Солнце после затяжного дождя

      Когда Сынмин переводится в другой университет, он полмесяца находится в прострации, потому что впервые оказывается в незнакомом городе, в котором у него нет ни одного знакомого. Он не знает, куда прибиться — как минимум, потому что за прошлый семестр студенты успели сбиться в кучки по интересам. Потом он дружится с Джисоном — вернее, Джисон решает, что они с Сынмином теперь друзья — и тот тащит его на набор в бейсбольную команду. Не потому, что спортивный — Джисон по всем мячам промахивается — а потому, что он моментально загорается интересом, а потом так же быстро потухает и бежит за очередным хобби. Сынмин же решает сдаться под натиском одногруппника — к тому же, он всегда любил бейсбол — и сходить на отбор.       Спортзал полон народа, что немного удивляет, потому что обычно студенты выбирают что-то более популярное - волейбол или футбол. Девушки, которых оказывается подавляющее большинство, перешёптываются и восторженно визжат, словно всегда мечтали заняться спортом. — Да это из-за Чана, — машет рукой Джисон, когда Сынмин отмечает, что окружающие странно себя ведут. — Он капитан команды и невероятный красавчик! — Джисон мечтательно заламывает брови. — А ты его не знаешь? Ты чем занимался всё это время? — он выглядит таким удивлённым, будто Сынмин только что признался, что без понятия, кто такой Леонардо да Винчи. — Учёбой занимался, — бурчит Сынмин. — Удивительно, правда?       Джисон уже не слушает его, потому что продолжает выискивать кого-то в толпе, и вдруг кричит: — Идут, идут!       В зале поднимается жуткий визг, и Сынмин зажимает уши, матеря сумасшедших фанатичек. — Что ж, всем добрый день, — раздаётся мягкий голос, когда первая волна гвалта стихает. Сынмин выглядывает из-за чужих голов, находит глазами парня со слегка кудрявыми тёмными волосами в окружении нескольких ребят. — Спасибо всем, кто пришёл сегодня. Меня зовут Чан, я капитан команды по бейсболу, сегодня мы с моими ребятами будем отбирать новых игроков. Прошу всех желающих подойти сюда и вписать свои имя и фамилию в журнал. После этого мы приступим к испытаниям.       В зале снова поднимается шум, студенты приходят в движение, пропуская кандидатов вперёд. Сынмин сверлит глазами Чана, когда понимает, что желающих на самом деле от силы двадцать человек, включая него: Чан точно понимает, что все остальные пришли, чтобы просто на него поглазеть.       Сынмин, под ободрительный гул старших, справляется со всеми заданиями, сочувственно похлопывает Джисона по плечу, хотя тот совсем не выглядит расстроенным. — Ким Сынмин, правильно? — раздаётся рядом, когда результаты участников вносят в таблицу. — Ты отлично справился! — Чан улыбается, и на его щеке проявляется ямочка. — Не забудь оставить своё расписание, чтобы мы могли сформировать наиболее удобный график. Надеюсь скоро увидеться с тобой на тренировке.       Сынмин кланяется, давая понять, что всё понял — и Чан торопливо отходит к другому студенту, прошедшему испытание. Сынмин морщится, обводит зал глазами, возвращается взглядом к Чану. Тот действительно красавчик — всё, как рассказывал Джисон — а ещё очень приветливый и ответственный, раз возглавляет такую сильную команду. Сынмин гонит эти мысли подальше: ему не нравиться быть, как все, ему не хочется становиться частью серой массы, которая таскается за Чаном по пятам.       Расписание формируется довольно быстро, и теперь у Сынмина два раза в неделю полноценные тренировки, а в третий день все новички ходят на дополнительные. Больше всего Сынмина удивляет, что на каждое занятие обязательно приходит Чан, даже несмотря на то, что на нём ещё забота о его учебной группе. Ладно тренировки (дело чести — ходить на них) — Чан не пропускает и дополнительные, и с каждым новеньким отрабатывает то, что не получается. — Сынмин, ты делаешь успехи! — говорит Чан после тренировки, всё его лицо искрится притягательным счастьем. — Уже ведь занимался где-то раньше? — О, да… — бормочет Сынмин, смущённый похвалой. — У нас в школе была секция. — Я тут подумал, — торжественно проговаривает Чан, — я хочу, чтобы на следующих соревнованиях ты играл в основном составе.       Чан привычно хлопает по плечу и снова куда-то спешит, а Сынмин стоит, оглушённый шумом в ушах и ударами заполошного сердца.       Он будет на межуниверситетских соревнованиях. Сам Чан хочет поставить его в основной состав.       Сынмин расплывается в широкой улыбке, и чувство удовлетворения оттого, что его навыки признали, растекается по всему телу.       