. Первая. Самая важная. И он счастлив, что именно Даша стала обладательницей этого лагерного момента. Он теперь будет ассоциироваться с ней, и, как Арсений сказал, потеряться будет сложно. Антон и не хочет теряться, потому что столько горящих людей наполняют его год воспоминаниями и теплом, что он для каждого держит уголок в сердце.       — Я хочу тебе, Даш, сказать огромное спасибо за эту смену. За то, что ты доверилась мне. Ты невероятная. И красивая очень. Ты безумно открытая и добрая, так, ну, стой, дай я договорю хотя бы, ты уже?       Даша стоит, сжав его руки в своих, смотрит на него, а по её щекам бегут две прозрачные дорожки. Антон, аккуратно проведя по ним пальцами, смахивает проступающие слёзы и продолжает:       — Я очень ценю в тебе ту силу, которой ты делилась со мной. Ты — лучшая рулевая, и у тебя получилось всей Флотилии показать это. Я от всего сердца благодарен, что ты была рядом всю смену, с первого дня. Я почувствовал в тебе безумную любовь, ещё когда мы сидели у костра в день знакомства, и просто до кончиков пальцев заполнился ей, когда ты пела проигрыш Авроры.       — Антон, пожалуйста.       — Без тебя не было бы медалей, просто спасибо тебе за то, что позволила мне вырваться с этой целью дальше собственной головы и каждую эмоцию нашей победы почувствовать. Спасибо тебе за…       — Ну хватит, хватит, я же всё, — говорит Даша сквозь слёзы, всхлипывая, и, небрежно мазнув рукавом тельняшки по глазам, стаскивает Антона в объятьях. — Моя очередь.       Даша берёт такую же длинную ниточку, аккуратно делая пару оборотов вокруг Антоновой ниточки и тянет за концы в разные стороны, чтобы никогда больше нельзя было развязать. Она касается пальцами его шеи, и у Антона бегут мурашки.       — Я очень многое хотела тебе сказать, но как всегда из головы вылетело. Всё из-за тебя, — она пытается улыбнуться, но не выходит. — Антон. Я не знаю, какой бы была эта смена без тебя. Я не смогла полюбить Лесной так же, как Озёрный, и видела, что ты тоже. Но во всём этом нашлось несколько человек, которые стали для меня целым миром на три недели. Ты — один из них.       Антон прикрывает рот ладонью, чтобы Даша не видела, насколько он на грани. В горле просто встаёт ком, и он, даже если бы захотел, не смог бы сказать и слова. Он ненавидит прощаться, а это именно прощание. Всё.       — Спасибо за Севастополь и то, насколько много теперь он для меня значит. Я так испугалась позавчера, когда ты весь растёкся, нервничала ходила, найти тебя не могла, но… Спасибо за день битвы, в который ты подобрался ближе и раньше кого-либо ещё и, — всхлип, — успокоил меня, хотя тебе было сложно. Ты всегда был рядом, всегда-всегда, и это держало меня. Это один самых счастливых дней моей жизни, потому что у меня получилось. У нас.       Антон смаргивает пару слезинок, и чувствует, что он не выдерживает больше — на деле делает глубокий вдох и настраивается слушать дальше.       — Антон, ты так горишь профилем, что я очень хочу однажды увидеть тебя рядом за спиной у Юрия Анатольевича на открытии навигации. Хочу обнять тебя и спеть «За туманами» ещё раз.       Антон надрывно выдыхает и порыв своих слёз не держит теперь совсем. Это — то, за что он до дна любит лагеря. За то, что о себе слышишь новые вещи, смотришь глазами других людей на собственные увлечения и очаровываешься словами на прощальных кострах. Сегодня день, когда чувства в очередной раз берут над разумом верх.       Есть моменты, когда от собственного бессилия плакать хочется ещё сильнее, чем от того, что вскоре придётся расставаться. Вчерашняя встреча перед расставанием Антона больше воодушевила, чем расстроила, но её с лихвой обгоняет отрядный вечер. Внутри что-то надламывается с каждым словом Даши, и он ощущает в лёгких тяжесть первые пару вдохов, когда она заканчивает пламенную речь. Сколько было между ними сказано важного — и всё равно Антона мажет.       Второй после неё человек, которому он обязан очень многим, — Арсений, пальцами перебирающий складки белых брюк. Арсений, который останется в тени, когда будут говорить о каких-то успехах, потому что кто он? Вожатый, да и только. Антон знает, что во всей этой истории Арсений, готовый мор отряду отдать всё, что имеет, и встать с ними в одну линию, никакой не просто вожатый. Арсений на своём месте. Его жжёт огонь внутри.       — Арсений. Я бы хотел завязать тебе ниточку на прощание, — Арсений учтиво подставляет свой бейджик с пропуском, и Антон дрожащими пальцами начинает завязывать ему узелок. — Ты много для меня значишь. И как вожатый, и как человек. Если я начну перечислять все моменты, которые отпечатались в моей голове, то другим моих слов не достанется, потому что я буду просто стоять и плакать.       — Антон…       — И ты туда же. Вы с Дашей одинаковые что ли? Дай договорю, — Антон поднимает глаза от узелка и берёт Арсения за плечи, чтобы вместе с касанием передать тепло. — Ты такой особенный среди вожатых, которые у меня были. Подожди, — он достаёт из кармана бумажный платочек и утирает глаза, чтобы видеть самого Арсения, а не размытый его облик. — Ты не просто вожатый. Ты и профильный педагог, и тренер, и твоя любовь делает тебя ещё выше. Эта твоя любовь бескрайняя, как море. Спасибо. Я невероятно полюбил профиль, потому что ты показал, как можно его любить, со всеми страхами, со всеми сложностями, но ты всегда был в нём головой, и учил, и ругался, и снова учил, и… Я сделаю всё, чтобы вернуться.       — Я, Антон, тоже тебе хочу завязать ниточку, — Арсений вытаскивает прямо из мотка Антона ярко-жёлтую ниточку, прицеливаясь рядышком с Дашиной. — Потому что столько терпеть ради результата, ради команды и ради собственной мечты, сколько ты можешь, не каждому под силу. Спасибо, что был частью первого экипажа, на котором я учился новому. Я почувствовал благодаря тебе, Антон, что значит — управлять шлюпкой. И почувствовал ту грань, когда внутри что-то надрываетсЯ, когда хор детских голосов поёт песню, которую я знаю, давно знаю. Спасибо за доверие. Спасибо, что был рядом, когда я переходил черту допустимого, дожимая совсем. Надеюсь, ты простишь меня за это.       Арсений, за плечами у которого вожатский опыт десятков расставаний и сотен прощальных объятий, шмыгает носом и даёт слабину. Антону он не может сказать что-то стандартное и простое, потому что ему смотрят прямо в душу.       — Арсений, ты просишь простить тебя за то, что ты влюблял меня ещё сильнее?.. За то, что снова напомнил мне о характере и о том, как важно слышать других? Никогда и никому больше таких глупостей не говори.       — Антон, ты… Ты просто понимаешь меня. Кто-то нет, и всякое бывало. Но спасибо за ту преданность морскому делу, с которой ты зашёл на палубу в день заезда. Я очень хочу увидеть тебя вожатым здесь же, в Артеке. Тебя ждут дома, знай.       — Я ещё вернусь. А то тебе тут скучно будет, — сквозь слёзы говорит Антон, а Арсений усмехается неловко.       Антон кивает ему и отходит — важные ему люди ещё бродят по палубе, обмениваясь открытиями и душевными словами. Он хочет так же — хочется невероятно много взять от этого дня, непривычного артековскому графику и противоречиво свободного. Ему как будто невесомо водят ногтями по чувствительной коже шеи, оставляя такие же невесомые следы.       Антон подходит к ребятам по очереди, набирая на свои «бусы» воспоминаний на целую книгу. Каждая цветная ниточка — это город России, это дрожащий голос, это убежавшие дни, это поездки на автобусе, это целая история, это улыбка на лице и слова, которые в спокойном диалоге не услышишь. Ему терять нечего — со многими, как бы грустно это ни было, он больше никогда не увидится.       — В твоих словах много мудрости.       — У тебя потрясающие кудряшки, и ты выглядишь как самое настоящее солнышко. Оставайся таким же светлым, — говорит Софа, приподнимаясь на носочки, чтобы обнять его.       — Антон, спасибо, что помогал мне в первые дни учить узлы.       — Спасибо, что заработал лагерю столько баллов на этапах. Я рада, что знаю тебя. Как мы Морской перетянули…       — Я долго не смогу забыть, как благодаря тебе полюбил профиль.       — Я теперь тоже поняла, почему ты возвращался. Жалко, что поздно, — делится с ним Аля, утирая слёзы. Антон достаёт ниточку и повязывает в знак того, что возвращаться стоит ради такого. Ради людей.       Антон падает от каждого нового такого выстрела, потому что в этих словах нет лжи — её просто не может тут быть, потому что человеку, который говорит это, едва сдерживая слёзы, не верить нельзя. У него часто-часто бьётся сердце, а глаза суетно бегают по сторонам.       Саша, поймав момент, когда они немного успокоятся, достаёт из шкафа комода колонку и протягивает её Арсению. Он смотрит прискорбно даже, взглядом спрашивая, мол, что, окончательно вонзаем в сердце острие с чернилами?       — Друзья, давайте в кружок. Когда у нашего костра вы сидели, связав из концов длинную цепь, впереди была целая смена. Теперь вы связаны не формальностью, а чувствами. Я знаю, что сейчас окончательно добью, но отпускать вас, не спев «Письмо маме»… Я себе не прощу.       Арсений-Арсений, что же ты делаешь.       Вилена кладёт колонку в центр их маленького кружочка и втискивается к остальным как раз к куплету. И словно они только приехали, и вот свеж в памяти костёр, трещащий искрами, и поёт человек семь. Антона бросает в реальность — завтра он уезжает, а голосов с первых слов тридцать три, и мозг выцепляет самые знакомые и родные.       Антон с этой песней чувствует ветер, море и заново переживает всё то, что с ним случилось благодаря Флотилии — он узнал отчаяние, выносливость, смех, искренние эмоции от долгой борьбы, боль, сладостное превосходство и любовь. Шумит море, а они стоят, поют со слезами на глазах, и всю палубу заливает счастьем, не спрятанным от чужих глазах. Обмениваться тихими всхлипами — совсем не то же, что с комком в горле петь главную песню для каждого, кто побывал в мор отряде.       «Я буду сидеть и вспоминать, мотая       километры,       Если кто-то спросит, что за слёзы,       Я скажу — от ветра…»       К ним на палубу заглядывают парусники — их шёпот просачивается сквозь гитарные аккорды мелодии. Пора идти на второй ужин, но никто не двигается с места — все только сильнее сцепляются и поют, становясь громче с каждым словом, будто оборвётся вся жизнь вместе с концом песни.       «Мама, посмотри, как я влетел с       разбегу в это море,       У моих друзей в кармане       Миллион историй и-и       Бело-голубое небо на груди,       И-и три недели счастья позади…»       Три недели пролетели, пронеслись сквозь них самих, кольнув глубоко самым сладким наркотиком, от которого становится настолько хорошо, что хочется глаза закрыть и вдохнуть глубоко этой жизни. Антон и вдыхает, чтобы запомнить этот воздух и всякий раз весной вспоминать, каким выдался тот год. Ведь в Артеке нет проблем, здесь море рядом, здесь облака у Аю-Дага, дымкой сползающие вниз, здесь Флотилия, на которой можно слушать своё сердце и не думать вообще ни о чём, кроме красоты вокруг. Здесь люди, которые доказывают, что существует в мире пылкая любовь.       В Артеке жизнь.       Когда после второго ужина они, всё ещё в раздрае, хотят было разойтись по комнатам, Даша вцепляется в рукав его куртки и тормозит. Что-то случилось?       — Антон, проводишь меня? — снова почти плача, просит она. — Я уезжаю через сорок минут.       Сердце Антона разрывается и ломается, кажется, на мелкие осколки. Он не знал, что Даша уедет уже сегодня, поздно ночью, даже не догадывался, думая, что они смогут завтра нормально попрощаться. Видно, придётся ещё больше возненавидеть прощания. И снова прятаться в темноте, потому что уже прогремел отбой.       — Так проводишь? — Даша смотрит ему в глаза, а по её щеке течёт слеза.       Антон лишь кивает, потому что боится тоже расплакаться вновь. Как так? Уже пора прощаться? У них нет больше времени, нет пары часов, чтобы наобниматься на всю долгую разлуку вперёд, нет времени ни на что…       — Даш, можно тебя на минутку? — Арсений подходит к ним, обнимая её. Как сложно всегда прощаться ночью, он просто терпеть не может, когда дети уезжают раньше дня разъезда. Почему-то делегации решают, что не будет поезда следующим днём, а детям больнее вдвойне — у них забирают драгоценное время. Скомканное и торопливое прощание делает ещё больнее, и тут нет победителей — последний провожающий вечно одинок.       — Арс, можно я пойду? — спрашивает Антон осторожно.       — Никому не говори.       Антон терпеливо помогает Даше спустить вещи, пока она что-то решает и подписывает, с надрывом смотрит, как она в последний раз выходит из комнаты, негромко закрывая дверь, и перехватывает в руках парадную белую форму — надо сдать.       Ему больно физически, потому что ей не дали попрощаться. Ни с кем. Она и не говорила, чтобы, наверное, не сорваться раньше времени и не рыдать с самого утра. У Антона внутри пусто и больно — он ненавидит в этот момент автобусы, организаторов, Лесной, делегацию, которая купила билет именно на сегодняшнее число, ненавидит этот день. Но то, что Даша ему не сказала, чтобы не ранить, заставляет его любить.       