В бамбуковой хижине хватит места на двоих

      У Лю Цингэ есть проблема. Проблема старше его на несколько лет, ниже где-то на два сантиметра, куда как мозговитее, а ещё бесчувственнее. Проблема, в основном, конкретно в последнем пункте. Ну или он так и не научился просматривать хоть что-то за толстой маской, что носит этот человек. Что ещё обиднее – это вполне может оказаться правдой. Ибо, если бы мог видеть, разве было бы спасение в пещерах единства душ такой неожиданностью? Он даже усомнился, пытались ли его убить когда-то. Молодой господин клана Лю теперь вообще во всём, что касается Шень-чёрт-его-подери-Цинцю, сомневается.       Зато в себе и своих чувствах он уверен. А чего сомневаться? Вот только обсуждать такие вопросы с сестрой, возможно, не лучшая идея.       Он признаёт, что далеко не самый умный из лордов. Но читать он вообще-то умеет. А ещё он очень воспитанный (честно-честно). От того на краткий миг ему захотелось разучиться читать, стоило в его руки попасть весенней книге, всученной ему мэймэй, когда он решился попросить совета. Под жёсткой клятвой о неразглашении, конечно. Позже нужно уточнить, что писать тоже запрещено. Ибо в рукописи он узнаёт почерк Лю Минъянь.       Ох, знала бы их матушка, что пишет и читает её любимая старшая дочурка и наследница… Лю Цингэ, как старший брат, осуждает. Но, как любой порядочный сын, лучше побережёт материнское сердце. И свои нервы от угрозы распространения информации о своих… отношениях (не существующих, к сожалению, но что мешает додумать) в самом непотребном виде. Ибо иначе как непотребством увиденное не назовешь.       Но если так выглядит романтика… Нет, он понимает, что написанное и реальность разнятся, но разве это не слишком… грубо? Даже для намеренно поганой книги. Впрочем, их с Цинцю начало тоже хорошим не назвать, а акт парного совершенствования – нежным, но это-о! Он не совсем понимает, должно ли это выглядеть столь насильственно. Минъянь-эр, что у тебя за вкусы, где вся нежная девичья романтика? Лю Цингэ надеется, что это не повлияет негативно на благочестие сестры (хотя, после увиденного ему бы стоило усомниться в факте его существовании в целом, но молодой господин Лю просто не теряет веры в лучшее)… Может, у неё есть другие варианты? Она говорила, что это совсем новая рукопись и она не считает её лучшей по многим причинам, а значит есть ещё. И почему она носит с собой сырое произведение?.. Почему она вообще носит вещи такого содержания, в её-то нежном возрасте?! Такому самое место на полках в ивовом доме, а не у ученицы Сяньшу!       Лорд Байджань схватился за голову, склонившись над книжкой. Он не подписывался на чтение весенних рукописей сестры, всплошь и рядом состоящих из дележа персика. Он вообще о другом совета просил! Может, она его не так поняла?.. Он хотел предложить Шень Цинцю толковые отношения (может, даже с последующей свадьбой, но об этом пока рано думать), а не… вот это. Лю Цингэ вообще сомневается, что его шисюну придутся по нраву такие… развлечения. Или Лю Минъянь думает, что у него именно такие вкусы?.. Цингэ, честно, не знает. Он даже не знает, что ему самому нравится, что говорить о другом человеке! До этого он не думал о подобных вещах. Совсем. Он знал о парном совершенствовании как о методе, но не думал как о части отношений. И не предполагал о наличии более чем одной позы, раз уж на то пошло.       Может, оно и есть одна из важных частей отношений. Может, это один из способов сближения. Чего греха таить, это и для него стало... странным... очевидно неправильным... настолько, что эта тема больше ни разу не поднималась... способом сблизиться с шисюном?       ... Он подумает об этом на досуге. Но потом, в другой день.       Ибо, конечно, зачастую Лю Цингэ сначала делает, а потом думает, и в своих методах никогда не сомневался. Но вот он, сидит над несчастной книгой, попавшей в его руки по воле сестры, и не знает, что делать, но идти с любыми предложениями к Шень Цинцю без дополнительной подготовки – рыть себе могилу, ака стопроцентно затеять ссору и загубить все шансы на взаимность.       Он посмотрел на исписанные бесстыжими иероглифами страницы.       Прочёл строк, эдак, пять.       Покраснел.       Ужаснулся.       И дальше Лю Цингэ предпочёл не читать. Ну, как сказать. Он уже через силу прошёл через это раза три, но все разы были похожи на схему “открыть → прийти в ужас → испытать адские муки стыда → закрыть к демоновой матери”, так что полного сюжета он так и не уловил, лишь урывки. Книга неизменно не только заставляла его лицо гореть, но и пробуждала желание бросить её куда подальше, но он пока держался, а то мэймэй за порчу имущества бухтеть будет. И ответа на вопрос: ”как признаться лорду Цинцзин в любви и не заставить его этим выпнуть тебя с пика” он так и не получил. Очень жестоко, Лю Минъянь. Не может же он сам просто схватить Шень Цинцю и принудить его… к чему угодно! Сама мысль вызывала отвращение, особенно вспоминая норов учёного, а в абсолютном свободолюбии и властности есть что-то непреодолимо прекрасное. Слишком губительно будет заставлять его что-то делать, насколько бы Лю Цингэ не был более привычен именно язык силы.       А Шень его к чему-то не принудит. Просто факт, даже не потому, что он хорошо его знает (ибо Лю Цингэ не знает). Он и так почти на всё согласен, как минимум из-за долга жизни. “Почти” только потому, что он не будет убивать мирных людей или своих союзников. Но это, очевидно, не то, чего когда-либо захотел бы Шень Цинцю. А принуждение подразумевает под собой сопротивление.       Лю Цингэ задумался, что будет, если Шень-шисюн его ударит? Они много раз дрались, и ему уже прилетало, но если как в контексте книги… Но на ум пришло воспоминание, как его схватили за волосы с такой силой, что аж корни затрещали, а позже слегка ослабили хватку, распространяя по телу сладко-болезненное чувство. Или как укусили, оставляя на теле тёмную отметину, что потом очень уж неохотно сходила, будто ядом пропитанная.       