Соревнования проходят хорошо. Они с командой берут золото, и Сынмин не может сдержать восторга от мысли, что тоже приложил к победе усилия. И даже если он из-за нервов совершил пару ошибок, Чан даёт понять, что всё в порядке, когда после игры подходит к Сынмину и похлопывает его по макушке. Вообще, за две недели, которые они провели в подготовке к соревнованиям, Чан стал гораздо проще общаться с Сынмином и даже предложил ему называть себя хёном. — Очень устал? — спрашивает Чан, когда после соревнований команда приезжают отпраздновать победу. Они с Сынмином сидят на крыльце ресторанчика в небольшом частном доме, сбежав от визгов остальной команды. — Да нет, — отзывается Сынмин, хотя уже клюёт носом. Наверное, просто хочет провести побольше времени только с Чаном: такого шанса может больше не выпасть. — А слушай, Чан, они всегда так шумят? — Нет, не всегда, — Чан отпивает газировку из банки и с мечтательной улыбкой смотрит на небо. — Раньше всего этого вообще не было. Команды, в смысле, — он на время замолкает, прикрыв глаза, а Сынмин даже задерживает дыхание, чувствуя, что тот собирается посвятить его во что-то, о чём обычно не говорит. — Нам пришлось очень долго сражаться за право создать свой спортивный клуб. Руководство с недоверием относилось к идее собирать команду с нуля, хотя среди нас были очень опытные ребята. Без них я бы вообще ничего не добился, — он тихо смеётся, поправляя сбившуюся чёлку. — Нам пришлось долго доказывать, что мы на что-то способны. Мы тренировались до слёз и кровавого пота, но далеко не всегда получали то, что хотели. Однажды руководитель спортивных секций пообещал нам, что пустит мою команду на соревнования, а за день до них сказал, что снимает всех, потому что мы не смыслим в бейсболе и опозорим университет. Представь, что мы чувствовали.       Чан вздыхает, снова окунаясь в тяжёлый времена, и Сынмин невольно сжимает его предплечье, давая понять, что он рядом. — Я очень благодарен ребятам за то, что они несмотря ни на что остались со мной и готовы были работать дальше. Теперь у нас сильная команда, которая зарекомендовала себя на региональном уровне, и талантливые новички, — он смотрит на Сынмина, снова улыбается. — Рад, что ты присоединился к нам.       Сынмин убирает ладонь с руки Чана, неловко трёт её, радуясь, что в полумраке не видны его покрасневшие скулы. Он наконец-то понимает, что все те фанатки, которые без конца бегают за Чаном, совсем его не знают. Им нравится образ успешного талантливого спортсмена, но они не хотят понять, что Чан тоже человек. Что он не красивая кукла, которую можно богато одеть и поставить на полочку, а человек. Что он тоже умеет страдать, плакать, злиться, ненавидеть. И такой, живой, Чан нравится ему гораздо больше.       Сынмин, настолько может помнить себя, никогда не засматривался на девчонок. Их место в голове всегда занимали подтянутые высокие парни, и хоть Чан и был немного ниже его самого, он всё равно стал отзываться в сердце.       Сначала это было обычное восхищение — кто ж не будет дорожить старшим, который в двадцать пять, благодаря упорному труду, знаменит на полстраны? Потом то, что зрело внутри Сынмина по отношению к Чану, перешло в разряд тихого трепета, а через некоторое время Сынмин осознал, что заглядывается на руки Чана и его замечательную ямочку на щеке. Он только потом поймал себя на том, что из-за неё постоянно пытается рассмешить своего капитана.       Сейчас же Сынмину всё предельно ясно: за полгода он успел пройти достаточно осознанный путь от восхищения наставником до искренней влюблённости в него, и с этим нужно что-то делать. Не потому, что чувства мешают, а потому что интуиция поёт вполне определённую песню о том, что любовь Сынмина может быть взаимной. Как минимум, потому что Чан в последнее время постоянно увязывается за ним по любому поводу, хвалит его больше остальных и делится подробностями своей жизни.       Когда наступает заветный день — 14 февраля — Сынмин приходит в школу с ощущением успешно завершённого дела и даже с лёгкой насмешкой смотрит на девчонок, которые пытаются всучить Чану шоколад. Он все уроки проводит в предвкушении и потом сразу бежит в спортзал, чтобы застать Чана одного, пока не пришли остальные. — Чан, да стой ты, увидят же, — слышит он чей-то голос, когда проскальзывает в зал. — Да не увидят, — хихикает Чан, — тренировка только через час. — Ну что же тогда мне сделать, — снова раздаётся высокий мягкий голос. — Как насчёт чего-то очень приятного? — А что, ради праздника даже не колени встанешь? — усмехается Чан. — Может, не только на колени, — отзывается парень, и спортзал наполняется тихими нечленораздельными звуками.       Сынмин замирает. От его лица будто разом отливает вся кровь, забирая с собой и улыбку, некогда полную воодушевления и надежды. Он выглядывает из-за колонны, находит фигуру Чана на лавке у стены. Чан сидит, подхватив под бёдра какого-то парня, который устроился на его коленях и теперь мокро его целует. — Ну, давай поторопимся, — низким голосом проговаривает Чан, отрываясь от чужих губ. — Иначе не успеем до прихода ребят. Достань смазку.       