1
7 марта 2024 г., 19:32
Удар и я морщусь.
Максим сидит позади меня и долбит в малый как в последний раз. Такими темпами и оглохнуть недалеко, чего мне бы точно не хотелось, особенно учитывая мои планы на жизнь. Мама их, конечно, не одобрит, но перспектива поссориться с ней прельщает меня куда больше, чем работа в офисе или что-нибудь подобное.
Ещё один удар, и я рефлекторно закрываю ухо.
Максим улыбается, смотрит мне в глаза, и я тут же отворачиваюсь. Не надо ему видеть моих вспыхнувших щек.
«А теперь вы, поочереди. Эль, ты первая». Да он издевается! Эти римшоты мне давались раз из тысячи, и Макс думает, что сейчас у меня получится. Я окидываю взглядом палку, прицеливаюсь, замахиваюсь и… попадаю точно в центр малого. Ни капли металлического отзвука, только лёгкий скрежет струн. От злости я делаю ещё пару ударов, но на римшоты это непохоже совсем.
— Так, Оля, Владимир, пробуйте пока сами, — наставляет Макс, а сам вылазит из-за установки, делает два шага в мою сторону, склоняется и спрашивает приглушённо. — Ну чего ты?
Его вопрос прерывают сбивчивые попытки ребят в римшоты, у кого-то даже получается, но я замечаю это уж совсем краем уха. Тем, видимо, который ещё не успел залиться кармином.
— Да не понимаю я, как это сделать, — выходит слишком натянуто, но, учитывая мою готовность прямо сейчас вырваться на улицу и нырнуть лицом в снег, актёр из меня получился бы неплохой.
Макс тем временем встаёт сзади, берёт мои руки в свои, почти кладёт подбородок мне на плечо, и выбившаяся из его короткого хвоста прядка щекочет кожу. Я уже не знаю, что громче: римшоты или стук моего сердца.
— Расслабь, — Макс слегка потряхивает мои кисти, но, по-моему, они и без его помощи отлично с этим справлялись. — Запоминай траекторию, — он сжимает пальцы левой руки и бьёт. Ну вот, с его помощью у меня очень даже получается.
Не получается только усвоить это, ведь все мои запоминательные процессы сейчас направлены на ощущения от его прикосновений. Слишком восхитительно, чтобы остаться очередной обыкновенной минутой.
«Теперь сама», — он отходит проверять ребят, а время снова вливается в привычный темп. Я бью, просто чтобы ударить. Римшот. Макс поворачивается и показывает большой палец, с гордостью поднимая уголок губ. Нет, я точно задохнусь.
———
Застегиваю куртку, стараясь, чтобы молния не зажевала провод наушников. Морозы постепенно отступают, но ходить нараспашку до стайки снега мне противопоказано. Капюшон и палки в рукав. Всё, можно домой. Максим выходит попрощаться, а мне не нравится, когда он видит меня закутанной. Его это не смущает. Свободно потягиваясь, он выдавливает: «Пока-пока», — и топает обниматься. Обожаю его за это. «Отработай дома», — совет напоследок, и я, помахав остальным рукой, взбегаю по лестнице, открываю скрипучую железную дверь и делаю шаг. На целый шаг я отдаляюсь от самого комфортного в мире места, и вернусь сюда только через неделю. Ну, может и завтра забегу, потренироваться на пэде. Всё равно воскресенье. А пока, ранне-мартовский мокрый воздух окутывает меня с особенной после тепла колкостью. С каждым днём темнеет всё позже, но ещё не настолько, чтобы не возвращаться домой в свете фар, фонарей и отблесках на недосугробах. Заиграла песня Arctic Monkeys, и я сквозь куртку нащупываю клавишу увеличения громкости. Однажды я попаду на их концерт, и это станет самым счастливым днём в моей бренной и скучной жизни. Но в ближайшее время мне этого не светит, поэтому продолжаю нести тяжесть сего бытия на своих сутулых плечах. Дорога «под горку» и широкий шаг доводят меня до дома за полтора десятка минут. Роюсь в карманах в поисках ключей, но не нахожу их. Пальцы уже начинают замерзать, я подпрыгиваю на месте, чтобы согреться, и думаю, что делать. До того, как кто-нибудь придёт ещё пара часов, а перспектива превратиться в ледышку не особо прельщает. Постояв ещё пару минут и почувствовав, вернее, перестав чувствовать нос, решаю пойти обратно в музыкалку. Просто посидеть там — уже за счастье, а если это исключает вероятность стать