Накинув лёгкую ветровку, спускается с лестницы Арсений, прижимая к уху корпорат, а за ним медленно спускается Даша, закинув сумку на плечо. В её руке высокая артековская роза, а на глазах теперь слёзы настоящего скорого прощания. Антон проверяет в кармане бумажные платочки и с тоской нащупывает — ещё пригодятся. И Даше, и ему.       Они идут молча, и Антон начинает ненавидеть эту ночь, эти звёзды, всё, что только можно ненавидеть, ненавидит, потому что провожать приходится ему. Он ещё не до конца с прошлого раза отошёл, но когда они останавливаются у Тюльпана, вообще теряет дар речи. Опять это место, сколько можно? Сколько можно… Тарас стоит и что-то проверяет, читает списки, подзывая Арсения, и недоумённо показывает на Антона, видя в своих листах только одного человека на разъезд.       — Тарас, не сейчас, — тихо отвечает Арсений.       Даша, сгромоздив свои вещи в сторону, захлёстывает Антона в объятьях, пока не стало слишком поздно, и всхлипывает ему в плечо. А Антон стоит, готовый сам расплакаться, крепко-крепко держит её и слушает прерывистое дыхание. Невыносимо всё это, просто невыносимо, запретите прощания и разъезды, чтобы не было этой душераздирающей боли, этого трепета нездорового, когда прижимаешься ещё сильнее, желая хоть на минуту продлить всё то, что связывает…       Даша пытается выпутаться из объятий, потому что её уже зовут, но стоит Антону немного ослабить, почувствовав это, смотрит ему в глаза и с новой силой начинает рыдать, прислоняясь щекой к его плечу. В этот момент не выдерживает уже Антон, гладя Дашу по спине и роняя на её волосы свои слёзы.       Арсений стоит, сведя руки за спиной, и еле держится сам. Отрядный вечер, закрытие смены, всё это случилось так быстро, а он опять будет стоять с пустым сердцем и махать рукой в окно автобуса. Он готов отдать всё, чтобы его не было на днях разъезда, чтобы он испарялся, не существовал, чтобы он заканчивался в последних словах отрядного круга, а не в нетерпеливых «до скорой встречи», чтобы не приходилось успокаивать детей и глотать их слёзы вместе со своими, потому что он никак не может принять то, что люди уезжают. Они все уходят из его жизни, и это так больно, что ему заранее плохо.       Даша находит в себе силы поднять голову и провести рукой по глазам, неаккуратно так, стирая тушь кофтой, но и это ей даётся огромным трудом, поэтому Антон учит себя не ранить близких людей — отводит глаза к небу, чтобы проморгаться, и втягивает всё то, что провоцирует эта ночь, внутрь. А потом смотрит Даше в глаза с самой тёплой дружеской любовью, какую может сейчас из себя выдавить.       — Антон, я буду очень ждать встречи с тобой. Я такого друга никогда не забуду. Так получилось, и мне уже очень пора, и я… — она всхлипывает, утирая слёзы, — я рада, что рискнула многим, поехав на четвёртую смен, и Артек, и…       — Даша, хватит, прошу, — Антон протягивает ей всю пачку бумажных платочков и обнимает в последний раз. И вместе с этим рушится что-то внутри.       — Милая моя, пойдём, — Арсений аккуратно подходит к ней со спины, буквально забирая из объятий Антона, пока он может так же аккуратно «передать» её в другие тёплые руки и уйти в себя, замолчав.       — Арсений… Я так рада, что ты мой вожатый. Я так счастлива, и ты, и я, и мы на гонке были такие… — она снова начинает плакать, поэтому Арсений, зажмурившись, обнимает её, отдавая всё, что у него на сегодня осталось.       Антон слышит Тараса, в очередной раз обходящего всех прощающихся, видит Арсения, который шепчет что-то Даше на ухо, видит, как кто-то помогает её вещи убрать в багажное отделение, видит всё это, и ему становится так грустно, что он от бессилия садится на плитку, продолжая смотреть.       Он бы ни за что не поверил, если бы ему кто-то сказал, что у него будет сердце болеть не за себя, а за подругу. Посмеялся бы только, сказав, что в нём давно не было чего-то такого живого, чтобы волноваться до жути и бояться за кого-то другого — на себя-то не всегда хватает. А сейчас Антон сидит у Тюльпана, ненавидя его, видит, как Даша закидывает на плечо сумку, и находит в себе силы подняться, чтобы помахать рукой.       Даша, ставя ногу на первую ступеньку автобуса, оглядывается, и Антон смотрит на неё, чувствуя. Она кивает ему и отправляя воздушный поцелуй, и он едва заметно машет в ответ своей зелёной рукой.       Автобус уезжает.