Парень усмехается, соскальзывает с колен Чана и мягкой поступью направляется к его сумке. — В правом кармашке, как обычно? — он поворачивает лицо, и Сынмин наконец-то видит. Минхо. Тот самый Минхо с танцевального, который своими победами на баттлах заработал уважение самого ректора.       Сынмин больше не может подслушивать. Он не хочет прятаться за колонной, пока парень, который ему нравится, будет заниматься сексом с кем-то другим. Он зажимает рот ладонью, чтобы изо рта случайно не вырвался всхлип и как можно тише покидает спортзал.       День больше не кажется удачным. Всё валится из рук — только учёба по-прежнему оказывается хорошим способом восполнить моральные силы. Сынмин приходит в библиотеку, усаживает за стол, за которым сосредоточенно читает Хёнджин — он часто захаживает сюда, чтобы взять очередной сборник поэм — и погружается в изучение новой темы. — Ты какой-то кислый сегодня, — говорит Хёнджин, вытаскивая Сынмина из мыслей. — Устал, — бросает тот, возвращаясь к учебнику. — Девчонки ничего не подарили? — насмешливо тянет Хёнджин, но Сынмин знает, что на самом деле он искренне сочувствует — просто у него такая манера речи. — Есть такое, — так же сухо отвечает Сынмин и пытается сосредоточиться на материале.       Хёнджин что-то рассказывает, двигает ему кучку шоколадок в пёстрых обёртках, потому что он «всё равно столько не съест», но Сынмин едва ли как-то реагирует. — Джинни, — проговаривает он, бегая взглядом по столу, — а Чан и Минхо… Они, что ли… — Встречаются? А, да, — пожимает плечами Хёнджин, тут же возвращаясь к рассказу о какой-то непоседливой студентке.       Сынмин впервые благодарен судьбе за то, что Хёнджин бывает недалёким, особенно, когда увлечён рассказами о своей жизни. Ему совершенно не хочется, чтобы тот заметил, как он пытается сморгнуть слёзы.       Он утыкается в учебник, но вникнуть в параграф больше не получается: перед глазами постоянно встаёт картинка того, с каким желанием Чан прижимал к себе Минхо, и внутри скапливается горечь. Вместо Минхо мог бы быть он. Его бы Чан целовал, с ним бы перешёптывался, боясь спалиться, с ним бы встречался. Однако Чан любит Минхо.       На самом деле, раньше Сынмин ни в кого не влюблялся. Да, мог передёрнуть с сипатичным парнем на вечеринке, но отношений никогда не заводил. Как-то причин не находилось: то мешала учёба, то занятия в секции. Хотя в глубине души Сынмин понимал, что ему просто никто по-настоящему не нравился. Парни, которые окружали его, были наглыми и распущенными, они готовы были лечь под любого, а Сынмин не хотел стать очередным.       Чан же другой. Он смеётся, потому что смешно, замыкается в себе, когда его что-то беспокоит, всегда стремится помочь или хотя бы дать совет. И, видимо, именно поэтому Сынмин не сумел его прочитать: впервые встретив человека, который не боится быть самим собой, он воспринял дружеское отношение как нечто особенное, хотя Чан ни разу — даже в словах — не переступил черту.       Сынмин глотает воды, чтобы хоть как-то избавиться от кома к горле, нашаривает в сумке телефон, включая.       «Надо будет поменять обои, — думает он, когда видит фотографию Чана, — теперь это ни к чему».       Сынмин пишет в общий чат, что плохо себя чувствует, и уверяет Чана, что всё в порядке, когда тот предлагает проводить его до дома. Ещё не хватало разрыдаться перед ним.       Конечно, сразу справиться с подавленностью не получается. Сынмин ходит смурной, отмахивается от вопросов друзей и только больше вкладывается в тренировки. В целом всё идёт хорошо… — Чан, я тебе воды принёс! — слышит он знакомый голос. … за исключением того, что Минхо ходит за Чаном хвостиком. Сынмин не понимает, почему никогда не замечал, что тот бывает почти на каждой их тренировке и наблюдает с трибун.       Минхо Сынмину не нравится. Не потому, что он встречается с парнем, к которому Сынмин всё ещё неровно дышит, а потому, что у него характер сучий. Он всем отвечает язвительно, резко, любит нарываться на конфликты и даже со старшими разговаривает неуважительно — только с Чаном становится более-менее уравновешенным. Сынмин не понимает, что Чан нашёл в этом двуличном мерзавце.       Однако общаться приходится и с ним, потому что в преддверье очередных соревнований Чана не хватает на всех и ему приходится подключать к делам Минхо. — Чан просил передать, что завтра дополнительный сбор, — Сынмин вздыхает, предвидя очередной поток нелестных выражений. — Чтобы в девять утра был как штык. И смени уже эти шорты! У тебя в них ноги, как спички — смотреть невозможно.       Сынмин сжимает челюсти, пытаясь не воспринимать чужие слова на своё счёт. Конечно, хочется ответить что-нибудь колкое — у Сынмина язык подвешан — но он проглатывает обиду, позволяя Минхо спокойно уйти. Хотя бы ради Чана не стоит нарываться на конфликт.       