В бамбуковой хижине хватит места на двоих

      Лю Цингэ смотрел на спину Шень Цинцю и тихонечко не знал, ему ужасаться или смеяться? На мраморном теле, идеальном в своей белизне, виднелась картина. Татуировка.       Грёбанная, мать его, татуировка.       На всегда идеальном.       Возвышенном.       Недосягаемом в своём прохладном ко всему отношении.       Аристократе.       Виднелся рисунок. Относительно небольшое изображение. Но изображение, вбитое в кожу.       Красивый, безусловно, почти живой, ядовитый (судя по форме головы) змей витыми, тяжёлыми, местами сами на себя ложащимися изгибами полз вверх по позвонку, меж лопаток, обречённый никогда не добраться до глотки змея покрупнее и поопаснее. Существо было отрисовано детально, скрупулёзно, каждой чешуйкой по отдельности, с очень четким знанием – одна промашка и тебе конец. А Цинцю надругательства над своим телом не простил бы. Впрочем, Лю Цингэ был бы совершенно не удивлен, если бы Шень и это считал не идеальным результатом. Так, терпимо. Хотя сам Цингэ ни единой осечки не найдёт.       О происхождении изображения оставалось только гадать. Шень Цинцю не преступник, чтобы это было меткой, и уж тем более не рыбак, чтобы это было талисманом. Да и воин сомневается, что хоть один колдун, практикующий изображение и резьбу тотемов, смог бы изобразить что-то такое. К тому же, никакого энергетического следа Цингэ не ощущает. На свою способность разглядеть в чешуе какие-то рунические вязи Лю Цингэ тоже не полагался. Идея вообще сомнительная. – Неужто в моей спине есть что-то настолько интересное, чего ты не видел, раз теперь так сверлишь меня взглядом?       Вообще-то есть! – Ты никогда не оставляешь спину открытой. Во всех смыслах. – если молодой господин Лю звучит обиженно, то вам кажется. – О. – губы округлились, а брови вразлёт приподнялись в удивлении. Он глянул себе за плечо, опустив взгляд, будто пытаясь припомнить, что там.       У Лю Цингэ аж глаз дёрнулся. Он серьезно? – Кхм. – тот чуть неловко кашлянул в кулак – Это длинная история.       Цингэ интересно! Какого чёрта Шень Цинцю?! Что это, всё-таки? Как давно? Это был подростковый протест? Или просто шутки ради?       А может, у этого какой-то сакральный смысл и она посвящена кому-то? На этой мысли Лю Цингэ кольнула ревность, которую он стремительно отбросил. Тату могла быть посвящена самому себе. Цинцю не просто так змеем прозвали. Но. Воин никогда не видел даже простеньких набросков с автопортретом в исполнении художника, так что вбитый под кожу рисунок, посвящённый "себе любимому", да просто "потому что", казался чутка-а-а нереалистичным.       И! Не просто же так это “длинная история”! Что за длинная история? И главное, с кем?! – Ради всего святого, шиди, хватит лицо куксить, будто ты чашку уксуса хлебнул, тебе не идёт. – Шень Цинцю кинул через плечо, окончательно сбрасывая одежду, точно та змея – кожу и степенно ступая в воды источника.       Скользя вниз, он почти не издавал плеска, лишь робкие круги расходились от нефритово-утончённого тела, что в белёсых парах казалось картиной почти преступно прекрасной. Собранные в свободный пучок иссиня-чёрные волосы открывали обзор на длинную шею и рисунок, будто оживающий в тусклом, тёплом освещении, закреплённого с помощью ци пламени факелов и костерков, горящих в селадоновых чашах. – Ты идёшь или так и продолжишь столбом стоять?       Лю Цингэ вздрогнул. Ему, пожалуй, пора отвыкать так засматриваться. Будет трудно, но стоять и вот так тупить тоже не дело. Ну или учиться совмещать действия с любованием, приятное с полезным, так сказать. Такой вариант прельщает как-то больше.       Воин спустился с тихим плеском, шустро сокращая расстояние с учёным и останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Выждал миг.        – Можно? – чуть было не потянулся. Сдержал порыв, лишь руку поднять успел.              Тот на него моргнул, стоя вполоборота, но кивнул. Цингэ не знал, чего ожидал, когда касался тела змея.              …              Двух змеев?              Лорд Байджань невольно усмехнулся.        – Неужто так забавно? – раздражённо вопросил Шень, постепенно расслабляя спину.              Видя пропадающее напряжение в плечах собеседника, Цингэ не мог найтись, что сказать. Лишь провёл меж острых лопаток, по элегантному изгибу спины, пытаясь очертить пальцами изображение и словно нащупывая хоть какой-то изъян, раз глаза увидеть не могут.       Шень Цинцю иногда вновь напрягался, когда чувствовал немного более сильное давление но, в основном, держался хорошо.       Лю Цингэ вряд ли забудет однажды мелькнувший ужас на вечно бесстрастном лике. Столь чужеродный для сего нефритового изваяния, но абсолютно искренний, почти неправдоподобно честный. После этого воин не то что одёрнуть, заснувшего в одной из самых неудобных поз, учёного опасался – он просто коснуться без спросу позволить себе не мог, даже когда тот бодрствует. Даже не смотря на то, что тот неоднократно повторял, что можно, что он не стеклянная ваза – не расколется. А Цингэ не может. Кто бы, демон его побери, мог подумать, что чужой страх может оказаться настолько травмирующим, а?       И теперь бог войны сам почти панически боялся сделать что-то не так. Цингэ, пусть и не умнейший из лордов, но не совсем дурак. Люди, у которых всё в порядке в прошлом и в голове, не боятся проснуться от чьего-то присутствия, а от совершенно невинного касания спины не напрягаются так, словно их вот-вот ударят.              И ведь Цинцю, ровно как и обещал, старается, проявляет столько доверия, сколько может. У Лю Цингэ, честно говоря, сердце рвётся на кровавые ошмётки.       Но и сделать он здесь особо ничего не может, ибо разговоры явно не его конёк и как поддержать партнёра он понятия не имеет. Тем более настолько сложного. Тем более, пока картина прошлого лорда Цинцзин столь туманна, бела как молоко.       Вот ему и остаётся только оказывать максимальное почтение к чужому пространству и проявлять аккуратность, что воину совершенно не свойственна. Шень Цинцю, может, и не стеклянный, но порой до боли напоминал фарфор, испещренный золотыми полосами.        – Ничего забавного. – шёпотом попытался отмазаться Цингэ, осознав затянувшееся молчание. Вслух сравнение со змеем он никогда не произнесёт.              Шень хмыкнул.        – У меня, знаешь ли, в годы ученичества тоже были… хорошие знакомые. – Цинцю как-то сардонически улыбнулся, точно также шёпотом вещая. – Эти двое и набили. – он постучал пальцем по спине, указывая на змею.        – Я никогда не слышал, что у тебя были с кем-то нормальные отношения на пике. – не повышая тона, продолжил Лю.       Цинцю пожал плечами. – А ты когда-нибудь выискивал слухи? – на этот вопрос воин не нашёл, что ответить. Впрочем, он был очевидно риторический и Шень продолжил. – В общем, выглядит приемлемо, и то лишь потому что над этим работало две пары рук.       А что дальше случилось и живы ли они вообще, на пике ли они и с него ли изначально – чёрт его знает. Конкретно эту тему Цинцю, видимо, продолжать был совершенно не намерен. Бог войны не стал настаивать, вряд ли он их вообще знал. – Смотри. – учёный развернулся и вытянул руку ладонью вверх. Цингэ чисто рефлекторно положил на неё свою – … Сюда смотри… – и ткнул пальцем себе куда-то в область сгиба локтя, отвлекая от лица.              Лю Цингэ, чувствуя, как стремительно краснеет, внутренне костеря себя (но руку, тем не менее, не убрал), перевел взгляд на указанное место.              