Это были мы

— Коллеи что, не присоединится к нам? — вино умелой рукой разливается по бокалам. — Не сегодня, — качает головой Тигнари. — Сказала, что потратит этот вечер на учёбу. — Снова. На ней и так уже лица нет, — на лбу Кавеха залегает хмурая морщинка, когда он об этом думает, но тут же разглаживается, стоит ему повернуться к Хайтаму: — Будешь ещё салат? — Возьмёшь себе мой плащ? — предлагает Хайтам вместо ответа. — Здесь сквозняк, а ты опять оделся легко. Тигнари хмыкает. — Ну ты посмотри на них, — ехидная улыбка расплывается на его губах, когда он локтем подталкивает Сайно в бок. — Каковы голубки. Ещё пять минут, и совьют гнездо. Хайтам кашляет в кулак. Кавех победоносно улыбается. — Вообще-то, — заявляет он, закончив хлопотать над вином и закусками и усаживаясь на своё место, — вообще-то, всё так. — Что так? — прыскает Тигнари. — Вы свили гнездо? Кавех возмущённо вспыхивает — и остывает так же быстро, когда Хайтам аккуратно дотрагивается до его колена под столом. — Кавех хотел сказать, — спокойный и невозмутимый, как всегда, — что мы уладили все разногласия между нами. — И свили гнездо? — даже Сайно решает оторваться от флегматичного пережёвывания питы и поддержать дискуссию. — Да нет же! — Кавех начинает сердиться всерьёз и даже хлопает ладонью по столу. — Мы вместе! Начинающий терять интерес к теме Тигнари пожимает плечами. — Ну… Да. Вы живёте вместе уже давно. Мы много подробностей слышали об этом. От тебя же. — Это в прошлом, — Кавех утомлённо мотает головой. Ситуация начинает приобретать флёр сюрреализма: его друзья глухие? Слепые? Почему они так упорно не хотят слышать то, что Кавех пытается им втолковать? Его ли это друзья вообще? — В смысле — в прошлом? — глаза Тигнари становятся круглыми, как два блюдца. — Ты съехал? — Разногласия в прошлом, — Кавех вздыхает и подпирает кулаком щёку. Ладонь Хайтама мягко поглаживает его колено, и это, наверное, единственное, что помогает ему не сойти с ума от столкновения с непробиваемой стеной непонимания. — Я хотел сказать, что мы вместе не как соседи, а как… Как пара. Партнёры. Голубки. Вот это вот всё. Кавех всегда думал, что что-то фееричное случится, как только он озвучит этот факт в их маленькой компании. Что, наверное, Тигнари осыпет их праздничным конфетти, Сайно вывесит растяжку с надписью «Поздравляем!», а Коллеи выпустит в небо голубей молодым на счастье. В реальности за столом повисает неловкое молчание. — Шутка вышла затянутой, а оттого совсем не забавной, — выносит наконец неутешительный вердикт Тигнари. — Даже у Сайно получается смешней. Сайно бросает укоризненный взгляд из-под непослушной светлой чёлки, а Кавех решает попробовать ещё раз позже. Потом. В другой раз. И на корню рубить все разговоры о гнёздах.

