поцелуй

Самая красивая сделка пахнет концом и еще чем-то обескураживающим, терпким, и так этот аромат притягателен, что он выдохнул расслабленно всей грудью, расправляя плечи. Дорогая вычурная рубашка, всегда бывшая ему в пору, в этот момент показалась тесной. Весь он в этом момент как будто вернулся к началу: к рассветам и к мечтам. Молчание было истовым, ожидание же неистовствовало, и он недоуменно коснулся губ пальцами, замечая, что они дрожат от какого-то радостного волнения. Его последняя сделка выглядит великолепно. Его последняя ставка — акт невыраженной, неясной любви. Воскресенье. Воскресенье. Воскресенье. Тот, кого называют Воскресеньем, замер неподвижной фигурой прямо перед ним, словно так и напрашивался на очередное бесстыдное поползновение. Кажется, вот он, только протяни руку, коснись холодного мрамора, прислушайся к тихому, едва различимому свисту его дыхания… Теперь, словно отбросив все маски, то есть — почему-то больше о них не заботясь, он сидит на неудобном стуле в углу своего кабинета, держа спину, потому что всегда должен выглядеть подобающе. Он склонил голову, крылья закрыли ему глаза, но Авантюрин знает, что он не спит, что он вообще редко и мало спит, потому что как будто чего-то боится. Слухи о нем ходят разные, иногда доходящие даже до откровенной похотливой грязи — некоторые Воскресенья боятся, некоторые, особенно осторожные, в суждениях избирательны и туманны, а кто-то горячо его любит, находит в нем объект восхищения (таких, правда, в разы меньше). Впрочем, и крайнее обожание, и нелепое подозрение, оба этих состояния, создавая тот или иной слух, доводят одно какое-нибудь незначительное обстоятельство до крайности. Но тем любопытнее во всем этом разбираться, чтобы докопаться до истины и собрать все козыри в рукаве. Он знает, что Воскресенье не спит, что он только прикрыл глаза, чтобы отдохнуть — что он приучился отдыхать таким образом и научился даже чувствовать умиротворение. Его нога закинута на ногу, руки аккуратно сложены поверх, словно никогда не затекают. Он так невозмутим, словно через считанные часы они не провернут нечто такое, что переломит ход истории, спутав участникам события все карты. Один грациозный, но преисполненный бесстыдства шаг. Его образ такой холодный, твердый, но он смотрит на него, и он кажется ему очень мягким. И чем мягче он себе его представляет, тем недосягаемее он для него становится. Все остальное — игра, попытка овладеть, риск, неоправданный мазохизм, каждое грубое поползновение к этому телу — вызов, и он снова не честен с собой, потакая этим своим желаниям. Когда все закончится, он не увидит его еще долго-долго, и поэтому теперь он не может насмотреться. И не может прикоснуться. Сейчас они в реальности, а не в мире грёз. И это его последние часы здесь. Авантюрин тянет к нему руку, хочет коснуться волос — но разве может он вот так их коснуться? И он отдергивает руку почти в страхе, бросив короткий, растерянный взгляд на дрогнувшие, сведенные короткой судорогой пальцы. Неужели в галактике есть такое богатство, которое он все-таки не может достичь? Почему теперь прикосновение к нему — это та роскошь, которой он не может себе позволить? И когда он успел почувствовать что-то в душе своей? Все потому, что он, поедаемый тьмой, не может пройти мимо света? Потому что на самом деле, глубоко внутри, он грязен и безобразен, все еще грязен и безобразен, а он — богоподобен, чист, он — вылепленное великолепие? Потому что Авантюрин — мотылек, летящий на свет? Если так, тогда ему тоже суждено сгореть. До чего красивая сделка. Воскресенье слабо шевелится — сначала дрогнули крылья, прикрывавшие ему лицо, затем дернулись пальцы, скованные напряжением от неудобной позы. Но вот раздается мягкий шелест перьев, и он сонно-робко расправляет крылья. За ними глаза, которые не спали, и теперь они смотрят на него. В них почему-то — веселящиеся лучи солнца, отблеск рассвета… Такой желанной свободы. И Авантюрин, томимый жаждой, делает судорожный вдох, не сводя с него взгляда в ответ. Воскресенье, кажется, всегда такой — сначала смотрит, потом говорит. Молчит много, говорит красиво, обманывает и зачаровывает. А, может, он не обманывает. Может, это правда, но в лживой обертке. Избранная ложь, ставшая правдой. Может быть, он светлее всех, кого он встречал… Он смотрит тихо, и в глазах его всегда то сильнейшая скорбь, то неугасаемый голод, то бесконечное молчаливое страдание. Все же главный его секрет Авантюрин так и не