Тело на эти воспоминания реагировало вполне красноречиво, заставляя багроветь со стыда. Подобные сладострастные мысли ставили его в весьма… неудобное положение. Спасибо, что не на людях. Воин тогда, вероятно, из дому месяцами не вылазил. Может, только на миссии. Или в бамбуковую хижину. Главное, чтобы там не настигло. В прошлый раз он еле сбеж- кхм. Совершил тактическое отступление. Молодость – это так сложно...       Учитывая всё… ну, он не будет против, если его ударят. Или ещё что. Может, свяжут, как в одном из урывков этой писанины. Дёрнут за волосы или укусят, прижмут к стене и-!       Лорд Байджань резко мотнул головой. Не о том думает! Он уже размышлял – не чисто ли плотское желание он испытывает, а думает о Шень Цинцю лишь потому как он, по их общей неудаче, стал Лю Цингэ первым партнёром? Спустя полгода сидения над чёртовой мантией, которую его заставили-таки зашивать “в качестве расплаты”, Цингэ пришёл к закономерному выводу: нет, только ради парной культивации он бы так горбатиться не стал. Может, поначалу бы и стал, из чистого упорства, но не полгода же. Особенно учитывая, что итог его кропотливой работы назвали “едва приемлемым”, а он всё ещё ищет лишний повод в хижину заглянуть. Подумать только! Столько сил, и куда! Да после такого любой бы послал всё куда подальше!       Но вот сердце заходилось в яростном ритме, заставляя запечатлеть в разуме лик с самодовольной ухмылкой и острым взглядом, придирчиво смотрящим на и правда жалко выглядящую перештопанную ткань цвета цин. Нефритово-зелёные глаза завораживающе поблёскивали лёгким злорадством, когда змей взял труды Цингэ под рамку (очень красивую и искусно сделанную, вероятно, руками хозяина пика искусств, стоит отметить), намеренно вычурными иероглифами вывел имя создателя “шедевра” и вывесил на самом видном месте, так, что “рукодельнику” именно она в первую очередь бросалась в глаза, стоило зайти в хижину. Кому угодно бросалась. Но в хижину никому, помимо, непосредственно, жителей входить нельзя (а житель один. и одна допущенная “швея”, со своим местом). Правило порой нарушалось Чжанмэн-шисюном, выражение его лица от увиденной “картины” стоило зарисовать и вывесить рядом. На что Цингэ своего шисюна-учёного и подбил. Не только же ему страдать.       Вышедшую карикатуру он вывешивал только непосредственно перед приходом Юэ Цинъюаня, ибо в обычное время его лица видеть не хочет. Зато как своеобразный “талисман от Юэ Ци” работает без перебоев. Чем глава школы так своему заму насолил, Лю Цингэ так и не понял, но, видимо, насолил сильно, ибо взашей того гонят стабильно и зачастую уже после пятого предложения. А это быстрее наступления их с Цинцю драк, в худшие-то годы. А со стороны всё таким безобидным кажется… Но конкретно в эти дебри лучше не лезть.       Самого Цингэ не прогнали только из-за уже выделенного места, спасибо условию с мантией. Лорд Цинцзин объяснил это так: ”Всё, чтобы я мог иногда заходить и наблюдать за твоими мучениями, не отходя далеко от рабочего места”. Так и поступал, вылезал порой из завалов макулатуры и исследований, заваливался к нему и тыкал носом во все ошибки. А лорд Байджань сидел, ни вдохнуть ни выдохнуть, и запоминал. Запоминал, правда, не содержание монолога, а звучание и интонации, чужое дыхание, проходящееся потоком по коже, вызывая волну мурашек. Запоминал редкие касания холодных, тонких пальцев, пытающихся поправить его хватку. Кто бы мог подумать, что сам бог войны будет краснеть как девица, стоит учёному подержать его за руку, в самом обычном жесте! Не романтичном, не интимном, его просто поправили, едва коснулись! Вот Лю Цингэ точно не представлял. Но ученик из него, вероятно, не очень – это он понимает хорошо.       Так он и продолжает проживать – на условиях вышивки. Вон, чаем иногда угощают. Хотя чаще нет. Но Цингэ не расстраивается. Было бы, конечно, проще, если бы он мог более свободно, без особых причин, приходить и уходить, затевать диалог или просто молчать в приятной тишине, но что поделать, тем более, что возвращаться в бамбуковую хижину хотелось. Но предоставленные ему свободы – уже хорошо, как для бывшего номер 1 в “списке ненавидимых людей с хребта Цанцюн”. До этого он даже не знал о существовании такого списка у Шень Цинцю. Не в материальной форме, по крайней мере (о мысленном ещё можно было догадываться). А он есть. И вполне осязаем. Лю Цингэ не видел, но учёный признался, что однажды выписал его. Для тренировок каллиграфии, когда идей не было… Воин испытал тогда весьма странную гамму чувств. Любопытно, конечно, кто сейчас на первом месте, но о таком лучше не думать. Нервы целее будут. А воину они ещё нужны – испытаний для них ещё прилично будет.       Он снова глянул на книгу. Возможно, ему просто стоит отнести эту писанину непосредственно к Шень Цинцю. Зачем? Лю Цингэ понятия не имеет. Но продолжать страдать в одиночку желанием тоже не горит. Змей сам говорил “тонешь сам – топи другого”, а Лю Цингэ топить больше некого. Цинцю – его единственный…       Как итог – ни капли угрызений совести при виде сморщившегося лица лорда Цинцзин после того, как тот пролистал рукопись, Цингэ не почувствовал. – Какого дьявола??? А нет, не отвечай, твоя сестра? – вопрос закономерный, но неожиданный. – Да… Но откуда ты-? – Лю Цингэ даже вопрос закончить не успел, его перебили. – Я не знаю больше ни одного человека, что осмелится тебе такое подсунуть. – Цингэ открыл рот, уже собираясь ответить. – Если бы ты сам её нашёл, то не пришёл бы ко мне. – и тут же рот захлопнул. – Почему Лю-шичжи вообще дала тебе это? Выглядит ужасно… и ужасно сыро. Вон, даже чернила почти свежие. – Она это и написала. – нет, он не сожалеет о вскрытии секрета сестры. Нет, это не месть. Честно. Всё равно Шень Цинцю секреты хранит до гроба. – У этого даже концовки толковой нет. Может, она тебя как подопытного использовала, ибо в тупик в написании зашла? А как услышит впечатления – допишет. Если так, тогда я восхищён. Как вы к этому пришли? – таки поинтересовался, историк чёртов. – …       А вот об этом Лю Цингэ заранее не подумал. Кто бы сомневался. И как объясняться?.. Аж как говорить забыл, не то что звук издать не получалось, просто рот открыть не выходило, будто челюсти склеило. – Заинтересовался увлечениями мэймэй! – фраза прозвучала сдавленно, с натяжкой и через напряжённую гортань. Более жалкую попытку скрыть что-то от учёного придумать сложно.       