дома

      Светлана Владимировна наверняка догадывалась, что впервые за долгое время Марк откровенен с ней не до конца.       Когда тот, свалившись на тренировке совсем неудачно, возвращается с заключением на недельный перерыв, сама реакция выдает с потрохами: вместо отрицания и рьяных попыток вырваться на лёд как можно скорее, к которым привыкнуть успели все, внезапно появляется принятие и спокойствие — будто даже не расстроился, не собирался доказывать, что здоров и полон сил. Только сдержанно покивал, посоглашался, что стоит себя поберечь.       Упомянул между делом, что как раз планировал съездить в Питер на выходные. И долечиться, и сменить обстановку — не чахнуть же дома. Совместить, так сказать, приятное с полезным.       Светлана Владимировна наверняка догадывалась. Она знала Марка слишком хорошо, была достаточно внимательной, чтобы заметить и связать между собой все те улыбки в экран телефона, периодически появляющиеся темные круги под глазами и особое предвкушение петербургских турниров.       Светлана Владимировна наверняка догадывалась, и эти догадки ей не нравились. Поэтому она предпочитала оставаться в неведении, закрывать глаза, лишь напоминая изредка, строго, чтобы не вздумал наглеть.       Вряд ли он к её словам всерьёз прислушивался.       Сам-то уже был не в Москве.       Приехал ещё до обеда, стоял теперь на пороге, помятый и потрепанный с дороги, чем-то напоминающий котёнка, едва проснувшегося и валившегося на бок. Не выспался совсем, потому что болтать в переписке они перестали только к часу ночи, а утренний Сапсан, билеты на который были спонтанно куплены позавчера, отправлялся уже в полшестого. Получилось, конечно, проспать большую часть пути, но за такое приходится платить ноющей болью в спине — та уже не прощает сон в каком-либо положении, кроме горизонтального.              Женя любезно предлагал встретить на вокзале, но тот как обычно отказывался — лишний раз рисковать, зная, насколько многое стоит на кону, они не могли. Поэтому теперь, когда входная дверь распахивается, и Марк, замерзший, пахнущий вокзалом и стылой Москвой, вваливается в квартиру, можно загрести друг друга в объятия, ни о чем не думая и не переживая. Стены на них косо не посмотрят.              А ещё — Марк наконец-то дома.       — Соскучился, — Женя шепотом проговаривает по привычке, крепче прижимая к себе, выдыхая с надрывом — так, будто с плеч сняли что-то тяжелое, и вокруг, как по волшебству, всё стало чуточку ярче.       — И я, — отвечает так же тихо, вполголоса, вжимаясь лбом куда-то в шею. — Не мог уже.       — Чай? — спрашивает буднично, неохотно расцепляя объятия, позволяя Марку всё-таки снять куртку; отступает на пару шагов — не сводя глаза с того, как тот неуклюже стягивает огромные кроссовки, цепляясь за стену, чуть не заваливаясь опять, как путается в рукавах, бурча что-то под нос.       — Завтрак чемпионов, — Марк отзывается весело, и усмешка в голосе, без которой не проходит ни один их разговор, давно перестала быть просто приятной — она, кажется, стала необходимой.              Женя мог поклясться, что если не будет хотя бы раз в месяц слышать этот мягкий, до невозможности привычный голос, то попросту закончится. От тоски крутит, когда в разговорах есть только помехи видеосвязи, нет живого тембра, чистого, такого, который можно прервать не только красной кнопкой сброса, но и чем поинтереснее — наглым и неожиданным поцелуем, например, от которого Марк всегда в первый раз впадает в ступор, и замолкает надолго, забывая, о чем говорил.       Ему уже не нужно рассказывать, где ванная и где что лежит. Он давно всё знал, даже трубы под раковиной изучал досконально, когда те гудели странно пару месяцев назад — попытки в ремонт, правда, не закончились ничем хорошим, но соседей Женя не затопил — и это уже победа. Все полотенца в ванной лежат парами, несмотря на то, что Женя живет один и никогда не зовет гостей. Один он живет не всегда, пусть и большую часть времени — всё равно не всегда. А к таким внезапным приездам всегда готов. Всегда ждет.       