В конце концов Сынмин решает относиться к Минхо, как к обиженному ребёнку — злому, но слабому — и становится немного проще. — Сходишь за новыми мячами? — как-то спрашивает Чан, когда они заканчивают отрабатывать основные приёмы и наступает перерыв. — Этот совсем никакой: летает криво, — он демонстрирует серый взлохмаченный комок и складывает руки в умоляющем жесте. — Да без проблем, — отзывается Сынмин. Ему в целом нравится помогать окружающим, но Чану — особенно, потому что тот всегда делается удивительно довольным. Только ради этого можно прогуляться до хозяйственного корпуса.       Он не торопится, потому что без мячей тренировка всё равно не продолжится, позволяет себе попетлять по территории, дойти до фонтанчика с питьевой водой. В марте в Сеуле уже даже ночью держится плюс, поэтому весна постепенно вступает в свои права, позволяя деревьям распускать листья. Сынмин садится на лавку рядом с хозкорпусом, щуря глаза от солнца, вслушивается в копошение птиц, которые вовсю снуют по веткам. — Ну куда ты? Суна-Суна-Суна, — вдруг раздаётся рядом, и Сынмин озадаченно оглядывается по сторонам. — Смотри, как вкусно, ну?       Сынмин вглядывается в фигуру человека, копошащегося у куста гортензии, а потом соскакивает с лавки и прячется, когда понимает, кто это. Минхо.       «Чего?.. — он выглядывает из-за спинки лавочки, снова смотрит на парня. — Да нет, не может быть… Это просто невозможно!».       Сынмин хмурится, переваривая то, что только что увидел, но картинка не складывается: Минхо же на всех бросается, как бешеная собака, а теперь сюсюкается с котами? Сынмин даже голос его не сразу узнал — настолько мягко он звучал, даже несколько… любовно?       Сынмин хватает с лавки мячики, тихо отступает и, когда понимает, что отошёл на безопасное расстояние, со всех ног бежит к спортзалу. Смех рвётся наружу — настолько абсурдной кажется ситуация.       Однако Сынмин начинает наблюдать. Он привык критически относиться ко всему, что видит, поэтому несостыковка в поведении Минхо заставляет его долго и упорно думать. Сынмин пропускает мимо ушей почти все подколы Минхо, потому что ему, честно говоря, вообще не до этого: теперь вместо обиды они вызывают ещё большее непонимание. Ведь в ушах звучит нежное «Суна-Суна-Суна», вообще не сочетающееся к резким тембром Минхо, которым тот направо и налево отпускает колкие шутки.       Следующий раз, который сеет в общую картину ещё больше странности, настигает его на субботней тренировке, которая обычно длится дольше обычного. Сынмин спокойно переодевается, спокойно играет один раунд, спокойно сидит в перерыве. Это… странно. Потому что Минхо никого не подкалывает. Он молча сидит на трибуне, оперевшись на ладони, и лениво следит за игроками. — Да не трогайте его сегодня, — просит Чан, когда кто-то из одногруппников Минхо заглядывает в зал, чтобы забрать его на тренировку. — Он опять всю ночь дежурил в своём приюте, поэтому вообще не в ресурсе.       Сынмин переводит взгляд на Минхо, который улёгшись на сиденья, натягивает на себя плед, смотрит на его одногруппника, который понимающе кивает и прощается с Чаном, снова взглядывает на трибуны. Минхо. Самый злобный студент универа. В приюте. Ночью.       Сынмин недоверчиво моргает, кусая ногти. Очень странно.       Чан протягивает Сынмину пиво, садится на ковёр у кровати. Сегодня у кого-то из его родственников день рождения, поэтому он позвал Сынмина и Минхо к себе, чтобы немного выпить. Хотя все они понимают, что Чан просто ищет повод расслабиться. Они втроём начинают неожиданно часто собираться, потому что живут в одном крыле общежития, в отличие от других ребят команды. Чан часто зовёт Сынмина покидать с ним и Минхо мяч на площадке, а тот никогда не может воспротивиться этой идее, потому что знает, как печально Чан никнет от чужого отказа. К тому же, неожиданно подкравшийся май греет улицу и пробуждает желание всё свободное время проводить на улице. Сынмин, конечно, не рад часто видеться с Минхо, которого последнее время ещё хуже понимает, но тот рядом с Чаном становится хотя бы сносным. — Давайте выпьем уже, что ли, — ворчит Минхо, когда Сынмин, зависнув в своих мыслях, замирает с банкой в руке. — А, да, простите, — отзывается тот, стукаясь своей банкой о чужие и возвращаясь к просмотру второсортного боевика. Чан смеётся, и Сынмин снова засматривается на его чудесную ямочку, в очередной раз пытаясь объяснить себе, что ни на что не стоит надеяться. — Сынми-и-ин, — тянет Минхо, когда кто-то из соседей по этажу зовёт Чана "на два слова". Он уже поддатый — за полчаса каким-то образом выхлебал три банки пива — поэтому растекается по журнальному столику и хмурится, пытаясь сфокусироваться на Сынмине. — Ты знаешь, Чан такой чудесный. — Знаю, знаю, — отзывается