Впрочем, как показалось Цингэ, змей понял факт сокрытия правды ещё на моменте продолжительной паузы.       На прекрасном лике появился совсем не добрый прищур. – Неужели… – с вызывающей дрожь улыбкой протянул Меч Сюя. – Кого ты пытаешься обмануть, Цингэ. – собственное имя, слетевшее с чужих уст глубоким бархатистым тоном, что не обещает ничего хорошего, заставило натурально вздрогнуть. – Попытайся лучше в следующий раз. А сейчас говори правду.       Шень Цинцю резко сократил расстояние, оказавшись почти нос к носу. Бог войны сглотнул слюну и вперился потерянным взглядом в ледовую зелень напротив. Учёный почти не по человечески прекрасен – точно драгоценное изваяние, принесённое творцом с небес на землю. Изваяние это, что в Лю Цингэ будто дыру прожечь пытается, приковывает к месту без кандалов.       Воин на красоту, что мира, что людей вокруг, внимания никогда не обращал. Его с детства окружало прекрасное, так что оно мнилось чем-то само собой разумеющимся, оттого и внимания не стоящим. Шень Цинцю, художник и музыкант в одном флаконе, такого варварского и потребительского отношения к прекрасному не терпел от слова "совсем". И Лю Цингэ пришлось учится смотреть на мир под другим углом, если он хотел хоть немного вписаться в мир учёного. Тот таких стараний не требовал вовсе, но, Цингэ точно знает, что он их ценит. Может, он даже не близко к тому, как на мир смотрит глава пика искусств, но глядя на Ясную Осень сам Цингэ будто и правда научился видеть искусство, будто всё становилось краше. То, конечно, истина лишь отчасти. Ведь, на деле, ни мир, ни Цинцю, прекраснее не стали – они никогда не были уродливы.       Но всё, что ему оставалось сейчас – перевести взгляд на книгу в руках шисюна и смотреть на неё, как на врага народа. Всё, лишь бы не глядеть на него самого. Данная писанина уж точно произведением искусства, трогающим сердце своим совершенством, определённо не была (по крайней мере, пока Лю Минъянь его не закончила). – Только не говори, что язык проглотил. – и чуть насмешливо надавил на подбородок воина, заставляя приоткрыть рот. – Да нет, на месте.       Цингэ и двинуться не смел, только краской залился и почти виновато глаза прикрыл, уже начиная продумывать, как будет обратно отвоёвывать насиженное место в хижине. Может, если он что-то порвёт, вариант с шитьём снова сработает?.. – Я… совета у неё просил. – вдох, голос слишком сиплый, как бы не дрогнул. – А получил это…       Кожа под чужими пальцами почти горит. – Даже интересно, какого толка совета ты просил. – Цинцю бросил недоверчивый взгляд на книгу, а потом перевёл его на Цингэ. – Не похож ты на человека, увлекающегося весенними похождениями. Или я пропустил какой-то очень интересный момент твоего "просветления"?       Видимо, пропустил! И, спрашивается только, как, если оно с тобой связано, ты участие принимал, чёрт возьми?! – Да не в этом! – бог войны вздрогнул всем телом. – Или в этом… Не совсем. Я хотел-! – на этом моменте из горла вылетел какой-то страдальческий звук. Он просто уронил лицо в ладони.       А вот Шень-шисюна вся эта ситуация, кажется, только забавляла. Приятно, конечно, видеть как твоя любовь веселеет, но было бы лучше, если бы Цингэ не находился в столь щепетильном положении. Аж ударить кого-то захотелось. Желательно себя. Больше тут некого (особенно, если он не хочет получить пожизненный запрет на вход не только в хижину, но и на весь пик). – Ну, если тебя заинтересовало весеннее чтиво, то тут нечего стесняться. Но в следующий раз, лучше попроси у сестры что-то… законченное. Или ликвидируй у учеников, у них такого обычно прилично припрятано. Я их стопками предаю огню ежемесячно. Могу, к слову, тебе одолжить. – и до странного беззлобно ухмыльнулся.       Лю Цингэ уж было хотел сказать, что не сдались ему эти книги, но… Промолчал. Задумался (казалось бы). Итак, распутье. Он либо признаётся, либо просто говорит, что, да он тут книгами о ветре и луне заинтересовался. И (как хороший тактик, но точно не стратег) выбирает быстрый и безопасный путь, прям на месте.       Шень, впрочем, уже успел куда-то уйти и вернуться. В руках стопка книг. Оперативненько... – За содержание не ручаюсь. Но всяко лучше шутки Лю-шичжи.       А лорд Байджань всё осознать пытается, действительно ли он делает то, что делает. То есть, берёт в руки чёртову стопку весенней литературы и задумывается, а стоит ли оно того? Может, просто предложить парное совершенствование – быстрее и безопаснее?       Стопка не особо толстая, но на руки легла каким-то уж очень тяжким грузом. Даже несмотря на то, что её всё ещё удерживала другая пара рук. Возможно, как раз поэтому.       Шень посмотрел на Цингэ, ещё раз посмотрел и после подзатянувшегося молчания изрёк насмешливое: – Может, почитаешь мне вслух, раз уж на то пошло? Этот Шень как раз с работой закончил. Тогда сможешь на ночь остаться, раз всё равно вечером завалился. – звучало как издевательство, но предполагающее согласие. И только согласие, раз уж на то пошло.       Лю Цингэ бы подавился, если бы было чем. Но быстро кивнул, ибо мог только согласием ответить. Иного не дано, не в его случае, когда от одного только тона боевого брата внизу живота теплело.       И пока учёный ушёл заваривать чай (могли бы просто вино взять, но они оба, как ни странно, пьют только когда ситуация обязывает), воин на деревянных ногах двинул в “швейную”. Это вообще-то самая обычная спальня. Просто название как-то прицепилось и так и не отцепилось. А так, швейных принадлежностей в ней только на зашивание той злосчастной мантии да несколько тренировочных кусков ткани, так и не убранной после окончания работы. В остальном, всё достаточно изысканно и со вкусом, как раз в стиле учёного, который и занялся оформлением после пары месяцев регулярных приходов Цингэ в хижину. Удивительно заботливо с его стороны.       С несвойственной ему робостью, молодой господин Лю устроился на краю собственной кровати. Он вообще часто ведёт себя несвойственно после инцидента в пещерах единства душ, особенно рядом с лордом Цинцзин. В основном только рядом с ним, ведь в остальном он не то чтобы как-то изменился. Может, внимательнее стал, чутка расширил кругозор, но это немного другое.       