Смысл

Хаджимэ одиноко. Вообще это было понятно изначально. Они часто переезжали с родителями — ну, знаете, типичная история? Рана от одиночества не зарастала, её нельзя было сшить по краям. Она расходилась уродливой дырой прямо посередине его сущности. И ему было так больно, что ныла грудь, а в ней — хрупкое чёрное сердце, не познавшее любви: ни родительской, ни дружеской, ни любовной. Хаджимэ часто лежал в темноте, смотрел в панорамное окно и думал, что, наверное, в какой-то степени это было справедливо. Он не красавец, девушки никогда не проявляли к нему какой-либо заинтересованности, помимо школьной учёбы. Он недостаточно умён, чтобы быть интересным собеседником. Он просто пустой — не заполнить доверху точно. И эти суждения были фундаментальными, как законы, как абсолютная истина (как закипание воды при ста градусах Цельсия). И жил он с этими утверждениями вплоть до поступления в Пик Надежды. Изначально у Хаджимэ ничего не получалось: с ним даже не здоровались, а учеба давалась с каждым днем все сложнее. И это вводило в уныние, которое хватало за шею острыми когтями, оплетая её шипастой проволокой. Хаджимэ тошно и больно до предательских слез. И он лгал себе все время, считая, что не заслуживает никакого внимания. Хаджимэ вздрогнул, когда его коснулась небольшая ладонь. Он недоуменно поднял голову и встретился взглядами с сероглазым юношей. Тот глядел прямо в печальное лицо, склонив голову. Его волосы, пушистые, забавные, осыпали плечо белоснежным водопадом. — Привет, — хрипло сказал незнакомец. — Привет, — удивленно пробормотал Хаджимэ, чувствуя, как внутри него что-то громко рухнуло. — Ты забыл книгу. Я за тобой от самого фонтана бежал, — он протянул её в руки растерянного Хаджимэ. И вправду. Он читал там, на площади, возле академии, а после надел наушники, пытаясь отвлечься от глубоких, подобно чёрной бездне, мыслей. Хаджимэ выдернул их из ушей и печально улыбнулся. — Спасибо. — А ты с резервного отделения, да? — уточнил юноша, почему-то крепко цепляясь за сумку на плече. Кажется, он нервничал. Хаджимэ, правда, не мог понять, по какой причине. — Да, — осторожно ответил он, убирая книгу. — Меня Нагито зовут. Хаджимэ понял лишь по внимательному взгляду, что ужасно покраснел. Он резво хлопнул рукой себя по щеке — та правда пылала. — Хаджимэ, — он протянул руку, которую Нагито со смехом в глазах пожал. — Тебе нравится Мураками? — Что-то вроде того, — неопределённо ответил Хаджимэ и потоптался на месте, не зная, что делать дальше. — Ты показался мне одиноким, — Нагито почесал алую щеку. И, не дав Хаджимэ спросить очевидную вещь, добавил: — Я давно за тобой наблюдаю. — За мной? — выкрикнул Хаджимэ в диком неверии. — Ты мне понравился. Я бы хотел с тобой дружить, — совершенно по-детски выдал он, продолжая хранить на губах неловкую улыбку. — Хорошо? — тут же откликнулся Хаджимэ; его бедное сердце разрывалось от восторга и слепой надежды. Может, все будет по-другому в этот раз? — Славно. Обменяемся номерами?

***

Хаджимэ наконец-то почувствовал, что значит быть важным. Нагито, что беззастенчиво развалился на его кровати, болтал ногой, смотря на делающего домашнюю работу Хаджимэ. В его ухо был воткнут один наушник, а в ухе Нагито находился второй. Первое, что сплотило их неожиданную дружбу — музыка. Совпадение в предпочтениях заставило Хаджимэ испытать то самое чувство воодушевления, которое он ощущал так редко, что уже и не помнил, когда это было в последний раз. С Нагито оказалось просто и легко. Он был за любой кипиш, включая голодовку, вследствие чего Хаджимэ посреди ночи мог очнуться от стука в окно, за которым красовался Нагито с безумной идеей. Хаджимэ много смеялся, пока Нагито пересказывал идиотские анекдоты. Хаджимэ много улыбался, когда Нагито улыбался ему в ответ. Хаджимэ чувствовал себя таким живым, что не мог надышаться этой свободой — чувством, доселе ему незнакомым. Нагито продолжал осыпать плечо своими необыкновенными волосами, продолжал хранить эту мягкую улыбку на тонких губах, которые ужасно хотелось поцеловать. Хаджимэ глупо влюбился в него моментально, ещё тогда, когда он назвал ему своё имя. И он даже не страдал от этого чувства — оно окрыляло, позволяло жить, дышать и двигаться дальше. Он ощущал себя счастливым. — Ты когда-нибудь любил кого-нибудь? — спросил Нагито, приподнявшись на локтях. Хаджимэ развернулся, взглянул в серые глаза с хитрым прищуром, и кивнул. — Да. Безумно. — Расскажешь? Хаджимэ осторожно, подбирая слова, заговорил: — Это самый чудесный человек, которого я знал. Он необыкновенно красивый, милый и такой… прекрасный, я бы сказал. — А потом, увидев, как в глазах Нагито гаснет какой-то неведомый ему огонек, добавил: — А еще у него белые волосы и лучший смех. И я безумно его люблю. Нагито приоткрыл рот, осмысляя чужие слова. Хаджимэ присел рядом с ним и смущенно улыбнулся, коснувшись мягкой щеки. — А ты? — И я, — как в трансе прошептал он. Поддавшись навстречу, Нагито ощутил на своих губах губы Хаджимэ, и его внутренности полоснуло чем-то острым и до дрожи приятным. Он целовал его осторожно, придерживая за подбородок, наклоняя голову вбок. Нагито захлебывался в этой нежности, в той осторожности, с которой Хаджимэ касался его, словно боясь напугать напором. Нагито оторвался первым, глубоко вздохнул и облизал мокрую нижнюю губу с мелкими ранками от постоянных укусов. Хаджимэ счастливо улыбнулся и навалился на него, обнимая и удерживая в тисках. Нагито вздрагивал с тёплого дыхания на шее, удивленно смотрел в потолок и гладил встрепанные волосы. В наушниках играла какая-то иностранная песня о любви. Хаджимэ устроился удобнее и глупо улыбнулся. Наверное, одиночество — это все же временно. А сейчас он чувствовал, что заслужил Нагито, что заслужил всё это вокруг — он тоже имел право быть счастливым. Хаджимэ вновь прильнул к чужим губам, ловя такую же улыбку в поцелуе. Да. Ожидание все же имело смысл.