Сынмин, посмеиваясь над попытками Минхо переключить передачу на телевизоре. — Нет, не знаешь! — пьяно нудит Минхо и отбрасывает пульт, когда не может попасть по нужной кнопке. — Ты вообще… его не знаешь, — он тычет в руку Сынмина. — Чан очень добрый, заботливый, нежный, но с утра… у него ужасно страшное лицо, — он внезапно начинает смеяться и так же внезапно серьёзнеет. — А я… я всегда себя отвратительно веду. Позорю его, из-за меня за его спиной шепчутся… Я его очень-очень люблю, мне больно… оттого, что ему тяжело. Я предлагал… ему бросить меня. Но он говорит, что… очень меня любит, — он морщится, сдерживая икоту. — А меня проще было бы ненавидеть. Вот как ты ненавидишь. На это хотя бы какие-то… при-причины есть, да?       Сынмин смотрит из-под отросшей чёлки на Минхо, который сонно чмокает губами, бормоча что-то бессвязное, и думает, что нет, ненавидеть-то он его как раз не ненавидит. Раздражение, может быть, испытывает, сожаление, потому что Минхо ведёт себя, как ребёнок, душу которого когда-то давно глубоко ранили. Но не ненависть. Да и не стал бы Чан встречаться с плохим человеком.       Разрозненные картинки мыслей о Минхо внезапно собираются в мозайку, и Сынмин тянется к чужому лбу, чтобы смахнуть с него непослушные прядки. Подозрения последних месяцев, которые превращаются в нечто обсессивное, истаивают из сознания, оставляя за собой до смешного простой вывод: у Минхо доброе сочувствующее сердце, свойства которого он считает слабостью. Может, потому что не умеет открываться другим людям. А может, потому что думает, что выглядит некрасивым, когда плачет. Сынмину очень хочется узнать истинную причину. — Чан, я не могу так, — Минхо врывается в комнату, заставляя Сынмина с Чаном оторваться от домашки. Он в порванной футболке, его руки измазаны чем-то тёмным, щёки мокрые от слёз. — Я так больше не могу! — он сразу вжимается в грудь Чана, отмахиваясь от Сынмина, который тянется к нему. — Что случилось, родной? — взволнованно спрашивает Чан, и Сынмин пытается игнорировать осадок, скапливающийся в сердце из-за обращения, которое снова предназначается не ему. — Там… — голос Минхо прерывается, и он снова начинает плакать. — Я шёл… к тебе… А там на дороге… там собака… Её кто-то сбил! И уехал!.. — теперь он совсем беспорядочно дышит, вглядывается в лицо Чана, будто тот может ответить вопрос, почему окружающие так жестоки. — А ты пытался ей помочь? — мягко спрашивает Чан, поглаживая Минхо по спине. В голове Сынмина всё складывается: изодранный подол чужой футболки, руки, выпачканные чем-то бурым. Человек, который всему миру хочет казаться ядовитым, без раздумья бросился помогать собаке, пытался перевязать ей рану, как-то её спасти. — Но я не смог! — выдавливает Минхо ломко и продолжает рыдать. — Хо-я, послушай, — Чан обхватывает его лицо ладонями, заставляет взглянуть на себя. — Ты же сам всегда говоришь, что мы не можем повлиять на некоторые моменты. Ты сделал всё, что от тебя зависит — не прошёл мимо, не уехал, как водитель — и это самое ценное в этой ситуации. — Но она ведь так мучилась! — всхлипывает Минхо. — К сожалению, так и есть, но подумай, настолько ей спокойнее было умереть рядом с кем-то, м? Рядом с тем, кто пытался облегчить её боль.       Минхо затихает, только слёзы продолжают катиться по его щекам. — Я очень горжусь тобой. И твоим огромным любящим сердцем.       Чан целует его веки, мокрые щёки, чмокает губы. Минхо жмётся к Чану, целует по настоящему, не стесняясь Сынмина — видимо, после потрясения ему действительно важно почувствовать любимого человека как можно ближе.       Сынмин смотрит на целующихся парней, думает о том, что тоже мог бы так же целоваться с Чаном и так же, как Чан, защищать доброе сердце Минхо. Вздрагивает, осознавая то, о чём только что подумал. Недоверчиво моргает, гусая губы.       Минхо отстраняется от Чана, смущённо хихикая, когда замечает взгляд Сынмина, Чан бросает «прости», но Сынмин не обращает на него внимание. Он смотрит на Минхо — заплаканного, раскрасневшегося, всё ещё измазанного — и едва не стонет вслух.       Он ужасно любит Чана. Но, оказывается, так же ужасно влюблён в Минхо.       После этого дня Минхо как будто теряет обычную колкость — видимо, потому что понимает, что нет смысла притворяться, когда его видели в самом уязвимом виде. Он сам зовёт Сынмина на их с Чаном посиделки, в спортзале притаскивает воду и ему, хотя отдаёт её всё с тем же недовольным лицом. Но теперь хотя бы не оскорбляет по сто раз на дню.       Чан выглядит очень довольным, потому что, несмотря на любовь к Минхо, всё равно устаёт от его характера, а Сынмин внутренне умирает. Он наблюдает за парнями и постоянно думает о том, как они хорошо смотрятся вместе. Как им идёт целоваться друг с другом и заниматься сексом, наверное, идёт невероятно. Сынмин морщится от желания увидеть Минхо под Чаном и в очередной раз хлопает себя по лбу. Не хватало ещё, чтобы остальные заметили, что теперь он пялится на двоих.       