Он выдохнул. Голова кипела, а желудок как-то скручивало от нервозности. Поразительно мягкая постель отдавала прохладой от тканей под ладонью, не успевшая согреться от человеческого присутствия, она немного успокаивала. Но чем дольше он сидел, тем сильнее всё внутри сжималось и трепетало в чувствах, похожих то ли на тревогу, то ли на предвкушение. Не совсем то, что он хотел бы чувствовать, но ничего не попишешь.       Цингэ сидел весь на нервах, он будто нуждался в том, чтобы сорваться с места и что-то делать.       Но книги раскрыть так и не решился, просто заламывая пальцы и с опаской поглядывая на них.       И Шень Цинцю будто намеренно подгадал, но пришёл именно в тот момент, когда Лю Цингэ хотел встать и либо начать наворачивать круги по комнате, либо найти непосредственно Цинцю. Тот, как ни в чём не бывало, просто подошёл и поставил поднос на низкий столик, стоящий у изголовья кровати и вальяжно уселся на ложе, почти не глядя достал одну из книг и протянул соседу. Решил, видимо, не нагружать воина муками выбора. Спасибо.       Тот, стараясь выглядеть хоть относительно спокойно, открыл на первой странице и, пытаясь не думать о содержании прочитанного и произнесенного, озвучил там написанное раньше, чем осмыслил это. Лучше бы задумался. – Я люблю тебя-. – и чуть не задохнулся, захлопывая книгу. Возможно, не стоило, уж больно говорящая реакция, а Цинцю последний, кого дураком можно назвать. Но это был мгновенный рефлекс. А Лю Цингэ сначала делает, а потом думает.       Он ещё успел уловить что-то про томный шёпот и иные урывки диалога, но как-то не до этого. Ибо змей не преминул возможностью поиздеваться. – Неужели, Лю-шиди! Вот так приятная неожиданность. – и коротко хохотнул, вызывая одним только этим звуком целое море чувств.       Такие подшучивания заставляли увидеть Цинцю с другой, живой стороны. Образ бестелесного небожителя, ядовитого змея или ледяной статуи – вот стабильное состояние лорда Цинцзин. Когда-то Цингэ вовсе думал, что у учёного лишь два состояния: гулкая ярость или ничего. Этим и ограничивалось. Просто подлец, к которому неизменно тянет, да, безусловно, но который выводит из равновесия и дико бесит, доводит до белого каления, с которым они сцепились во взаимной ненависти и никак не отлипали. А теперь Лю Цингэ влюблён и это какой-то кошмар. Разве обычно не наоборот “от любви до ненависти один шаг”? Тогда почему у него всё не с той стороны началось? Или это не с ним, а с Шень Цинцю что-то не так? Ну или с ними обоими, раз уж на то пошло. Не то чтобы он против, конечно...       И за полгода, проведенные на правах особого гостя в хижине, сложно было не заметить у её владельца наличие чувства юмора. Порой странного (зачастую странного), не очень-то смешного, иногда грубого или жестокого и нередко понятного только самому Цинцю. Плохого, в общем. Но Цингэ не мог не признать, что ему нравится. Хотя бы потому, что это черта, которую ему позволили увидеть в самом ярком проявлении, недоступном для остальных и очень живом, приоткрывая ту незримую часть человека, что обычно явно выражает только раздражение. И узнать больше – звучит как поистине тяжёлый вызов.       Хотя, в этот раз шутка заставила одновременно ужасно смутиться и расстроится. Ну и что ему делать? Вот так, совершенно глупо раскрыть все карты, от совершенно незатейливой проверки! Шень Цинцю не помогал, глядя внимательно, но без всякого выражения, будто препарируя.       Но, ещё до того как Цингэ успел загнаться, во властном жесте его голову чуть повернули и губы накрыло чужими устами. Воин в абсолютном шоке смотрел на происходящее, боясь двинуться, как бы момент не спугнуть, как бы всё сном не оказалось. В груди разлилось странное тепло, мысли спутались и сбились в тугой клубок, он просто потерялся, крепко сжимая пресловутую (как и любое произведение в этом жанре, как решил для себя Цингэ) книгу в руках. Он позволил себе завалиться на постель под давлением учёного, всё ещё цепляясь за хрупкий томик, точно за последнюю соломинку. – Учти, я тебя не люблю. – начал Шень вполне серьезно, смотря сверху вниз прямо в глаза. Цингэ сглотнул ком в горле – Но. Я могу дать шанс всему этому. Полюбить не обещаю, но попытаюсь. – и в это верилось. Жестокая, но подкупающая честность.       Впрочем, произнесено всё это было так, будто заранее заготовил. Цингэ глянул на книгу в руках. В глазах мелькнули шок и осознание. Его обвели вокруг пальца! Стратегией, очевидно, состряпанной на ходу, пока чай заваривался! Ради всего святого, как мальчишку провели!       Пока лорд Байджань осмысливал ситуацию, у него тихонечко вытащили трещащую по швам книгу и не очень решительно отстранились, садясь прямо и молча наблюдая. Сам Цингэ тоже сел. Поёрзал. Не так он себе признание представлял, конечно. Уж точно не благодаря двум поганым книжонкам, которые он даже не прочёл. Так, заглянул. Кажется, мэймэй всё-таки знала, что делать. И Шень Цинцю тоже знает. И как он вообще мог подумать, что тот ещё ничего не заметил? Истинно – глупость.       Но Лю Цингэ задумался немного о другом. Правильно ли втягивать Цинцю в отношения, если он даже не влюблён? Да, он сам протянул руку. Но он мог действовать из жалости, что сомнительно, конечно, учитывая его безразличие к чужим страданиям, но и Лю Цингэ уж не чужой. По крайней мере он надеется, что не чужой. Воин не знал и не знает, что в голове у учёного.       Сам Цингэ может принять отсутствие ответа в чувствах, но перестать сомневаться не может, хоть предложение и ужасно заманчивое. Хотя бы из-за взаимной выгоды даже вне чувственной сферы. – Ты уверен?.. – самый быстрый и простой путь – спросить напрямую. – Если ты о том, не заставляю ли я себя, то нет, не заставляю. Я отношусь к этому абсолютно спокойно. К тому же, я от этого ничего не теряю, даже наоборот, ровно как и ты. – выглядит он и вправду спокойно. Насколько это спокойствие правдиво? Загадка.       Цингэ замялся. Это, в общем, хороший шанс. Его, может, и не любят, но точно считают за друга. А это уже тёплые чувства, что подаёт определённые надежды. (К тому же, он сказал, что попытается-)       Лю Цингэ кивнул. Сиганул с обрыва сразу в пропасть, так сказать. Наклонился, касаясь губами чужих, тонких и не податливых, но как-то чувственно в ответ сминающих собственные, иногда кусаясь.       