А там обнаружилась татуировка, совершенно крохотная. Простой чёрный контур белой лилии. Художественная ценность просто ни в какое сравнение со змеёй на спине. А Шень Цинцю точно благородного происхождения? И настолько ли вообще своё тело бережёт и хранит? А то у бога войны сомнения начинают вырисовываться.        – Ин-эр вычитала где-то о технологии нанесения татуировок и уж очень хотела себе рисунок на теле. Я, ясен чёрт, запретил, но пришлось идти на такой своеобразный компромисс, во имя предотвращения детской истерики. Не переношу, когда она так делает. – буркнул тот, ведя Цингэ на другую сторону источников и присаживаясь, с тихим вздохом погружаясь в воду.        – “Ну да, конечно” – думал молодой господин Лю, садясь рядом. – “Ин-эр.”              Шень Цинцю вполне чётко обозначил свою любимицу, хоть никогда и не показывал это напрямую. В конце концов, только Ин-эр могла позволить себе спокойно подойти к грозному и деспотичному лорду да дёрнуть того за рукав. Только Нин Инъин было позволено прятаться за полами его циновых мантий. Только она могла выдернуть его в любой момент времени из мастерской или подарить какую-то совершенную глупость, а тот и не подумает отказать, хоть у него и был доступ чуть ли не к любой возможной драгоценности или артефакту.       Это всё ещё были вещи неприметные, оставляющие простор фантазии, оттого пускающие целые цепи слухов. В основе лежало всего два: Инъин или внебрачная дочь, или Шень Цинцю не совсем здорово тяготеет к своей ученице. Вот только скользкий подтекст между ними можно было углядеть только если о-о-о-очень сильно прищуриться. Ну прям очень. Если глаза закрыть, вот тогда похоже на то. (К сожалению лорда Байджань, находилось предостаточно глупцов и слепцов, куда как похуже него самого. Ну или попросту ненавидящих лорда Цинцзин похлеще него в худшие их годы.)       А потому Лю Цингэ склонялся к варианту с внебрачной дочерью. И, если прищуриться (но не так сильно как во втором варианте), они чем-то даже похожи! Очень отдалённо, но похожи же, да? Ну или Цингэ просто надумывает…       Он, конечно, порой расстраивался, когда Нин Инъин перетягивала всё внимание старшего боевого брата на себя, но если они связаны кровью… Ну, всё становится на свои места, но оставляет воина с дилеммой. А как, собственно, поладить с девочкой-подростком без матери? Он старался особо об этом не думать, да и ладить с Нин Инъин он вовсе не обязан, но тогда это может превратиться в совсем уж неловкое месиво. Да и не должно это быть слишком сложно, насколько бы замкнутым ни был бы её шифу, девочка, в противовес ему, оказалась преисполнена дружелюбия. Лю Цингэ искренне интересно, кто её мать. Ну или была, если она вообще жива…              Так, на этом, пожалуй, стоит остановиться.              Но рисунок на самом деле довольно очарователен, хоть и не произведение искусства, даже по меркам байджановца. А ещё становится ясен выбор цветка.        – Довольно мило… – он провёл пальцем по изображению. Его можно полностью спрятать за подушечкой пальца, настолько это бисерная работа. Ин-эр там зрение не посадила?        – Гм. Она два шичена с этим билась. Благо, правая рука свободна осталась, я мог документы разбирать. – Цингэ на это лишь фыркнул. Трудоголик, чтоб его.        – А почему мы перешёптываемся? – вопрос как-то сам напрашивался.              Шень моргнул на него. Раз. Два.        – Я не знаю. Ты это начал. – но голоса учёный так и не повысил.        – … Кхм. – Цингэ определённо не забыл, почему они перешли на шёпот. Нет, ни в коем случае. Пущай то просто останется под покровом тайны. Да, именно так.              