Даже в душевой на полке стоит наполовину полный шампунь, который Жене не подошел совсем, зато Марк им пользовался прекрасно, приезжая вот так неожиданно. Обеспечил, в общем, себе все удобства, и рюкзак, который брал с собой, каждый раз весил всё меньше.       У Жени на кухне всего несколько кружек, и та, что с желтым ободком и смешным котом — Маркова. Тот её сразу заметил, когда впервые пришёл к Жене в гости после шоу. Вспоминать тот день всегда как-то по-особому трогательно — будто ещё побаивались друг друга подсознательно, не понимали до конца, к чему вело всё то, что между ними происходило.       Знали ведь, что вышли далеко за границы дружбы, но и признать, что это всё стало чем-то большим, не могли по определению. Каждый маленький шаг на сближение становился проверкой — на то, когда сломают эту грань, на то, кто первым в очередной раз протянет руку, на то, в какой момент из их отношений пропадет знак вопроса, успевший надоесть порядком, создать им столько неприятностей и поводов для бессмысленных ссор.              Решение позвать Марка к себе домой в тот день до сих пор кажется Жене безумной смелостью. Здесь мало кто бывал из ближнего круга, если и бывали, то проездом и не дальше порога. Марк же, подобно коту, запущенному в новое жилище, с первого шага чувствовал себя вполне комфортно, расхаживал по всем комнатам, завороженно разглядывал все сокровища, выложенные рядами на полках, перебирал звенящие медали — даже с искренним интересом спрашивал про каждый томик манги, что попадался на глаза.              Они тогда провалялись весь вечер в кровати, смотря дурацкие видео, лишенные смысла, даже начав какой-то сериал, который, естественно, досмотреть так и не вышло. Зато вышло обсудить всё, до чего раньше не получалось дотянуться из-за нехватки времени, уйти в ночной тишине в совсем далекие рассуждения о чем-то высоком, где Марк уверенно, но едва различимо бормотал что-то про философов и их доводы, перепрыгивал на лекции по культурологии и сбивчиво, путанно, но с чувством декламировал стихи.              А Женя слушал, борясь с накатывающей сонливостью, и понимал, что готов отдать всё за то, чтобы иметь возможность проводить так каждую ночь.              Оба тогда проснулись сильно позже обычного, в телефонах висели десятки непрочитанных сообщений и пара непринятых звонков. Женя, отряхиваясь от остатков сна неохотно, не мог понять, каким образом они так тесно прижались к другу за ночь, но тяжесть чужих рук на талии и переплетенные под одеялом ноги однозначно его устраивали. Вставать не хотелось совсем. И Марк, лежа напротив, носом к носу, тихо, бархатно смеялся, проговаривая тихо: «Знаешь, я, кажется, понял. Нам надо было переспать, чтобы понять, насколько я действительно хочу так всегда».              — Ау, — этот же тихий, бархатный голос прозвучал где-то рядом с ухом, разом вырывая из наплывших воспоминаний. — Задумался?       Женя дернулся от неожиданности, чуть не выронив пустую кружку — но сразу выдохнул облегченно. Во-первых, он её не разбил, а во-вторых, Марк действительно рядом — вот он, подкрался в своей манере, ехидно, пусть и заспанно улыбался, даже не пытаясь разорвать слишком смелый зрительный контакт.       Его ладони, мягко придерживающие за талию, стали чем-то совсем привычным, обыденным — настолько, что Женя даже просил его быть поаккуратнее с тактильностью на публике. Они-то обосновались друг в друге и друг на друге, границы давно размазали, все те немногочисленные, что оставались — так-то ещё с первой встречи Женя заметил, как Марк любил обниматься и трогатьтрогатьтрогать, не останавливаясь и не стесняясь. Тогда это казалось странным, даже неприятным — а теперь он готов рвануть в Москву на один день, лишь бы Марк продолжал касаться так буднично, грел теплыми ладонями, скользящими по коже сквозь ткань, но всё равно вызывающими мурашки каждый раз. У него язык любви — прикосновения, и провидцем быть не нужно, чтобы это понять.              — Задумался, — Женя объясняется всё-таки, отталкиваясь назад и прижимаясь спиной к подставленной груди. Просто избавиться от сантиметров, оставшихся между ними. — Рад, что ты здесь.       