Его притянули ближе, по-свойски удерживая за талию, прогибая и углубляя поцелуй, проходясь языком по языку и сплетая их. Ощущения странные. Приятные. Внизу живота теплело и покалывало, дыхание сбивалось, а в одежде становилось ужасно тесно и жарко. – Разденься. – Лю Цингэ аж вздрогнул от чужого тона.       Встал. Слегка растерянно взялся за пояс и потянул. Неловко до ужаса, он чувствует, как багровеет – точно девственница из благородного дома, что с мужчиной наедине ранее ни разу не оставалась – под острым внимательным взглядом нефритовых глаз. И попутно пытается осознать так быстро развивающиеся события. По крайней мере, для него слегка слишком стремительно. Но вызов принят.       А сам краем глаза наблюдает за спадающей с плеч Шень Цинцю тканью, как тот спокойными и плавными движениями, отточено элегантными, цепляет изящными как яшма пальцами края одежд и снимает их, лёгким жестом сбрасывает, закидывая на ширму. Встретившись взглядом, слегка щурится, а после немного отворачивается с выразительным фырканьем и слабо краснеет, поражая этим зрелищем до глубины души. А Цингэ не может завороженно взгляда отвести, неловко пытаясь стянуть, орудуя задеревеневшими пальцами, свои слои одежды (коих и без того не так уж много на деле).       Время будто сладким сиропом тянется, слишком быстро и слишком медленно, так ещё и лорд Цинцзин делу не помогает, плавно обнажая нефритовые плечи, прямую спину, длинные ноги… Лю Цингэ не выдерживает и отводит взгляд от хорошо сложенного тела, путается в пальцах, замедляясь от нервов и на грани того, чтобы сорвать всё к демоновой матери. Терпением он никогда одарён не был, а когда всё нутро сжимается, то вовсе становится невыносимо.       Впрочем, справился он всё-таки с не очень большим опозданием, закинув неаккуратной (особенно по сравнению с соседской) кучей одежду на всё ту же ширму, заслужив тем тяжкий вздох со стороны человека, очевидно страдающего от перфекционизма.       На Цингэ бросили короткий взгляд из-под длинных ресниц. От чего-то отчаянно захотелось прикрыться. Хотя, казалось бы, чего Цинцю там ещё не видел?       Тот кивнул в сторону постели, очевидно, приглашая залезть на неё первым. После короткой заминки, воин так и поступил, стараясь хотя бы лицом лишний раз не показывать, как его вся эта ситуация… будоражит. Возможно, слишком сильно будоражит. Старания эти, к слову, совершенно бессмысленны, ибо горит у него уже не только лицо, но и шея с плечами.       Лорд Байджань только краем глаза заметил, как к нему скользнули, и почувствовал давление на плечо, заставившее возлечь на простыни. Рука ощущалась на коже приятно-прохладной. – Повернись на живот и встань на колени. – приказом, вроде, не являлось и даже не звучало так, но низкие и глубокие интонации этого голоса никак иначе воспринимать не получалось.       Поборов смущение, Лю Цингэ подчинился и почувствовал, как на затылок слабо давят, заставляя оставить голову на простынях. Шень Цинцю повёл самыми кончиками ногтей – щекоча, едва-едва касаясь грубоватыми от струн подушечками пальцев – по коже вдоль позвонка, останавливаясь где-то на уровне крестца. Воин чувствует, как сгорает то ли от всего разврата, что сейчас творится, то ли от странного предвкушения и нетерпения. Дело осложняло то, что он плохо видит, что происходит за спиной.       Где-то на периферии заметил, как учёный достал какой-то флакон. Картинка в голове не складывалась. – Не смотри так. Это массажное масло. Сливовое, к слову. – он от чего-то хмыкнул.       Не соврал, очевидно. Стоило пузырьку раскрыться, как обоняния Лю Цингэ коснулся тонкий сладковатый аромат. Странно, он не думал, что Шень Цинцю нравится слива. Но думал он недолго, ибо в следующее мгновение вздрогнул от холода вылитого на него масла. Прохладная жидкость стекала мимо медных врат, по мосту и капала на давно поднявшего голову и истекающего собственной смазкой нефритового дракона. Цингэ от шока глубоко вдохнул, позволяя запаху оседать на дне лёгких.       Скользнув по мосту, к хризантеме прижались фаланги длинных нефритовых пальцев, раскрывая врата и скользнув в задний сад кончиками. Прохладное масло обволакивало хризантему изнутри, свободно стекая в плавно раскрывающиеся южные врата по пальцам, что, порой, прижимались ногтями к мягкой плоти. Лю Цингэ солжёт, если скажет, что не находит в длинных, ради удобства в игре на цине прямых и аккуратных ногтях учёного странной эстетики. А ведь его всё ещё едва ли можно назвать ценителем прекрасного. Но вот он – застывший в бесстыдно открытом положении, сжимающий в себе чужие фаланги, кусающий губы и уткнувшийся носом в нагретые простыни, в попытке заглушить срывающиеся стоны и беспомощно сжимающий в кулаках шёлковую ткань – чувствует, как эти самые ногти нет-нет да царапают нежное нутро хризантемы, и, честно, находит это ощущение чуть ли не более завораживающим, чем просто внешний вид утончённых пластин.       Подушечки двух пальцев, судя по ощущениям, поглаживали аккурат рядом с куньлунским камнем, но непосредственно его не касались, будто единственная цель Шень Цинцю – просто поиздеваться лишний раз. Это почти раздражало, ци колыхалась в нетерпении; ожидание слияния, жажда наполненности – всё это почти мучительно искрит под кожей и играет на нервах. – Шень Ци-! – попытка заговорить оборвалась резким вскриком, перетекающим в беспомощно жалкий стон.       Пальцы согнулись, ногти резко впились в плоть, чудом не пуская кровь. Ну или не чудом, а расчётом, Лю Цингэ не знает. Знает он только то, что это выбило всякие слова, оставляя его лишь рассыпаться в невнятных звуках да мелко подрагивать. – “Шень” что?       Лю Цингэ не ответил. Он вообще забыл как говорить, когда учёный давил подушечкой на потайную жемчужину. Воин чувствовал, как к пальцам присоединяется ещё один, усиливая тянущее чувство, заставляя прогибать спину чуть ли не до хруста.       