Те, к слову, тоже часто смотрят на него. Не пялятся, может быть, но Сынмин то и дело ловит их взгляды на себе. То когда отбивает мячи, то когда они снова собираются, чтобы поиграть в баскетбол или глянуть очередной шедевр кинематографа. И, главное, всегда смотрят по-разному: то шепчутся бросая на Сынмина взгляды, то улыбаются, посматривая друг на друга, то начинивают строить рожицы. Как будто впускают его в мирок, который изначально принадлежал только им двоим. — Да Сынмин, ты не понимаешь! — возбуждённо кричит Минхо, когда они от безделья бродят по территории общежития. — Я этому Хвану голову отверну! Я ему сказал к среде выучить весь танец! «Весь» — значит абсолютно весь, от первого движения до последнего, а он пришёл с половиной и смеётся! Да дело даже не в неуважении ко мне как к старшему, — ругается он, мучая ступнёй какой-то неудачливый камень. — Дело в том, что из-за него полетело расписание вообще всех! Пришлось впихивать лишнюю тренировку, а у нас, знаешь ли, тоже куча дел!       Сынмин кивает, пытаясь спрятать улыбку, которая неизменно лезет к губам, когда он видит нахохлившегося Минхо. Чан был прав, когда говорил, что Минхо выглядит прекрасно, когда злится. — Ладно тебе, Минхо-я, — нежно тянет Чан, обнимая того со спины. — Ты же мой гениальный наставник танцевального отделения — конечно, у тебя получится всё разрулить.       Минхо бросает на него хмурый взгляд, но потом сам обнимает своего парня.       Сынмин останавливается в ярком кругу фонаря, смотрит на Чана и Минхо, которые умудряются за минуту дойти от поддразниваний к нежности. — Вы мне нравитесь.       Он замолкает, сглатывая колкую сухость, сталкиваясь взглядом с замеревшими парнями, в момент отлипшими друг от друга. — В смысле?.. — спрашивает Минхо, хмурясь. — В прямом, — отвечает Сынмин, чувствуя, как тревожная дрожь прокатывается по всему телу и задерживается в животе. — Вы мне нравитесь. Оба. Как парни. — Ты серьёзно? — усмехается Минхо, и его оскал совсем не кажется дружелюбным. Сынмин буквально видит, как он снова ускользает в защитный панцырь. — Ты нормальный, вообще? Мы, вообще-то, уже встречаемся. — Знаю, — говорит Сынмин, стреляя глазами на Чана, который теперь тоже смотрит напряжённо. — Так если знаешь, нахер ты тогда суёшь нам свои признания? Ты думаешь, если мы хорошо к тебе относимся, примем тебя в наши отношения? — он разражается смехом, который карябает Сынмина изнутри. — Нам не нужен друг, который при удобном случае готов залезть к нам в штаны. — Минхо… — шикает на него Чан и начинает что-то ему втолковывать, но Сынмин этого не слышит: он бежит прочь, зло стирая со щёк слёзы. Как он мог два раза наступить на одни грабли?! Попасться на чужое доброе отношение, которое всё это время было только дружеским чувством?!       Чан нагоняет его у входа в общежитие, дёргает на себя, заставляя повернуться. — Сынмин, послушай меня, — он едва может говорить после долгого бега. — Прости нас. Прости Минхо за то, что он сказал. Минхо прекрасный парень, ты же знаешь! Он очень ранимый, поэтому в стрессовых ситуациях мелет всякую чушь. Он не имел в виду, что мы не ценим тебя как друга, мы всегда тебе рады… — Чан. Хватит, — прерывает его Сынмин, выдёргивая руку из хватки. — Да, он хороший парень — и ты тоже. Я знаю. Он возится с животными, помогает приютам, весь такой добрый и чувственный. Но какой в этом толк, если он абсолютно не умеет общаться с людьми? М, Чан? Какая разница, сколько кошек он спас, если он вообще не уважает чужие чувства?!       Он снова глотает слёзы, бессильно махая рукой, и скрывается за дверью общежития. Это бесконечный клубок: Минхо, который, вместо того, чтобы разобраться со своей головой, всех поливает грязью, и Чан, который без конца за него извиняется. И Сынмин, который по закону самой отвратительной мелодрамы любит именно их.       Сынмин держится изо всех сил. Затыкает брешь в сердце учёбой, спортом и клубом по рисованию, где заводит много хороших друзей. Он заполняет чем-то каждую минуту своего дня. Не позволяет боли завладеть разумом.       Чан с Минхо отдаляются. Вернее, отдаляется Минхо: он занимает нейтральную позицию, не поддевая Сынмина, и уж, тем более, не пытаясь наладить с ним контакт. Чан же явно хочет поговорить, но Сынмин каждый раз сбегает, понимая, что разговор опять будет состоять из нелепых извинений Чана. Нелепых, потому что Чану не за что просить прощения: это не он не умеет следить за своим языком, это не из-за него судьба решила, что Сынмин будет любить двух парней, которые в отношениях друг с другом. Поэтому Сынмин сбегает каждый раз, когда замечает попытки Чана подойти к нему, и всегда направляется класс рисования, потому что живопись, оказывается, — отличный антистресс. А ещё там Хёнджин, учредитель клуба, который, на удивление, ни о чём не расспрашивает хмурого Сынмина и всегда хвалит его картины.       