курицей из морозилки, то я готова бежать туда со всех ног. В общем, сначала я это и делаю, но когда лёгкие превратились в ледышки и сделать вдох стало так же трудно, как надуть банку из-под diet cola, я замедляюсь. Второй раз за день заходить в обитель моих самых грешных надежд непривычно, но оттого не менее прекрасно. На скрежет петель выходит встречать меня Ася. Она администратор, и уже звала меня работать с ними после окончания школы. Это предложение я обдумываю до сих пор, и, отчасти, именно оно положило надежды на светлое будущее мне, и зародило пренеприятнейшие опасения у мамы. Когда-нибудь до неё дойдет, что музыка, пусть и не такой надёждый, но явно менее разрушающий — как психику, так и здоровье — жизненный путь. С этим можно спорить бесконечно, но переубедить меня — это вряд-ли. Осталось потерпеть полтора года до ЕГЭ, и прощай дурацкая система образования. Чтобы обняться мне приходится чуть наклониться. — Ты что-то забыла? — страшивает Ася, глядя на то, как я переобуваюсь. — Да. Ключи от дома. Дома, — невозмутимо отвечаю я, засовывая ноги в голубые тапочки, палки — в карман, и вешая крутку за капюшон на крючок. Она понимающе хлопает меня по плечу, а я прохожу в рекреацию и замечаю Макса, сидящего на кожаном диванчике и смотрящего что-то в телефоне. На остальных особого внимания не обращаю и плюхаюсь рядом с ним. Только тогда он соизволил поднять глаза: — Ух, ты чего здесь? — Ключей нет, и дома никого нет, — я тянусь за неуклюжими обнимашками и откидываюсь на низкую спинку. Достаю телефон и узнаю у мамы, когда кто-нибудь планирует возвращаться. — И надолго? — Это мы сейчас и узна́ем. А что? — мне искренне интересно, почему Макса вдруг обеспокоил этот вопрос, но я уже вижу ответ на него в сообщении. — Ох, на часик или чуть больше… — Та-ак… а тебе далеко идти? Ну, до остановки хотя бы. — Пятнадцать минут или около… погоди, ты хочешь меня проводить? — догадка озарила, как грабли, на которые наступаешь, не заметив в траве. Чёрт, а если нет? И оправдывайся потом, что «нет, это точно-точно не то, о чём я мечтала перед сном каждую ночь на этой неделе». — У меня сейчас будет последний урок, и я мог бы… Ты ещё маленькая, чтобы так поздно одной идти. Чего?! Клянусь, если бы не мягкая обивка, моя челюсть разбилась бы об плитку. За плохо шумоизолированной дверью кто-то начинает играть тяжёлый рок, активно задействуя тарелки. Макс цепляется взглядом за часы и снова переводит его на меня: — Ну так что? — Если хочешь — я не против. Только за, — мне уже невыносимо видеть его беспечную ухмылку. Дверь снова скрипит, и Макс идёт встречать ученика, а я утыксь в телефон, бездумно листая каналы Телеграма то вверх, то вниз. Я уже начала подозревать, что на самом деле я никуда не вернулась. Осталась ждать у подъезда, замёрзла, упала в обморок и лежу сейчас где-нибудь в коме, а это всё мне видится. Или по дороге меня сбила машина, и в предсмертной агонии мозг посылает мне, валяющейся на обочине, картинки для приятной смерти. А может я просто сплю, что не так хорошо, но более смахивает на правду. Даже если это сон, тем более — осознанный, то насладиться им надо сполна. А пока, у меня есть чуть больше часа, чтобы придумать, что делать.———
Занятие проходит в кабинете с дверью из прозрачного пластика. Я мельком поглядываю на него, чтобы в очередной раз увидеть, как Максим пишет на маркерной доске ноты, рассказывает что-то, опираясь боком на косяк входа в помещение с инвентарём, перевязывает русые пряди. Его острые черты лица преследуют меня уже около полугода. Раз мы пересекаемся взглядами, и я отворачиваюсь спугнутой кошкой. Жаль, с моего ракурса не видно, как он барабанит. Час тянулся долго: в сети ничего интересного, а ожидание только усугубляет ситуацию. Если я во сне, то время должно идти быстрее, разве нет? Это ожидание с одной стороны крайне волнительно: а если передумает? если поймёт, что занят? Я уже раскатала губу и назад её закатывать не планирую. С другой стороны: волнительно, но уже в совершенно в другом плане. И, честно, я