Он буквально кожей почувствовал, как над ним склонились, а мгновением позже и увидел нависшего облаком учёного, что свободной рукой повёл от колена Цингэ, с нажимом пройдясь узкой ладонью по боку, плечу, задевая твёрдый сосок – мимолётно и безболезненно щипая и оттягивая его, срывая тем самым особо громкий стон – доходя до запястья и обхватывая собственной кистью, сильно, но не до боли и онемения. Прижался грудью к напряженной спине, слегка ошарашивая столь тесным физическим контактом, но оставляя желать большего.       Воин чувствовал над ухом тихое дыхание шисюна, вскоре ощутив, как по самому краю проходятся языком, оставляя на горящей раковине влажную дорожку. Цингэ уж рефлекторно попытался одёрнуться, спрятаться, когда на ухо подули, словно то – чашка с дымящимся чаем, но запястье сжали, пальцы за южными вратами согнулись, упираясь ногтями, а мочку уха предупреждающе укусили. Желание куда-то дёргаться совершенно испарилось, оставляя всхлипывать, со стыдом осознавать, что простыни мокнут от слёз и плавиться под чужим вниманием.       Когда же прекрасные пальцы покинули задний сад Лю Цингэ – заставляя чуть ли не хныкать от резкого опустошения – рука старшего боевого брата легла на низ живота, а наконечник копья ян прислонился к хризантеме, лорд Байджань непроизвольно зажмурился, вдохнул поглубже, приготовился и-!       Ничего не произошло.       Шень прижался устами к изгибу шеи воина, дыша немного тяжело, но оставался в прежнем положении. У Лю Цингэ были вопросы. И желание, чтобы его взяли, ибо это становится невыносимым. Он был готов разрыдаться, от почти болезненного возбуждения, с которым никто не спешил что-то делать. Так бы и сделал, если бы не хотел сохранить хоть какое-то лицо перед учёным, насколько бы бессмысленно это ни звучало. Он попытался сам пойти на встречу, но его удержали. Недостаточно сильно, чтобы он, если бы попытался не вырвался, но достаточно для изъявления желания самого Цинцю. Чего конкретно он хочет решительно непонятно, но Цингэ, издавая тихий скулеж, слушается.       Воин свободной рукой потянулся к чужой, той, что лежит у него на животе, и ухватился почти отчаянно за тонкое нефритовое запястье. Напряжённые плечи подрагивали, он вновь тихо всхлипнул, почти моляще, но не понимал, отчего его мольбам не внемлют. Может, ждёт, пока их озвучат? Что-то такое он уже, кажется, видел, в той же книжонке Минъянь.       Лю Цингэ рвано выдохнул. – Шень… шисюн. – он сглотнул, очень стараясь хотя бы не заикаться. – п-пожалуйста… в-. – и зажмурился со стыда. – “Да как такое вслух сказать!?” – уже и внутренне плача, подумал Цингэ. Он и в обычное время не особо-то красноречив!       Но этого, кажется, было достаточно, ибо, хоть Лю Цингэ и не видел выражения лица Цинцю, но тот толкнулся таки наконец в задний сад подобно полёту стаи птиц, летящей против ветра – быстро, резко, выбивая воздух из лёгких, кусая в плечо.       Воин вскрикнул, застонал, из глаз хлынул новый поток слёз от сладко-болезненного чувства. Вот оно! Меридианы сплетаются, ци сталкивается в Ся даньтяне!       И это ни в какое сравнение с прошлым разом. Тогда они были истощены искажением, а ци Шеня вовсе почти полностью израсходована, на грани истощения.       Сейчас это похоже на столкновение двух океанов или сошествие двух пожаров, вздымающихся в небо. И у него самого, и у Цинцю ци буйная, яростная, полная энергии ян и острая, сейчас же она сталкивалась и сплеталась, заходясь в диком танце созидания, по большей части сама находя баланс, лишь слегка ими направляемая. Напор получался ужасающим и завораживающим, и он просто отдался этим ощущениям, чисто рефлекторно перегоняя внутреннюю энергию. Сейчас он вверяет кому-то в руки все свои труды за годы самосовершенствования, а может и саму свою жизнь. Но у Цингэ нет причин сомневаться, ибо зачем? Он уже признался и себе, и учёному, что влюблён и, быть может это совершенно слепо, но он абсолютно доверяет лорду Цинцзин. Нет, он правда всё ещё помнит про годы неприязни, вражды, сомнений и прочего. Но сейчас это воспринимается скорее как просто этап, уже почти разрешённый. Странно даже, насколько нелепой вспоминалась прошлая ненависть, особенно учитывая, что всего за полгода от неё и следа не осталось.       Но вот он, вполне доволен своей жизнью, лёжа на простынях в бамбуковой хижине.       Шень провёл испачканной в масле рукой по напряжённому прессу, надавливая на шёлковый веер и скользя на нефритовый стержень. Лю Цингэ, право слово, на миг забыл как дышать, стоило костяшкам согнутых пальцев с нажимом провести вдоль его орудия ян, каждым движением посылая волну трепещущего удовольствия.       Воин почувствовал, как ученый повернул ладонь, ранее просто лежавшую на запястье, и вплёл длинные пальцы в сжимающий простыни кулак, заставляя расслабить кисть, держа как последний якорь.       Лю Цингэ натурально плавится, разваливается на кусочки и собирается вновь в руках Шень Цинцю. Чуть ли не до исступления доходит, не знает, куда деться, выгибает спину, пытаясь прижаться плотнее, подмахивает бёдрами в такт, сам того не замечая. Каждым толчком, каждым движением чужое орудие ян проходилось по той сокровенной точке, срывая стоны, заставляя дрожать всем телом, а ноги разъехаться шире, выгнуть побаливающую спину. О ужас – насколько же он уязвим, но то лишь сильнее возбуждает, щекочет нутро, заставляет буквально кричать чужое имя, когда дух возносится до небес, а нутро заполняет что-то горячее, потеряв всякий стыд и смущение!       Старший боевой брат упирается лбом меж покрытых укусами да расцветающими красно-синим поцелуями лопаток. Иссиня-чёрные волосы щекочут спину, вся нижняя часть тела, каждая царапина, мелкие синяки – всё истомно пульсирует в такт сердцу. Он почти падает, держась исключительно за счёт партнёра (но уж точно не благодаря ватным ногам, трясущимся, как и всё тело, после оргазма), судорожно сжимается вокруг "меча", ощущая его особенно чётко, слыша из-за этого тихий вздох позади, что заставляет почувствовать ещё один прилив возбуждения, чувствуя себя оголённым нервом.       К позвонку прижимаются шёлковыми устами, в поразительном проявлении нежности поцелуем столь невесомым, что, не будь общая чувствительность Лю Цингэ доведена до пика, он бы этого и не почувствовал. И это было бы ужасной потерей. Он замер, пытаясь запомнить каждое ощущение, запечатлеть его под кожей. Он вдруг почувствовал себя любимым, быстро отмахиваясь от этой мысли, не желая обманываться.       