Сынмин держится долго, около месяца, но ломается быстро — за полчаса. Чонин, первокурсник, с которым Сынмин подружился на приветственной вечеринке в начале года, зовёт его в гости, расспрашивает о делах, ведь из-за загруженности им никак не удавалось встретиться, — и Сынмина прорывает. Он рассказывает всё, начиная с момента, когда впервые увидел Чана на наборе в команду, и заканчивая историей о своём потерянном разбитом сердце. — Минни… — проговаривает Чонин и сгребает Сынмина в объятия. — Как ты всё это пережил один, мой ты хороший! Почему не позвонил? Я бы постарался как-нибудь помочь! — Ты же знаешь, что ничем тут не поможешь, — Сынмин швыркает носом, утыкаясь Чонину в плечо. — Чан с Минхо теперь отдельно — я отдельно. Скоро Чан перестанет терзаться виной — и не будет больше пытаться поговорить со мной. Потом у них с Минхо снова всё наладится, потом они благополучно выпустятся — и у меня постепенно тоже всё вернётся на круги своя. — С этим бы я не помог, но побыл бы рядом! — возражает Чонин. — В одиночку переживать разбитое сердце ужасно тяжело! — Добрая ты душа, Чонин-а. Ничего, я как-нибудь справлюсь. Раны в конце концов затягиваются — значит, и сердце когда-нибудь перестанет болеть. Просто сейчас всё равно тяжело.       Он замолкает, пытаясь справиться с дрожью в подбородке, но в итоге сдаётся и громко отчаянно плачет. Так хотя бы немного становится легче.       В остальном Сынмин старается не думать о Минхо и Чане. Да, больно, да, есть желание свернуться в калачик и умереть, но ему не хочется зарывать свои таланты только потому, что он встретил кого-то не в нужное время и не в нужном месте. Сынмин ещё больше сосредотачивается на учёбе, выходит в строку первых десяти студентов своего потока, успешно сдаёт сессию и с энтузиазмом вступает на путь второго семестра. Его захватывают новые проекты, потом ректор объявляет, что лучших студентов отправят на кемпинг в горы — и мотивация пахать ещё возрастает. Сынмин каждую минуту проводит за учебниками, отмахивается от Хёнджина, который пытается всучить ему обед, и в конце концов достигает своей цели: на общем собрании в числе победителей ректор называет и его имя.       Сынмин не удивляется, когда узнаёт, что на кемпинг едут и Минхо с Чаном. Он сначала расстраивается, но потом быстро смиряется и закупается успокоительным, потому что изменить он всё равно ничего не сможет, а вот подготовиться к болезненным обстоятельствам — вполне.       Минхо всю дорогу кричит, кидается на Чанбина с продюсерского, грозится его поцеловать, и только Чану удаётся хоть как-то с ним справиться. Сынмин вздыхает, но всё равно невольно улыбается, отворачиваясь к окну: раньше такой Минхо раздражал, но теперь, когда Сынмин знает его настоящего, сложно не разглядеть в нём маленького ребёнка. Минхо ни капли не изменился — значит, с нём всё в порядке. Сердце, взволнованное встречей с обоими парнями, наконец-то успокаивается и начинает биться мерными ударами. Значит, и с Чаном всё хорошо.       Когда они добираются до кемпинга, Чан сам назначает себя главным и помогает всем с вещами. — А тебе помочь? — спрашивает Чан у Сынмина, и тот видит, как он глушит в улыбке прорывающуюся неловкость. — Не надо, справлюсь сам, — отвечает Сынмин, подхватывая сумки. — Всё хорошо? — окликает его Чан, и Сынмин почти слышит неозвученное «У нас всё хорошо?». — Да, всё нормально, — он улыбается, отворачивается и идёт к своему домику. Обманывать Чана больно — да и самого его видеть всё ещё нелегко— но гораздо хуже понимать, что Чан загоняется. Пусть уж лучше думает, что с Сынмином всё в порядке.       Сынмин раскладывает вещи и всё время до ужина бродит по территории, наблюдая за птицами и кормя белочек. Пару раз между деревьями он замечает Чана с Минхо, которые то гуляют, держась за руки, то целуются, но Сынмин отгоняет мысли о них подальше: не хватало ещё испортить себе долгожданную поездку.       Вечер подступает незаметно, тёмными крыльями сумрака накрывает мир, и Сынмин, сам того не осознавая, бредёт к костру: всё-таки, там гораздо уютнее, особенно в окружении людей. — Чонин, ты завис, — говорит Сынмин, присаживаясь рядом с другом. Он уже давно заметил, что тот смотрит на Феликса совсем не с братской любовью. — Спасибо, — отзывается тот, отвлекаясь от наблюдения за Ликсом. — Тяжело, да? — он похлопывает Чонина по плечу. — Понимаю.       Сынмин переводит взгляд на Чана и Минхо, которые в обнимку сидят на лежаке, и внезапно сталкивается с ними взглядом. Чан смотрит задумчиво, Минхо — выжидательно. Сынмин не может понять, что у них в головах, их постоянная скрытность даже начинает раздражать. Сынмин усмехается, выдерживая их взгляды, и заводит разговор с Чанбином, который на любой посиделке — душа компании.       