даже не знаю, что хуже. Я с детства обладаю способностью проваливаться в свои мысли, изображая при этом бурную деятельность. Это очень помогает на уроках: одиночество последней парты не так тяготело душу, даже когда вокруг — стайки друзей и парочки. У меня нет парочки. И нет друзей. Точнее, не было, до того, как мама отправила меня в музыкалку. За такими рассуждениями секунды побежали быстрее. Песни в колонках пару раз сменили друг друга, а я уже не замечаю, что происходит вокруг, потому что достала наушники и погрузилась в свою музыку, откинулась на спинку, закрыла глаза. Может, я даже начинаю дремать, но чья-то ладонь ложится на плечо, чуть-чуть похлопывает по нему и освобождает ухо от амбушюры. Конечно же это Макс, его прикосновения я узнаю из миллиона: — Эй, ты ещё не передумала идти вместе? — его тёплый голос порождает только одно желание: поспать подольше и послушать его ещё.———
На улице повалил крупный снег. — Ну зишибись! — недовольно вздыхаю я и закатываю глаза. — Уже март, пора бы и таять. — Снегу не прикажешь, — смеётся Макс и выдыхает облачко в раскрытые ладони, согревая их. — Холодно. Не люблю холод — жалуюсь и ёжусь, но тут же забываю и начинаю ловить снежинки на язык. Максим хочет что-то рассказать, но запинается на полуслове. Я не сразу обращаю на это внимание. А когда обращаю — уже не могу оторваться. Он смотрит на меня. Его ресницы покрыты снегом, а нефтяные глаза выражают чувство… внезапной влюблённости? Думаю, мой мозг именно так и написал в сценарии для сна. Интересно, о чём думает Макс. — Ты как в музыку пришёл? — мне не неловко молчать, но ему, кажется, да. — Это долгая история, окутанная ложью и малоизвестными событиями, — когда человек съезжает от ответа видно сразу, но на то могут быть свои причины, и бередить старые раны я не собираюсь. Тем более, когда сама знаю, какого́ это. — Понимаю, — Максим благодарно кивает и ненароком дотрагивается костяшками пальцев тыльной стороны ладони. Он без перчаток, я — тоже. Шаг сбивается. Сбивается и моё дыхание, и вовсе не из-за этого: быстро ходить люблю. Может, случайность? Когда люди одного роста идут рядом, какие-то части тел точно будут соприкасаться. Мы останавливаемся на светофоре, и я отчаянно пытаюсь придумать, как отличить намеренность от воли случая. Будь я на сто процентов убеждённой в том, что это сновидение, я, может быть, взяла бы его за руку сама. Но крохотная частичка надежды ещё теплится во мне и заставляет таять снег на горячих щеках. Силуэт загорается зелёным, мы оглядываемся по сторонам и переходим дорогу по укрытой белым пледом зебре. С такой окраской в саванне не скроешься. Я смотрю на покрасневшую кожу кистей и думаю. Достаю палки и прошу Максима подержать. Демонстративно растираю руки. Потом забираю палки обратно и засовываю в противоположный от Макса рукав. Сам он выглядит до боли сосредоточенным, будто решается на что-то, от чего будет зависеть его дальнейшее существование. Если не подтолкнуть — до самого главного так и дойдёт. — Кто б знал, что в марте могут понадобиться перчатки. Чёрт, мои пальцы скоро станут крабовыми палочками! — ну же, Максим, думай, как спасти от обморожения главный орган музыканта. — Береги их, — его слова едва слышно за шумом проезжающего трамвая, но они не имеют никакого значения: он несмело цапает мою руку. Будто обжёгшись, хочет отдёрнуться — сжимаю его ладонь. По моей собственной растекается тепло, по большей части не из-за того, что энергия начинает согревать более холодный объект, а из-за того, что так — переплетя пальцы, чувствуя на костяшках шероховатость гитарных мозолей — мы никогда прежде не касалась друг друга, а я, между прочим, не касалась никого. С минуту идём, боясь сказать хоть слово, но мой дом уже виден, а заканчивать на самом интересном месте было бы слишком мучительно. — Так лучше, — мой голос слегка дрожит, но я пытаюсь сделать его как можно более непринуждённым. — А? — Макс будто впал в некое забытье, но смог выкарабкаться ради одного звука. Он поправляет покрытый шелковым