Вот только, чужое тяжёлое дыхание обжигало, а капли, падающие на кожу мелкими, почти колющими, кристаллами хрусталя – морозили, мгновенно вырывая из полубессознательного состояния, после пережитого оргазма. Лю Цингэ попытался повернуться, но на глаза легла узкая, бледная, подрагивающая ладонь, полностью перекрывая обзор и заставляя вновь замереть. Голова порождала мысли почти безумные. Он положил руку на чужую ладонь, но убрать не пытался. Он бы никогда не признался, что почти боится увидеть, что за ней. – Не оглядывайся. – несмотря на все предположения Цингэ, голос Цинцю оказался ровен и спокоен.       Спустя пару, таких ужасно долгих то ли секунд, то ли минут, от воина отстранились, убирая руки. Не удержав таки всхлип, от резко опустевших южных врат, из которых всё же потекло, он споро повернулся на спину и, приподнявшись на локтях, насколько это возможно, всмотрелся в чужое лицо. То было гладким и спокойным, точно статуя из дражайшего нефрита, ни единого мускула не дрогнуло, глаза смотрят столь же прямо, лишь чуть покрасневшая кожа нижних век говорила хоть что-то, придавала жизни изваянию, но что именно всё это значило, Лю, честно говоря, понять не мог.       Он абсолютно не знает, что делать. Так что действует по наитию, потянувшись к шисюну и аккуратно потянув того на себя. Тот лишь на мгновение замер, не поддаваясь, вскоре перетекая на воина, что обхватил учёного за талию, возложив ладони на спину и расположив учёного меж жемчужных бёдер. Лю Цингэ чувствует, как за каждым его движением, каждым вздохом, касанием, шорохом, ёрзаньем наблюдают с ястребиной внимательностью и лёгким любопытством, будто пытаясь залезть под кожу, оголяя нутро.       Цингэ осторожно, почти со страхом, повёл расслабленными кистями по снежно белой спине, чувствуя, как та слегка напрягается под касанием, и, обводя дугу, возложил длани на прямые плечи, пытаясь прижаться сильнее и приблизить чужое лицо, дабы оставить на чужих устах поцелуй, что он, прикрывая глаза, и сделал.       Получилось как-то щемяще нежно, почти целомудренно, непривычно, но приятно расслабляюще после предыдущей битвы цветов, что по ощущениям отдалённо напоминала бурю из ци.       Он хотел стать ближе, насколько это возможно, но сомневался. А стоит ли? Сомнения Лю Цингэ чужды, но и ложе – не поле брани. А у него ни стратегии, ни тактики, и врага своего он не знает. Тьфу.       Шень Цинцю глянул на него. Пронзительно, в глазах формы красного феникса потихоньку рассеялась тень, а на дне чертями заплясали искры, не предвещая для нервной системы Цингэ ничего хорошего.       И изрёк: – Ты когда-нибудь видел весеннюю литературу про себя? – так, это что за смена темы? – По-моему, в той стопке был один такой экземплярчик… – Стой. – в хриплый, после активного использования голос прокралась паника. – Я не хочу знать. – Ладно тебе. Теперь даже мне любопытно, а я их обычно не глядя сжигал. – Так продолжай в том же духе! – Ну нет, теперь это дело принципа. – и потянулся к стопке на полу.       Лю Цингэ попытался его остановить. Но Шень Цинцю проявляет поразительную изворотливость, когда чего-то хочет. Например, напакостить. А у лорда Байджань сейчас вот вообще никаких сил не осталось, он вовсе на резкие движения способен не оказался.       Лю Цингэ в праведном ужасе наблюдал за книгой в потрёпанной обложке, под провокационным названием: “Путь в десять тысяч шагов Бога Войны на цветочном поле”. Это что за шутки?! Какие к чёрту десять тысяч шагов?! Какое цветочное поле?! Тысячи им уже мало?! Нет, стоп, не в этом проблема! – О, это не единственная. В прошлой партии их было штук пять, твои фанатки с Сяньшу подкинули моим ученикам. Сейчас даже немного жаль, что я от них уже избавился. – размышлял вслух этот змей.       Лорд Байджань, кажется, утратил дар речи. Так и застыл. – А знал бы ты, сколько на Сяньшу книг, посвящённых южному поветрию бродит… Самой разной наполненности. И нет, я уверен, что далеко не за всё отвечает Лю-шичжи. Там и о прочих лордах много чего ходит. Даже их наставница участи быть главной героиней эротических изданий разного сорта не избежала. – не унимался тот в своей просветительской миссии. – У них вообще есть границы?! – Лю Цингэ отмер. – Это люди, которые умудрились свести меня с Юэ Цинюанем. Нет, у них нет границ. А я ещё никогда так не жалел о прочтении чего-либо. А ведь я многое повидал…       Бог войны не думал, что может прийти в больший ужас, чем от объёмов подпольной весенней литературы про лордов. Может. Его аж передёрнуло. Как же он всё-таки ошибался в ученицах пика Сяньшу!       Шень Цинцю открыл книгу, пролистнул и ткнул ей Лю Цингэ. – Вот, смотри.       Ну уж нет! Воин зажмурился и отвернулся. Никогда! Больше никогда он не заглянет в эту откровенную похабщину! Тем более с собой в главных ролях! – М? Может мне зачитать? Ну, слушай.       Лю Цингэ попытался его остановить. Ключевое слово “попытался”. На попытку сопротивления Шень Цинцю реагировал просто – плевать он на неё хотел.       Рядом с ухом зазвучал глубокий, приятный голос, дыхание щекотало висок, а уста почти касались кожи, чуть ли не обжигая. – “Красное вервие ярко контрастировало с молочно белой кожей…” Интересно, что это за фетиш на связывание? – Лю Цингэ тоже интересно. Очень даже. – Кхм, так вот. – а можно они просто продолжат тему со связыванием? Спросить лорд Байджань не успел – “А тренированное, крепкое тело и впрямь оказалось богоподобным, не верилось, что перед ней живой человек. От одного лишь взгляда, её алый пион смачивал лепестки сладострастным соком, а коробочки лотоса набухали”. Хо, ты глянь, как расхваливает.       Вот только Лю Цингэ, честно, было немного не до хвалебных изречений. Стыдоба-то какая!       Простите, но он тут всё ещё вполне себе развалился под собственным объектом обожания и его, естественно, куда как больше волнует человек, что эти речи зачитывает. Да каким тоном!       