Две кружки на столе Марк даже как-то фотографировал — у обоих это вызывало какое-то странное чувство правильности. Чувство общего дома. На фоне какие-то старые песни вперемешку с Жениным плейлистом, сквозь незакрытые полосы жалюзи пробиваются ещё слабые, но уже греющие весенние солнечные лучи. И так спокойно, что всё начинает казаться до предела простым.       — Опять привез в Питер солнце? — Женя щурится, облокотившись на руку и засматриваясь на русые кудри, горящие золотом на свету — бардачные и спутанные, свалившиеся на одну сторону, как после шторма. Но он знает, как они пахнут, знает, как ощущаются между пальцев, какие мягкие на самом деле — только от этой мысли хочется улыбнуться.       — Это оно меня здесь ждало. Вот тут, — смешно указывает пальцем через стол, прячась за ободком кружки, выглядывая из-за него игриво.       — Я про звезду.       — Так это та ещё звезда, сам же знаешь, — посмеивается, отставляя чай, расслабленно совсем потягиваясь — в каждом его движении, в каждом взгляде покой. И больше всего нравилось то, что этот покой, растекающийся по маленькой, заполненной солнечным светом кухне, может видеть только Женя и никто больше. Марк таким на публике не бывает, как бы ни считали душой нараспашку. — Так что, какие наши планы? Досыпаем или едем искать приключения?              И это тот самый выбор, где все варианты равноценно удовлетворяют.       Они успеют доспать, хоть и пожалеют об этом, когда к двум часам ночи сна не будет ни в одном глазу. Успеют, выбираясь из дома только под вечер, поискать те самые приключения, кутаясь в жаркие шарфы и капюшоны, чтобы не привлекать внимание в толпе. Успеют, возвращаясь в темную квартиру совсем ночью, замереть в полной тишине, перебиваемой только размеренным дыханием. Успеют в этой тишине, нарочно не включая свет, наощупь искать чужие губы своими, осыпая короткими касаниями каждый сантиметр кожи — просто потому что можно.              Потому что тепло под ладонями, дыхание, греющее шею на выдохе и охлаждающее на вдохе, давало сил больше, чем могли бы дать любые вещества — в список запрещенных препаратов, творящих с людьми что-то безумное, Женя однозначно вписал бы Маркову фамилию. Он-то в близости совсем такой же, как на льду — накатывающий волнами, умеющий сбивать с ног, когда хочет. Это трудно осознать, пока не наступает момент, когда Марк уходит в кураж — и безумным совсем становится, неконтролируемым, экспрессивным настолько, насколько это возможно. Отвести от него взгляд, оторваться хоть на секунду, когда он загорается, буквально не получается. Остается только задыхаться, поддаваться всему, что тот делает, таять под блуждающими по телу руками и выжигать эти ощущения на подкорке — кто знает, когда он войдет в кураж снова.       Потому что затухать умеет тоже как на льду, одномоментно сбиваясь с собственного внутреннего ритма и рассыпаясь на ходу. То разгорается, то гаснет совсем, то искрит изредка, чтобы в неожиданный момент вспыхнуть так, что в пепел превратится всё в радиусе километра — Женя на себе это испытывал. Марк непостоянный, потому что живой — отдающий всего себя, влюбляясь, отдающий таким, какой есть, не размениваясь на притворство. И неважно, влюбился он в скрежет льда под лезвиями или в двукратного чемпиона России.              Поэтому практически каждый их поцелуй — тот, что дома, а не в узких служебках ледовых арен — долгий, чуткий и клеймом врезающийся в память. Такой, что получается закрыть глаза и не думать ни о чем, кроме того, как сгущается воздух вокруг — ловить каждый невесомый жест, каждый выдох, растворяющийся в тишине.              Дотрагиваться кончиками носов почти робко, мягко, едва ощутимо, по-кошачьи, тереться щекой об щеку, эту странную нежность пытаясь запечатать. Стараясь держаться друг за друга как можно крепче — чтобы ненароком не разнесло по двум столицам раньше времени.       А всё, что творится вокруг — прекрасное, ужасное, привычное, выбивающее из колеи — не имеет значения, потому что здесь и сейчас есть свое безопасное пространство — они оба дома. И для них, к счастью, этот дом теперь повсюду, когда они рядом — лишь бы рука об руку и соприкасаясь плечами, идя вплотную даже по самым широким коридорам катков.