снегом чехол за спиной и ведёт плечом. Я решаю больше не вырывать мальчика из такого волнительно момента. На самом деле я отшучиваюсь только для того, чтобы не упасть в обморок или не заорать от счастья. Отпугивать Максима, когда течение наконец-то пошло в нужное русло, видится крайне вопиющей ситуацией. Даже во сне, даже перед смертью. И он, с покрасневшим носиком и горящими глазами, смотрит под ноги, будто неосознанно перебирает мои пальцы. А мне до безумия хочется его обнять. И я делаю это, когда мы подходим к подъезду. Снежинки кружатся в молочном свете фонаря, формируя маленькие вихри. Сквозь демисезонную куртку объятие почти не ощущается, и мы, не сговариваясь, расстёгиваем молнии, вытаскиваем руки из рукавов и скорее прижимаемся друг к другу. Палки с глухим стуком падают на асфальт и скатываются к бордюру. Я утыкаюсь носом в шею Макса и вдыхаю в меньшей степени промёрзший килсород, в большей — запах его кожи, и почти губами чувствую, как по ней пробегают мурашки. Может, от холода? Макс обвивает мою талию и давит к себе, чтобы подпускать как можно меньше отрицательных градусов, и создаётся впечатление, что он готов забрать меня в свои объятия. И я сама готова в них провалиться. «Моя хорошая», — шепчет он, и его картавость приобретает свою максимальную силу. Пара ледяных пушинок каким-то образом попадают за шиворот и тают, по позвоночнику скатывается щекотящая капелька, и я будто пытаюсь уклониться от неё, вжимаясь в Максима. Куртка постепенно сползает с моих плеч, и Максу приходится оторваться и поймать её, укрывая меня, как одеялом. Я смотрю на его губы, которые он каким-то образом успел раскусать в кровь, и до безумия хочу поцеловать, хоть и совсем не умею. Но Макс отступает и идёт поднимать палки. Отряхивает их, вручает мне. — Пока? — я так не хочу расставаться, но у него могут быть свои дела, а мне уже надо домой. — Пока, — хрупкая романтика будто разбилась. Может, ничего этого и не было? Тогда я больше поверю в то, что это всё же не сон. Но Максим мгновенно снимает это ощущение недосказанности, проведя указательным пальцем по линии моей челюсти вниз к подбородку, а большим чуть надавливая на нижнюю губу. — Я напишу тебе, — и широким шагом направляется в сторону остановки, оставив взбудораженную меня наедине с воображением. Гляжу в телефон, вижу два пропущенных от мамы, звоню в домофон, мне открывают дверь, которой я обязана лучшим вечером в моей жизни. Родной подъезд будто преобразился. Ох, как редко я смотрела на него через линзы розовых очков. Зеркало в лифте тоже показывает совершенно иную меня: ожившую, что-ли. Мама с порога удивляется: — Занятие прошло так хорошо? — Очень, — я вешаю куртку на вешалку и снимаю обувь. — Не замёрзла? — Я вернулась и ждала там, — мама одобрительно кивает и уходит на кухню, а я — бегом в свою комнату. Он моей футболки всё ещё слишком сильно пахнет им.———
Просыпаюсь и с минуту гляжу в потолок. С него на меня глядит перегоревшая светодиодная лампочка. Голова будто набита ватой. Мне приснился слишком хороший сон, который я помню в мельчайших подробностях. Его ласковый голос звенит в ушах. В минуте я готова расплакаться от обиды на то, что реальность никогда не будет такой же. На спинке стула возле кровати висят штаны и футболка. Я стягиваю её и обнимаю. Лёгкий отголосок сна проносится через дахтельные пути и попадает на рецепторы. Пора бы завязывать с биологией, а то свихнусь до ЕГЭ. После можно. И всё же, футболка пахнет Максом. Такого парадокса я ещё не знаю. Знаю только, что мой лоб сейчас подожжёт атмосферу. В большой комнате кто-то расхаживает, размешивая что-то ложкой в кружке. Прислушиваюсь к звукам шагов и понимаю, что это мама. Сил хватает только дотянуться до телефона и позвонить. Надо попросить принести градусник. В строке уведомлений одно непрочитанное. Открываю шторку и мысли роем вылетели. «Доброе утро, солнышко! Всё хорошо?» Неужели это сон во сне? Я думаю, что ответить, а пока выполняю задуманное. Градусник показывает 38,2. Вот же заболеть ещё не хватало.