Лицо уж который раз за один только этот вечер стремительно побагровело, красноречиво выражая всю степень смущения, уподобляя бога войны красному лавовому крабу (столь же нелепому, как и его название). – “Хотелось заглотить нефритовый пест в киноварную пещеру и обкатать, пока битва цветов не вытянет из них все соки…”       У Цингэ, право слово, воля стальная, да. Но даже сталь плавится при слишком высоких температурах, а голос Цинцю казался очень уж близким к этим самым температурам.       Воин попытался свести ноги, спрятать стремительно твердеющее копьё ян, выскользнуть из под учёного, но тот, традиционно, плевать хотел, не прикрыто наслаждаясь вызванной реакцией. И Лю Цингэ в жизни вслух не признает, насколько ему всё происходящее нравится. Спасибо, тело уже довольно красноречиво выдаёт его с потрохами, он дух испустит прямо на этом месте, в светло-зелёных шелках, если ещё и скажет об этом. Да и один лорд Цинцзин спокойно говорит за них обоих.       Змей продолжал что-то зачитывать, но Цингэ уже не улавливал саму суть сказанного, впитывая лишь само звучание, пока старший боевой брат сместился чуть ниже, ложась удобнее, при том делая это так вальяжно, будто это не он тут находится в столь провокационном положении на пару с богом войны. Он прижался плотнее, тем задевая и придавливая животом затвердевший нефритовый стержень младшего. Свободная от книги рука опустилась на ягодицу, провела до колена, подхватывая под ним и приподнимая, заставляя сильнее согнуть ногу, отводя её в сторону, а после возвращая руку на исходную позицию, на половинке персика, грубовато сжимая ту. И всё это практически не замолкая, ни разу не прервав льющуюся, струящуюся шёлковым потоком речь.       Лю Цингэ заёрзал, неожиданно остро почувствовав пустоту заднего сада. А ведь возможность заполниться так близко! Но слишком активно сменить положение возможным не представлялось, ведь тогда пришлось бы двигать лорда Цинцзин, а это себе дороже, честно говоря. Оттого приходилось довольствоваться весьма ничтожным трением, пока ему на ухо шептали относительно неплохо написанную книжонку. Если бы не главный герой...       Рука бродила по коже, гладила каждую доступную часть, иногда щипая. Лю Цингэ тяжело дышал, улавливая каждое движение, нервы начинали сдавать, нужно двигаться, делать хоть что-то!.. Но Шень-чёрт-его-подери-Цинцю продолжал самозабвенно зачитывать похабщину на ухо Цингэ, будоража разум, оставляя изнывать от почти болезненного желания, даже и не мысля о чём-то большем и ему воли не давая. Просто легко гладил, будто он кот какой-то, а не бог войны! Это что же за насмешка такая!? – Может, хватит?! – не выдержал-таки, сжал чужую талию, обхватил ногами, попытался сделать хоть что-то!       Вот только Шень Цинцю, кажется, такой расклад не устраивал. Цингэ почувствовал удар аккурат по мягкому месту, кожа стремительно покраснела. С губ сорвался удивлённый стон, он, прости господи, чуть не кончил сиюминутно. – Не перебивай. – строго наказал Шень, кусая за мочку уха, параллельно впиваясь ногтями в плоть, оставляя глубокие царапины-полумесяцы, сочащиеся кровью. – Может, мне в следующий раз последовать примеру книги и связать тебя, а? Больно нетерпеливый. – от тона, которым это было сказано, по коже забегали мурашки.       Лю Цингэ всхлипнул со слабым раздражением, простонал что-то невнятное. И это служило достаточным ответом.       Цинцю таки благодушно подвинулся, давая немого больше свободы, якобы, разбирайся со своими проблемами сам, но я более ни единого телодвижения не совершу. Ну, Цингэ и разбирается.       Было ужасно неловко тянуться к собственному паху, пытаясь по минимуму касаться тела напротив, из чистого смущения. Безуспешно. Учёный всё ещё фактически лежал на нём, пусть уже и не пытался вжать в постель. Так что он прекрасно чувствовал шёлк кожи шисюна, в том числе на нефритовом стержне.       Рука лежала неудобно, он даже обхватить... шею... своего нефритового дракона не мог. Это, впрочем, компенсировалось подтянутым животом учёного.       Всё это странно и неловко, неловко и ещё раз неловко. Вот только данный спектр, кажется, касался только лорда Байджань, ибо Шень Цинцю выглядит совершенно безмятежно. Впрочем, в какой-то момент, он, всё таки, сместил своё внимание. – "...толчок за толчком, в предчувствии момента, когда цветы опадают, темп нарастал...", я же просил не перебивать. – Шень Цинцю нахмурился приподнимаясь, и несколько болезненно уперев острый локоть о грудь Лю Цингэ, когда тот издал хриплый стон, что оказался чуть громче прочих, случайно вклинившись в поток речи учёного. Цингэ, в свою очередь, пристыженно вздрогнул, отведя взгляд. Шисюн вздохнул. – Заниматься твоим просвещением – дельце неблагодарное, конечно.       Воин уж было хотел выразить своё негодование, но споро проглотил всякое возмущение, стоило острому белому колену упереться в расщелину меж бёдер, а узкой ладони лечь на собственное запястье, между их животов.        И без того доведённый до края, сияющих пиков он достиг в кратчайшие сроки, за пару резких, точных движений змея, заливая их белёсой жидкостью.       Художник глядел на распростёртого на простынях, всего в телесных соках и масле, с лицом с подсыхающими на щеках дорожками слёз и влажными, тёмными от возбуждения глазами, подрагивающего, тяжело дышащего и красного бога войны, словно тот – сошедшее с картины произведение искусства.       Взгляд совершенно неожиданный и обескураживающий, куда-то под кожу заглядывающий. От него хотелось прикрыться, будто нефритовая зелень все тайны твои разгадывает, в душу глядит. Но ни дрожащие руки, ни ватные ноги не слушались, предательски оставляя его открытым. Цингэ гулко сглотнул, но ответного взгляда не отводил.       Шень приоткрыл уста, намереваясь вновь нарушить молчание, Лю затаил дыхание и- – Чай, вероятно, остыл к демоновой матери... ...       Лю Цингэ захотелось кого-то ударить. Он разрывается между "заехать по наглой роже Шень Цинцю" и "себя по лицу".       Но до того как он решил, что предпринять, учёный предотвратил насилие, благополучно затыкая воина поцелуем, прикусывая тому губы, прижимаясь к дрожащему телу.       Ну, так тоже можно, хмуро подумал бог войны, раздражённо выдыхая в слияние уст, под почти беззвучный смешок Шеня.       Слива, кажется, расцветёт ещё не единожды...