выведал. — Верь мне, — отвечает Воскресенье на его пристальный, неулыбающийся взгляд. — Я сдержу слово. Авантюрин больше — и наконец — не улыбается: нет никакой необходимости в притворстве. Авантюрин никогда никому не верит. Но, быть может, Воскресенье — самая большая ложь в его жизни. — Сделка состоится. Он снова чувствует, как дрожат его губы: это что-то неозвученное, едва сдерживаемое, рвется наружу, и ореол света вокруг фигуры Воскресенья сводит его с ума, потому что они оба заведомо знают обо всем. Он сидит напротив него, так близко и уже в реальности — и после всего, что произошло во снах, теперь, когда отброшены все маски, и они обнажены друг перед другом, не может посметь к нему прикоснуться. Не потому что он раб в прошлом или раб сейчас, рядом с ним он не чувствует себя рабом, наоборот, чувствует себя равным, но потому… Это его истинная эмоция, не скрытая за стеклами модных очков. — Спой мне что-нибудь. Воскресенье, кажется, смущен — Авантюрин успел увидеть, как дрогнули его крылья. А потом он одаривает его таким испытывающим взглядом, что внутри все заныло, заскреблось, попросилось наружу, и держать в себе это нет никаких сил. Нет сил, и поэтому он пускает эту мысль в себя, глупую, сентиментальную, до того сейчас и между ними неуместную, что еще чуть-чуть и заслезятся глаза. Потому что это правда — что если бы мог, он остался бы с ним — но тогда был бы узником трижды, потому что Воскресенье сам никогда не был свободен. — Кто знает, когда увижу тебя в следующий раз. Если бы мог, забрал бы его с собой. Самый драгоценный трофей, нет, он выше, он больше — это самые прекрасные глаза, самый ценный секрет. Он обеспечил бы им такую жизнь, где никогда не пришлось бы больше никому подчиняться. И нечего было бы бояться, совсем. Они вместе смогли бы увидеть рассвет — множество самых разных, самых сокрушительных рассветов… Но Воскресенье никуда отсюда не уйдет, поэтому они… обречены. Кожа Воскресенья слегка, неуловимо теплеет, розовея, и его сердце заходится часто от неясного волнения. Он прикрывает дрожащие веки, прикладывает ладонь к сердцу и тихо, с плохо скрываемым чувством, выводит первую ноту. Он поет не так хорошо, как сестра, но его голос безумно красивый. Авантюрин не понимает слов, но это уже не имеет никакого значения, потому что, что бы он ни пел, все в порядке. И он улыбается, не в силах отвести глаз. Никаких сомнений, Воскресенье — самая большая, самая прекрасная и самая правдивая ложь в его жизни. Чистый, ручьистый голос разливается по комнате, и он чувствует, как успокоением наполняется каждая клеточка его измученного тела, словно ему напевали колыбельную, дергая только за нужные струны, и нежные, тихие слова заструились вокруг, сверкая и переливаясь на неярком, сером свету перламутрово сверкающего, но грубо-фальшивого солнца. Воскресенье красиво вытягивается, словно гордый цветок — или величавая, стройная птица, когда пытается взять еще более высокую ноту, подражая своей драгоценной сестре. Его длинные тонкие пальцы сжимаются на груди с такой силой, что ткань одежды собирается в складки, как будто ему больно, а брови заламываются — как будто ему это нравится. Нравится боль — или то, что ему больно. Если бы Авантюрин мог слышать его пение тогда, в другие, куда более темные и грязные времена, он бы, возможно, смог бы увидеть настоящий рассвет. А свет, который он видит сейчас, исходящий от невысокой, строгой фигуры — попытка создать для них маленький светлый рай. Маленькое фальшивое солнце. Но оно ему тоже нравится. Пение Воскресенья постепенно сходит на нет: внезапно охрипнув на последней ноте, он закашливается, инстинктивно захлопав крыльями, и прижимает кулак ко рту. — Прошу меня извинить, — хрипит он и запрокидывает голову. Судорожно дергается кадык, сглатывает. Авантюрин, который не сводил с него взгляда все это время, видит: на длинных ресницах блестят капельки выступивших от напряжения слез. Рука Воскресенья все еще лежит на груди, словно он хочет удержать за ее клеткой зашедшееся от волнения сердце. — Из-за гармонических колебаний мой голос все еще слаб. Наконец он обращает на него слегка плавающий от усталости взгляд, и Авантюрин снова это чувствует — вседозволенность в каждом откровении, неспрятанном движении, эмоции, выставленной напоказ, но все же случайно, ненамеренно. Все это только ему и никому больше. Это он выиграл право обладать этим знанием. Красивый, стройный, словно тонкий, едва дышащий стебель горной лилии, распустившейся