Американская мечта

      – Уолтер Клейн ни дня не работал в своей жизни — и необычайно этим гордился. Нет, не так...       – Уолтер Клейн. Красивый, высокий блондин, в голубых глазах которого можно было утонуть! Чёрт, это слишком избито...       – Вы знаете, кто такой Уолтер Клейн? Возможно, нет. Но вы точно встречались с ним — на одной из бесчисленных вечеринок! Ах, Томас, прошу, помоги же мне! — с отчаянием выкрикнул молодой парень, вырывая белый лист из печатной машинки. Глубоко вздохнув, он пробежался по нескольким напечатанным строкам, скомкал лист и выкинул его в мусорную корзину. Затем подошёл к дивану, на котором вальяжно развалился его друг, не перестававший хихикать над творческими страданиями хозяина дома.       — Уолтер, давай признаем: ты не великий драматург, — издевательски произнёс Томас, кивая в сторону печатной машинки. — Вместо того чтобы писать романы про самого себя и тешить своё необъятное эго, тебе следует продолжать тратить папины деньги. А лучше — сходить со мной в бар. Эти вещи, в отличие от писательства, у тебя точно получаются.       Уолтер скривился на слова друга и с раздражением посмотрел на печатную машинку, которая предательски не выдавала шедевра, а лишь мозолила глаза по утрам, когда он снова и снова пытался выдавить из себя хоть пару строк.       — Чёрт, ты говоришь отвратительные вещи, заставляя меня считать свою затею глупой. Думаю, мне стоит сопроводить тебя из моего дома — и больше не пускать тебя с твоими барышнями на его порог.       Молодой человек на диване лишь расхохотался и протянул руку к столику, взяв стакан с виски. Уолтер развернулся к окну, за которым простирался залитый солнцем сад, и грустно оглядел задний двор.       — Пойми, Томас, я хочу написать роман, чтобы оставить своё имя в истории! А что может быть лучше, чем писать роман о себе? Это не про моё эго — это про творчество, понимаешь? — Уолтер развёл руки в стороны, словно демонстрируя масштаб, но тут же схватился за шторы и резко задернул их, погружая комнату в полумрак.       — Да-да, со мной опять говорит твоё раздутое эго. Вспомни, что до этого ты хотел стать великим джаз-музыкантом, — Томас кивнул в сторону контрабаса, стоявшего в углу комнаты, на который был небрежно накинут пиджак. — А до этого — художником, — взгляд перевёлся на кисти и мольберт рядом с контрабасом. На удивление, он не исполнял роль вешалки. Затем Томас оглядел несколько картин на стенах и отпил виски. — Но стоит признать: художником ты был неплохим, это у тебя получалось. Хотя давай взглянем правде в глаза — ты занимаешься всей этой хренью, чтобы быть высокодуховным классным парнем в глазах богатеньких наследниц и простушек. Но у твоего отца столько денег, что ты можешь быть просто развязным богатым мальчиком и всё равно оставаться самым желанным женихом этого города.       Уолтер нервно сжал в руках шелковые шторы и замолчал, застыв в напряжённой позе. Молчание затянулось, Томас даже немного приподнялся с дивана, чтобы оглядеть фигуру друга. Но стук в дверь прервал паузу в разговоре.       — Месье Клейн, месье Мотена, к вам посетители, — вкрадчиво произнёс голос дворецкого. Томас не ответил, лишь сделал ещё глоток алкоголя и развалился на мягких подушках. — Юные дамы, что были тут вчера.       После этих слов Уолтер отошёл от окна, схватил со спинки дивана пиджак, накинул его на плечи и, вытащив из кармана сигару, наклонился к Томасу. Тот вальяжно достал зажигалку.       — Возможно, ты прав, приятель. Но быть просто развязным богатым мальчиком порой очень скучно. — Уолтер подмигнул и прикурил. Они оба рассмеялись. Томас тоже закурил, разваливаясь на подушках ещё вальяжнее.              — Пусти их, — наконец сказал Уолтер.       Двери комнаты тут же распахнулись, и в неё вошли четыре девушки в лёгких коротких платьях. На лицах — нескромный макияж, на головах — гламурные причёски со стразами и перьями. В руках — бутылки с вином и бокалы. Они ворвались в комнату, смеясь и щебеча. Двое девушек сразу подбежали к Томасу, протянув бокалы. Двое других подошли к Уолтеру, обняли его и заулыбались. Зазвучал звон бокалов, девичий смех наполнил комнату ароматом цветочных духов. Дворецкий тихо прикрыл за ними двери, не поднимая глаз.       