Минхо почему-то начинает вести себя ещё язвительнее. Он цепляется ко всем подряд, и у него окончательно срывает тормоза, когда он видит, с какой заботой Чонин относится к Феликсу. — Нет, вы посмотрите на них, — ехидно тянет он. Сынмин уже чувствует, что всё это плохо закончится. — Какая любо-о-овь! Инцест — дело семейное, да? — Ты дебил? — не выдерживает Сынмин: все его опасения подтверждаются в ту же минуту. — Тебя кто за язык тянет?       Минхо смотрит на него ошарашено — может, потому, что Сынмин впервые за долгое время заговорил с ним, да ещё и нагрубил — и виновато вжимает в голову плечи.       Феликс убегает, скидывая кофту брата, Чан хватает Чонина за плечо, удерживая на месте. — Чонин, прости Минхо, пожалуйста. Он парень неплохой, но не всегда может вовремя остановиться. — Да, он неплохой, но из его рта постоянно сыплется мусор, — бросает Сынмин, когда Чонин бросается искать Ликса. — Сынмин… — начинает Чан, но тот перебивает его. — Хватит уже, Чан, это не смешно. Минхо давно пора научиться отвечать за свои слова. Мне просто больно видеть, как ты постоянно извиняешься за его словесный понос.       Минхо ещё больше сжимается, и на удивление не возражает, буравя землю взглядом. — Вау, Сынмин! — выкрикивает Хёнджин и даже хлопает в ладоши. — Отлично сказано!       Сынмин провожает взглядом Минхо, цепляется глазами за Чана, который неожиданно не идёт за своим парнем и задумчиво смотрит на него, Сынмина. А у того внутри наконец-то взрываются фейерверки: ему наконец-то удалось высказать Минхо то, что он давно хотел сказать, а ещё — защитить своих друзей и получить их поддержку. И ещё, может быть, заставить Минхо наконец-то пересмотреть свои взгляды.       Настроение ни на йоту не падает, потому что ребята придумывают какую-то интерактивную игру, а потом и Минхо возвращается — всё ещё пристыженный, но хотя бы не такой колкий.       Кемпинг становится для Сынмина важной точкой отсчёта, потому что он немного успокаивается. И, видимо, не только для него, потому что Чан с Минхо начинают постоянно ошиваться рядом, перешёптываться и откровенно пялиться. Сынмина это озадачивает и забавляет, потому что один вечер, оказывается, может полностью изменить людей. Или, по крайней мере, помочь заметить человека, на которого они всё это время не обращали внимания.       В том, что в головах обоих щёлкнул переключатель в сторону симпатии, Сынмин больше не сомневается — не после того, как в карманах его куртки и сумки начинают появляться листочки, на которых почерком Чана или Минхо написаны какие-то милые вещи.       Сынмин же просто позволяет этому быть. Не делает шаг навстречу и не отступает — ему интересно, что ещё они решат предпринять.       Дожидается.       После пар Минхо молча входит в аудиторию Сынмина, берёт его за руку и ведёт на задний двор. — Короче, — говорит он, смотря прямо в глаза. Сынмин успевает заметить в отдалении фигуру Чана — конечно, тот же не умеет говорить на романтические темы. — Мы с Чаном обсуждали это долго, присматривались к тебе, пытались почувствовать, как нам без тебя. Никак, — он на секунду отводит взгляд, но снова смотрит на Сынмина. — Ты знаешь, я не люблю чувствовать себя уязвимым, но ради тебя сделаю исключение. Ты нам нравишься. Мы хотим с тобой встречаться, — он морщит нос, поправляется. — Вернее, хотели бы, чтобы ты встречался с нами. Что скажешь?       Сынмин смотрит на Минхо с усмешкой, переводит взгляд на Чана, который нервно наматывает круги в стороне. Надо же, он уже так давно по-настоящему не думал об отношениях с ними, что ему даже кажется смешным, что кто-то так расстарывается перед ним, пока другой чуть не плачет от волнения. Поэтому он откидывается на спинку лавочки и отвечает с лёгким сердцем: — Я больше не хочу.       Сынмин распрямляет спину, чувствуя, как внутри грудной клетки что-то расправляет большие крылья. Кажется, это «что-то» называется свободой.       Он переболел.       Чувства к ним обоим, которые так долго скребли изнутри, наконец вырываются наружу и исчезают в выси последними искрами.       Он хочет со спокойным сердцем принять очередной опыт, подаренный жизнью, и шагать дальше, строя жизнь с кем-то, кому он изначально не безразличен. Вон, там Хван к нему последнее время подбивает клинья. Неплохой парень — может, что-то и получится.       Сынмин встаёт со скамейки, бросая замершему Минхо короткое «тогда до завтра», машет Чану рукой и направляется к воротам универа, оставляя наболевшее позади. Он смотрит на чистое осеннее небо и впервые за последний год вдыхает полной грудью.       На душе становится спокойно и тепло, будто после затяжного дождя наконец-то выглянуло солнце.