в богатом, роскошном саду. Красота, рожденная свободой, создана неволей. Он на мгновение прикрывает глаза, представляя себе, как касается его волос, как притягивает его к себе, как прижимается щекой к груди, чтобы услышать бьющееся сердце, как ласкает пальцами нежную шею… Но говорит лишь: — Я, может быть, предам тебя. Использование, предательство — для меня, для таких, как я, это всего лишь способ обмена. — И смотрит, потому что Воскресенье молчит, и только острые тени ложатся на его тихое, красивое лицо. — В конце концов, ты тоже предашь меня. Так откровенно лезть в чужой карман — в этом так мало изящества… Ты ведь все знаешь. Ты не можешь, не смеешь… Или не хочешь? — Ты получишь желаемое, — говорит Воскресенье, отвечая такой же загадкой. Понять, о чем они говорят, могут только они — в этом есть какая-то очаровательная, непостижимая прелесть. Его взгляд пустой, бездонный, в нем нет уже ни голода, ни скорби, ни безумия, ни жадности — только последняя вечность, бесконечная темнота. Но где-то там, на самом краю, он видит, прячется искренний блеск отзвучавшей, посвященной ему одному песни. Авантюрин все же тянет к нему руку, не в силах совладать с нахлынувшем чем-то. Вечер, темная, роскошной мебелью обставленная, но неживая комната и ладонь, застывшая в ничтожных миллиметрах от мягких серых волос. «Позволь мне», — опускается между ними неозвученное. И Воскресенье тянется к нему, слегка подаваясь грудью. Молчаливый ответ. — Да. Из нас двоих… Я получу желаемое, — словно потерянное эхо, запоздало откликается Авантюрин, глубже зарываясь пальцами в сладко пахнущие пряди. Это странное чувство — дарить кому-то ласку. Он никогда не проявлял такого по отношению к кому-либо, как никто не проявлял этого по отношению к нему… Но это ощущается гармоничным, правильным. Сейчас все на своих местах — кроме его губ, по-прежнему жаждущих отчаянного прикосновения. Они сидят так еще совсем недолго — времени до начала исполнения последней, решающей части плана остается совсем ничего… И скоро и вечер, и тишина отзвенели. Авантюрин отстраняется, едва ли насытившись, пытаясь подавить все нарастающее чувство томления в груди, и опускает на глаза очки, вновь прячась за розовыми стеклами. — Ну, не смотри так на меня, — он усмехается, срастаясь со своим образом, прячась за стеной. — Это равноценный обмен… — Он складывает руки на груди, вдруг испытывая нервозность от чужого молчания, и делает несколько шагов по комнате, перекатывая монетку между пальцев. — Давай, — Авантюрин снова подходит к нему: что-то в пристальном взгляде Воскресенья продолжает сводить его с ума. — Останови меня. Он мягко, но требовательно сжимает в пальцах острый подбородок. Теперь, когда он перестал быть собой, он снова позволяет себе обжигающую, притягательную крайность. — Не мучай меня, — он усиливает хватку, и его губы растягиваются в широкой, довольной — и неправильной, искаженной улыбке. Воскресенье только слабо шевелит крыльями; мягкие перья мимолетно касаются уставшей руки у лица. — Я иду, — тише говорит Авантюрин, наконец отпуская его. Он хочет отстраниться, но в этот момент происходит что-то значительное, сокрушительное по своей силе, такое, что его колени подкашиваются — Воскресенье обхватывает пальцами, облаченными в холодную белую кожу, его запястье, и припадает губами к щеке, оставляя мокрым следом на теплой коже кричащее прикосновение. Не давая ему отстраниться, Авантюрин опускает ладонь на его затылок и давит, жадно прижимаясь к холодным, беспощадно молчавшим губам, словно поцелуем хочет всю замурованную в них боль выжечь. Он не может сдержать стона, чувствуя, как стремительно силы покидают его обреченное тело и знает, что Воскресенье тоже дрожит. И думают они об одном том же. Чем дольше, глубже этот поцелуй, тем ненасытнее он становится, тем тяжелее отстраниться, и он повинуется чужому сбившемуся дыханию снова и снова, ныряя в этот омут с головой, увлекая за собой очередной лаской, наступая, наступая, наступая… Предательство, что это такое теперь, когда Воскресенье так близко, когда поет для него? Равноценный обмен, или... Ему кажется, что в вихре собственных взбудораженных мыслей он слышит громкий шепот Воскресенья, складывающийся в слова, которые он не может разобрать. Но ему хочется, чтобы это было то самое заветное. Только для него. Этот обмен поцелуями — нечто большее, чем просто прикосновение. Обоюдный акт предательства, это единственная форма любви, которую они могут себе позволить.