В тот день к печатной машинке Уолтер не вернулся. Вскоре она перекочует в угол — к контрабасу и мольберту. У богатого наследника были дела поважнее. А идеи о великом могли подождать.       Молодой Клейн был единственным наследником огромного состояния своего отца. Красив, высок, богат и сладострастен. Он платил за девушек в ресторанах, возил их в дорогих автомобилях, пил выдержанный виски, курил импортные сигары. Одежда — от лучших портных, манеры — безукоризненные, с налётом джентльменской небрежности. Он разбирался в поэзии, живописи, джазе и литературе. Окончил Оксфорд с неплохими оценками и в студенческие годы блистал на спортивных площадках.       В 1920 году Уолтеру было 25. Он был молод, красив и холост — идеальное сочетание, чтобы каждая девушка в Нью-Йорке мечтала стать миссис Клейн. А он хотел лишь хорошо проводить время — и не отказывал никому. Женщины знали, что не единственные, но это никого не смущало. Отсутствие кольца и банковский счёт с множеством нулей превращали его легкомысленные связи в романтические поиски будущей жены. Каждая надеялась быть особенной, поэтому его восхваляли, слушали и угождали. Он же дарил дорогие подарки и страстные ночи. А утром — дворецкий, вежливо, но твёрдо, провожал очередную претендентку на сердце наследника.              Как и все ночи в доме Клейнов, эта тоже завершилась. Девушка, что ещё вчера шептала страстные слова и дарила неземные наслаждения, теперь безмолвно надела кольцо на тонкий палец, села в поданный автомобиль и исчезла.       Уолтер проснулся один в своей огромной постели. Простыня — ещё тёплая с одной стороны, но подушка уже холодна. В комнате витал аромат дорогих духов, смешанный с нотами красного вина. Он медленно поднялся, накинул на голое тело шёлковый халат и босиком подошёл к столу. Сквозь приоткрытые шторы пробивался солнечный свет, выхватывая из полумрака брошенную туфельку и перевёрнутый бокал. На углу стола, как воспоминание о прошедшей ночи, свисала кружевная подвязка — рядом с недокуренной сигарой.       — Принеси кофе, — тихо произнёс он в пустоту.       Но Уолтер знал: кто-то из прислуги всегда дежурит у двери, готовый в любой момент исполнить его желание. Или следит за ним? Это уже не имело значения. Через пару минут перед ним стояла чашка крепкого кофе. Он сделал глоток, поморщился — горько. Отставил чашку, закурил сигару, опустился в кресло и положил руку на печатную машинку. Несколько секунд — и послышался глухой перестук клавиш.       «Уолтер Клейн был...»       Он остановился, прочитал написанное, затем неторопливо достал лист, разорвал его на части и бросил на пол — к упавшему бокалу и белой туфельке. Докурив, завязал халат и босиком вышел из комнаты. Он медленно спустился по лестнице, оглядел опустевший зал, где вчера гуляли гости. Никого. Даже Томаса не было. Лишь слуга, моющий пол, и остатки вчерашнего веселья — недоеденные фрукты, вазы с поникшими цветами.       — Иногда кажется, что я живу в доме, где никто не живёт, — сказал Уолтер. То ли слуге, то ли самому себе. Ответа не последовало. Только шорох тряпки по паркету.       — Даже я.              Взяв со стола бутылку шампанского и тяжело вздохнув, Уолтер приказал слуге ускориться с уборкой. Вечером возвращается отец.       Весь день люди в доме, будто тени, метались из угла в угол. Начищали винтовую лестницу, натирали хрустальные люстры, полировали каждую вилку в громадном серебряном сервизе. Несмотря на суету, в особняке царила тишина — неестественно плотная, давящая, как ватное одеяло. К шести вечера всё сверкало, и в каждом углу затаилась прислуга — выпрямившись, словно по линейке, в ожидании главы дома.       Уолтер тем временем сидел у камина в главном холле. Он раскачивался в кресле, держа в руке полупустой бокал шампанского. Дорогого, с рассыпающимися в жидкости блёстками, которые так любили леди из его окружения. Следов вечеринки не осталось — всё исчезло по волшебству, будто её никогда и не было. Только слабый запах пудры на его коже и стойкий табачный дым напоминали, что всё это не сон. Он так и не переоделся — несмотря на уговоры дворецкого. Халат, его бледная, тонкая кожа, босые ноги — всё это не сочеталось с интерьером дома, будто он сам был пятном на идеально вычищенном мраморе.              