* * *

Когда до Кавеха доходят новости, он бросает всё — незаконченный чертёж, недоваренный суп, бутылку сидра, которую он только-только успел открыть, — и мчится в Бимарстан. Запыхавшийся, с небрежно собранными в пучок волосами, с неоттёртыми пятнами чернил на пальцах — только чтобы услышать: — К пациенту сейчас нельзя, — врачевательница выглядит самой строгой и непоколебимой женщиной на свете, готовой защищать вход в палату ценой своей жизни. — Ему нужен покой. — Ну, а близким родственникам? — не теряет надежды Кавех. — Им-то можно! — А вы пострадавшему, извините, кто? — внимательный взгляд поверх половинок очков. — Я его муж! — сердито заявляет Кавех. Скептичный взгляд служит ему ответом. — Ну как муж… — Кавех немного тушуется. — Почти! Ещё не совсем, но… — Кавех. — …его молодой человек, а также… К удивлению Кавеха, лицо врачевательницы немного смягчается. Она берёт его руку в свою в знак утешения. — Я понимаю, что вы волнуетесь за старого друга, но, даю слово, нет смысла придумывать абсурдные истории только чтобы его повидать. С ним всё будет в порядке. Небольшое нервное перенапряжение, да ещё и погода изменилась резко. Сегодня многим дурно. Передохнёт немного, и мы отправим его домой. Кавех скрипит зубами, но на лице женщины столько искреннего участия, что он находит в себе силы вымученно улыбнуться и кивнуть. По дороге домой он покупает коробочку бурфи — одни из немногих сладостей, которые любит Хайтам. Надо порадовать его чем-то, кроме недоваренного супа, когда он вернётся. И составить смету для заказчика. И… Прикосновение к тыльной стороне его ладони – лёгкое и нежное, как пёрышко. — Солнце в Сумеру светит не так ярко, когда светоч Кшахревара в печали. — Ох, если бы мои печали мешали солнцу светить, Сумеру давно погрузился бы во тьму, — вздыхает Кавех прежде чем опустить взгляд вниз. — Малая властительница Кусанали! — у Кавеха не так много сил на удивление, но он всё-таки удивляется. — Ни к чему такие формальности, — машет маленькой ладошкой маленькая богиня. — Ты так сильно опечален. Чем? — и, прежде чем Кавех успевает открыть рот, добавляет: — Пойдём со мной. На то, чтобы свернуть к ведущей из города дорожке и оказаться за его пределами, уходит немного времени. Нахида усаживается на показавшийся из-под земли корень дерева, широкий и крепкий, и хлопает рядом с собой. Кавех устраивается рядом, всё так же гадая, чем заслужил её внимание. — Ты расскажешь мне? — без лишних предисловий спрашивает Нахида, прямолинейно, но тактично. И Кавех рассказывает всё. — Получается, — заключает Нахида, надкусывая маленькое пирожное, — тебя расстраивает, что люди не признают ваш новый статус отношений. — Получается, — кисло хмыкает Кавех. — Я так ждал, когда это случится — когда мы станем парой. Так мечтал об этом. А мир не радуется за меня. Весь мир мне — нам — не верит. А вы? — он переводит взгляд на Нахиду. — Вы верите мне? В глазах Нахиды плавится изумруд и бесконечное понимание. Она улыбается мягко и невинно. — Ну конечно. — Правда что ли? — секунду спустя приходит догадка: — Это потому, что вы умеете читать мысли? — Что ты! — хихикает Нахида и берёт из коробки ещё одно бурфи. — Это всего лишь очевидно всем, у кого есть глаза. Всем, у кого есть щепотка проницательности и толика интуиции. Просто дай им время? — Время? — хлопает глазами Кавех. — Именно. Я могу хоть прямо сейчас сделать официальное заявление от своего имени в Храме Сурастаны о том, что светоч Кшахревара и секретарь Академии образовали счастливую ячейку общества. Но пойдёт ли это на пользу? — Ох нет, — трясёт головой Кавех. — Надеюсь, вы шутите. Это будет так… Неловко. И странно. Просто предельно. — Да, — кивает Нахида. — Я шучу. И я согласна с тобой. Ты так усердно пытаешься всем это доказать, что люди не могут не воспринимать сказанное как шутку. — Так что же делать? — совсем теряется Кавех. Нахида — бесконечная рассудительность в теле ребёнка — улыбается снова. — Ничего. Перестань стараться. Со временем всё само встанет на свои места. Вот увидишь. Коробочка пирожных — меньшее, что мог бы оставить ей Кавех за этот разговор, но больше порадовать малую властительницу ему нечем. Толика её безмятежности передаётся и Кавеху, когда он отправляется домой. Тёмные дождевые облака на небе светлеют и гаснут — позже ветер уносит их вовсе, и закатное солнце красит вечерний Сумеру в тёплый рыжий. Печали светоча Кшахревара не мешают больше ему светить этим вечером.

* * *

Время действительно идёт, но всё будто остаётся так же. Ничто не меняется ни в том, как люди смотрят на них, ни в том, как они смотрят друг на друга, — Кавех всё ждёт, когда бесконечная жадность до чужого внимания и жажда прикосновений хоть немного пойдут на спад, но этого так и не происходит. Должно быть, оба терпели и сдерживались слишком долго. Вечером в таверне у Ламбада стоит ровный монотонный гул гостей. От вина бросает в жар; кровь бьёт Кавеху в щёки, и он распахивает ворот рубашки. Кожей чувствует, как блестящий взгляд Хайтама падает ему прямо в вырез, усмехается, касается под столом своим коленом чужого. Ладонь Хайтама привычно укладывается Кавеху на бедро, и, когда она гладит совсем уже откровенно, по внутренней стороне, — Кавех не выдерживает. — Пойдём, — он хватает Хайтама за руку и тянет за собой. — Что это за комната? — бормочет Хайтам ему в шею, покрывая её торопливыми поцелуями и слегка прикусывая переходящий в плечо изгиб. Кавех вздрагивает от удовольствия и прикрывает глаза. Зарывается пальцами в волосы на затылке, ласково ерошит, прижимая к себе ближе. — Подсобка. Я жил здесь, когда Ламбад приютил меня. Как видишь, тут совсем неплохо. — Не вижу, — честно признаётся Хайтам, вжимая Кавеха в стену. Руки его нетерпеливо забираются под одежду, гладят голый торс, задевая соски, а, когда колено чувствительно вжимается в пах, Кавех не выдерживает и стонет. В это же мгновение дверь в подсобку открывается. В дверном проёме показывается миловидное девичье личико в обрамлении каштановых кудряшек. — Ой! — произносит личико и зажимает ладонью рот. — Привет, — произносит Кавех — полураздетый и прижатый к стене в очень недвусмысленной позе. — Извините! — последнее, что доносится из дверного проёма, прежде чем дверь гулко захлопывается. — Ты знаешь её? — поднимает бровь Хайтам. — Да, — пожимает плечами Кавех. — Ламия, моя бывшая однокурсница. По совместительству — главная сплетница на районе. — Интересно, чего она хотела, — и Кавех ладонью разворачивает лицо Хайтама к себе, не давая ему уйти в размышления слишком глубоко. — Да мало ли. Может, туалет искала. Может, нарочно пошла за нами. Знаешь, это уже неважно. Важно — защёлкнуть злополучную задвижку на двери. Подумать о том, что Нахида была во всём права — определённо стоит отнести ей ещё одну коробочку бурфи на досуге. И поцеловать Хайтама.