Послышался шум подъезжающей машины. Всё пошло по заведённому ритуалу: дверь открыли, перчатки сняли, трость протёрли и поставили на место. Всё — с безукоризненной точностью театральной пьесы.       — Опять был праздник? — голос отца был сдержанным и глухим, как и его шаг по ковру.       — Или панихида, — бросил Уолтер, откинувшись на спинку кресла и допивая остатки сверкающего напитка. — В твоей голове это одно и то же.       Отец не ответил. Ни ухмылки, ни раздражения. Он просто подошёл к камину и протянул к огню ладони.       — Я получаю отчёты, Уолтер. Полагаю, ты снова занят «поисками себя»?       — Это звучит так, будто я потерялся, — Уолтер поднял на него глаза. Отец стоял, отбрасывая на него тень, и свет от камина уже не ласкал его лицо, а скрывал в полумраке. — Хотя, пожалуй, ты прав... Я пытаюсь писать роман.       — О себе?       — А что может быть интереснее?       Отец повернулся. Его взгляд, первый за долгое время направленный на сына по-настоящему, был тяжёлым. В нём не было ни укора, ни сочувствия. Просто холодное деловое изучение. Он молча достал визитку из внутреннего кармана и положил её на мраморный столик рядом. Затем сел в соседнее кресло и жестом отослал дворецкого накрывать стол.       — Это интереснее. Романье. Один из наших партнёров. У него есть клуб. Приватный. Туда ходят не художники, не музыканты, не писатели. Туда ходят настоящие люди.       — Мафия? — легко, почти с ленцой, бросил Уолтер, едва взглянув на визитку.              — Клиенты, — коротко и холодно парировал отец. — Мы не задаём вопросов. Мы даём площадку. Мы берём процент. Так строится Америка.              — Мама говорила, что Америка строится на мечте.       — Она строится на прибыли. Всё остальное — сказки для детей и пьесы для дешёвого театра.       Уолтер взял визитку, повертел её в пальцах. "Романье" — было выведено изящным курсивом на терракотовой бумаге. На обратной стороне — адрес и фраза: "После полуночи — всегда свои".       — И зачем мне туда идти?              — Делать то, что ты умеешь лучше всего. Играть богатого мальчика. Соблазнять женщин. Тратить мои деньги. Но главное — показать, что наша семья поддерживает их бизнес. Показать мою благосклонность. Несложная роль — и единственная, в которой ты пока убедителен.       Это было не обвинение. Улыбка на лице отца была почти доброй — но под ней пряталась усталость и отвращение.       — А если я откажусь?       Отец встал и навис над сыном. Инстинктивно Уолтер чуть вжался в кресло.       — Ты не откажешься. Ты жаждешь этой жизни, сынок. В своей — тебе уже тесно. Он наклонился чуть ниже, чтобы прошептать: — Только не думай, что там тебя встретят, как на твоих вечерниках. Эти люди... они кусают, если дать им руку.       — Как хорошо, что у меня их две.       Отец не отреагировал. Он просто развернулся и ушёл — быстро, ровно, как будто подписал контракт.              Уолтер остался сидеть, крутя визитку между пальцами. Он разрывался между желанием бросить её в огонь и спрятать в нагрудный карман.       — Пригласи Томаса. И двух девушек с последней вечеринки. Забронируй столик в хорошем ресторане, — крикнул он в пустоту. Но кто-то за дверью уже кивнул и побежал исполнять приказ.       Тем вечером Уолтер не остался на ужин с отцом. Объятый ураганом прислуги, он привёл себя в порядок: надел дорогой костюм, уложил волосы, не забыл про золотые часы и кольца с камнями. У входа уже ждал его автомобиль — Duesenberg Model A, машина редкой ручной сборки, цвета тёмного граната, с хромированной решёткой радиатора и кожаным салоном цвета слоновой кости. Настоящая «gentleman’s car», как любили говорить в его кругу.       Duesenberg мягко скользил по улицам Нью-Йорка, сверкая под огнями фонарей. Взгляд Уолтера, скучающий, как всегда, скользил по лицам прохожих, зевакам и уличным девицам. У ресторана его уже ждали: Томас и пятеро девушек — не две, как просил, а сразу пятеро. Впрочем, какая разница. Они стояли возле входа. Войти без Клейна им не позволяли: имя решало всё.       — Мы заказываем всё, — громко заявил Уолтер, переступая порог. Официанты оживились: сняли с него пальто, провели к столику в центре зала, поставили миниатюрные стулья для дамских сумочек, мужчинам подали хрустальные пепельницы. Всё было, как всегда — церемониально, по высшему разряду.       — Мне — виски. А дамы любят вино, — тихо шепнул он официанту, пряча в его карман толстую пачку купюр. Тот слегка кивнул и молча исчез — искать запрещённое. За столом раздался девичий смех — звонкий, но немного истеричный. Болтовня не прекращалась ни на минуту, заглушая музыку из угла зала. Богатые отпрыски, такие же, как Уолтер, один за другим подходили поприветствовать Клейна. Молодые джентльмены снимали шляпы, дамы — демонстрировали декольте и ножки. Томас беззаботно разливал вино, не обращая внимания на то, что половина его проливалась на скатерть. Бутылка стоила столько же, сколько новый «Форд».       — Месье Клейн, — выдохнула одна из девушек, закуривая тонкую сигарету. На её пальце поблёскивало кольцо, подаренное Уолтером. — Вы такой... непредсказуемый.       — Это потому, что я сам не знаю, кто я, — хмыкнул он, откидываясь на спинку кресла. — Но, к счастью, меня любят и таким.       Смех. Поддакивания. К столику подсели знакомые из Оксфорда, за спиной повисла бывшая любовница, целуя его в щёку. В руках сменялись бокалы. Воздух был густ от духов и лицемерия.       — Дорогой друг, — пробормотал Томас, цокая языком, — твой отец сдох бы, увидев счёт за этот вечер. После такой попойки тебе придётся застрелиться.       — Пули скучны. Вино веселее, — улыбнулся Уолтер, поднимая бокал. — За несбывшиеся мечты! За то, что мы богаты и пусты!       Все с гоготом подхватили тост, даже не вникнув в его суть. Только Томас грустно ухмыльнулся, отпивая вино.       Бутылки сменяли друг друга, лица — тоже. Новые руки в перчатках ложились на плечи, напротив появлялись всё новые собеседники, обсуждающие скачки или поло.              На столе — устрицы, икра, куски говядины, к которым никто так и не притронулся.       На полу — перчатка и осколки хрустальной вазы, разбитой пару часов назад.       В воздухе — пудра, перегар и духи от Chanel.              — Вы знаете, мистер Клейн, — томно вымолвила девушка, сидящая рядом, — вы не такой, как все. В вас есть... искусство.       — Оно везде, детка, — Уолтер поцеловал ей руку. — Даже в твоей серьге, потерянной в икре.       — Гениально, — хмыкнул Томас с лукавым оттенком. — Новый роман — «Драгоценность в осетровой икре». История любви и гастрономии.       — Нет, нет. Лучше — «Как я ел себя». Автобиография, — расхохотался Уолтер. За ним — все остальные. Смех был липким и противным. И снова бутылка сменялась бутылкой, одна леди, сменялась другой.       Часов в три ночи ресторан начал пустеть. Официанты, как по команде, стали осторожно собирать пустые бокалы. Некоторые гости уже покидали заведение, кто-то пытался напоследок взять с собой бутылку. Уолтер, закурив сигару, вышел на улицу. Ночь была удивительно тёплой для конца марта. Над городом висел светящийся смог, машины ревели вдали, окна горели ещё полусонным золотом.       Позади него Томас смеялся, обняв сразу двух девушек. Один из их приятелей уже усаживал даму на колени прямо в салоне своей машины. Кто-то шарил по столам в поисках недопитого вина. Всё это было шумным, пьяным, дорогим — и безумно однообразным.       — Что скажет папа? — спросил Томас, закуривая и подходя к другу.              — Папа скажет: «Какой счёт?» — и даже не посмотрит на меня, — пробормотал Уолтер без интонации, пуская дым — Скажи, зачем мы ходим на эти ужины? Чтобы не сойти с ума в особняках?       — Слишком философски, — отмахнулся Томас. — Мы просто развлекаемся, пока молоды. Пока не нужно заниматься бизнесом родителей и плодиться.       Томас знал это. Он знал, что и его ждёт то же. Поэтому ел, пил и любил, пока позволяли деньги и плоть.       — Не криви душой, Уолтер. Ты ведь тоже всё это понимаешь, — добавил он, отступая, чтобы поцеловать свою «сегодняшнюю».       Уолтер затушил сигару. Потянулся к внутреннему карману за новой — и нащупал визитку. Терракотовая, плотная, с выгравированным названием: "Романье". Он посмотрел на неё, на секунду замер, затем усмехнулся.       — Подайте машину, — коротко бросил он лакею у дверей.       — Эй, ты куда? — крикнул Томас сквозь смех.       — По делам. Развоз девушек сегодня — на тебе.

***

      Уолтер ехал быстро. Пил он в ту ночь немного, и в груди впервые за долгое время что-то щекотало: нетерпение. Не азарт — нечто другое. Город за окнами мигал огнями, фонари скользили по лобовому стеклу, как золотые капли. Где-то в переулках курили, где-то играла музыка, где-то женщина звала кошку. Всё это было Нью-Йорком — плотным, опасным, живым.       Машина остановилась у лавки на углу улицы в Нижнем Ист-Сайде. Над входом — тусклая лампа. Сквозь грязное стекло пробивался мутный свет. Возле двери — запах копчёной рыбы и спелых гранатов. Внутри лавки было темно.       Продавец, толстяк с одним глазом и вечной щетиной, молча кивнул, узнав лицо. Указал на массивную дверь с латунной ручкой в углу. Ни «здравствуйте», ни «добро пожаловать». Дверь скрипнула тяжело. За ней оказалась лестница. Каменная. Вела вниз, в полумрак. Каждый шаг отдавался гулом. Туфли скользили по плитке. Воздух был густым, как табачный дым. Где-то внизу звучала музыка — не ресторанная, не салонная, живая. Контрабас гудел. Саксофон хрипел, будто говорил на языке грешников. Ударные били в грудь, как дыхание зверя.              Когда Уолтер вошёл в зал, никто не повернулся. И это было странно.       В зале — полусвет, клубы дыма, бархатные стены, низкие столики. Мужчины в костюмах. Женщины — почти без одежды, но не вульгарные, а уверенные. Золото на шеях. Кожа, шёлк, вино. Здесь не было имени Клейн. Здесь вообще не было имён.       Официант — худой, с бородавкой и мёртвым взглядом — молча подвёл его к столу у стены. Один стул. Один абажур. Один пепельный след на деревянной крышке стола.       — Что будете, сэр?       — Что у вас есть?       — Много того, чего нет. Но хороший виски будет всегда.       Уолтер кивнул. Официант ушёл. Никаких меню. Никаких улыбок. И это тоже было странно.       Музыка. Голоса. Табак. И вдруг — голос за соседним столом:       — Богач в аду.       Фраза будто растеклась по воздуху, как мёд.       — Мистер Клейн решился на сотрудничество?       Уолтер обернулся. Рядом сидел мужчина с глазами цвета ночного Неаполя. Костюм сидел идеально, кольцо на мизинце блестело. В нём не было суеты. Только вес и право.       — Мистер Клейн лишь передал визитку, — спокойно ответил Уолтер и протянул руку. — Уолтер.       — Валентино, — коротко ответил собеседник, пожимая руку. — Если золотой мальчик пришёл, значит, надо сделать так, чтобы он ходил сюда чаще, чем к своей любовнице.              — Вам придётся постараться. Их у меня немало.       Они оба усмехнулись. Валентино щёлкнул пальцами.       — Принесите мистеру Клейну что-то особенное. Никакого банального виски. Пусть узнает, чем дышит город после полуночи.       Официант кивнул и исчез.       Уолтер кивнул и откинулся на спинку стула, ожидая свой заказ. Вдруг, его взгляд невольно задержался на нем. Молодой человек стоял в углу и о чём-то негромко говорил с мужчиной в возрасте. Он был не официант, не охранник. Обычный парень. Без «имиджа». Без позы. Чистая, выстиранная рубашка. Светлый, спокойный взгляд. Их глаза встретились — и тут же разошлись. Парень даже не задержал на нем взгляда, продолжая рассматривать других людей.       — Кто это? — неожиданно для самого себя спросил Уолтер.              — Он работает, — ответил Валентино, прикуривая сигару. — В отличие от нас, философов.              Когда Уолтер вновь посмотрел в ту сторону, парень исчез. Музыка набирала темп и на сцену вышли дамы в ярким платьях, без нижнего белья под ним, и принялись танцевать. На стол поставили бокал — низкий, гранёный, тёмный напиток внутри едва колыхался. Мужчина за соседним столиком протянул сигарету.       — Если хотите увидеть его снова, приходите завтра, — сказал Валентино.       Уолтер не знал, зачем вернётся. Но знал, что вернётся.