Бог войны отвёл глаза от насмешливого прищура фениксовых очей, чья зелень почти потусторонне поблёскивала в тусклом освещении. Его будто насквозь видят.              Видя смущённое лицо шиди, лорд Цинцзин, видимо, вовсе решил в могилу его загнать. Опустил голову Цингэ на плечо, щекоча кожу дыханием. Воин застыл и задержал дыхание, чуть дух не испустив.       На его плечи легла огромная ответственность. Он потянулся к талии Шеня, вполне удобно расположив там ладонь и более не двигаясь. Не шелохнувшись даже. Хотя это сложновато, при том что он обычно ужасно подвижен. Цинцю нередко жаловался на стабильно исходящий от Цингэ шум, который тот за собой и не замечает обычно (да и быть тише его вовсе не просят, несмотря на бухтёж).       Зато беззвучность бытности Шень Цинцю замечает прекрасно. Не считая моментов, когда что-то взрывается. Пытались они как-то раз приготовить димса́м… так после этого неделю кухню бамбуковой хижины реставрировали. Не просто так Лю Цингэ во времена ученичества от дежурств на кухне отстранили. Цинцю, как оказалось, тоже…        – Напоминаю, что тебе нужно дышать, Цингэ. А то я уже почти вижу, как ты синеешь. – шептал учёный куда-то в шею воина, обхватывая того руками.              Лю Цингэ и не заметил, что полностью дыхание задержал. Дышать он начал, хоть и всё ещё стараясь не двигаться при этом, оттого оно выходило весьма поверхностным, аж мутить слегка начало.        – Небеса, дыши глубже. Что за новоявленная привычка задерживать дыхание? – а голос сочился весельем.        – Ой! – вырвалось, стоило учёному ущипнуть за бочину. – А что за привычка щипаться?!              Это, видимо, жуть как рассмешило Шень Цинцю, ибо тот уткнулся носом в изгиб шеи бога войны и сотрясся в тихом, характерном смехе.        – Ты ещё скажи, что тебе не нравится. – Цингэ не видел, но определённо чувствовал чужую ухмылку кожей.              Ну и как такому сказать “нет”?! Тем более что ему правда нравится. Есть в этом какой-то шарм.        – У тебя тут мозг распарился?.. – не удержался от бухтежа воин. Понахватался чужих старческих замашек в речи, чтоб его.        – Конечно. Не просто же так мы сюда пришли. У меня просто голова перегрелась.        – Это был сарказм?        – Гадай.              Лю Цингэ нахмурился. Источники не лучшее место для остужения головы. Наверное? Вода здесь уж точно не холодная. Как это должно работать?        – Заканчивай мыслительную деятельность, это явно не твоё. У тебя такими темпами весь лоб морщинами покроется. – и прижался костяшками пальцев к точке меж бровей.              Полукругом провёл по бровям, по лбу, разглаживая мимические морщины и смягчая выражение лица. Бог войны прикрыл глаза нежась под чужими касаниями. Лорд Цинцзин обычно менее тактилен, даже при поедании жаренной свинины. Так что Цингэ получал всё, что мог от обрисовывающих его черты подушечек пальцев и прижавшегося к распаренной коже тела.              Порой воин искренне поражался, сколько чисто художественной ценности лорд Цинцзин находил в его облике. Тот как-то раз признался, что какое-то время – ещё при их первом знакомстве, а позже и с появлением Лю Минъянь – искренне жалел, что не может заставить брата с сестрой позировать для хоть одной картины. Насколько бы художник ни ненавидел бога войны – искусство остаётся искусством, а по совместительству ещё и любимым делом Шень Цинцю. Он далеко не в каждую картину вкладывал душу, но коль отдавался изображению, то оценить его материально не представлялось возможным. Лю Цингэ точно не справился бы. Ибо краски в руках художника оживали словно, он будто само мгновение на бумаге запечатлел, разливающееся ясным цветом. Оттого мысль, что учёный действительно хотел бы его нарисовать – греет душу. Пусть он и не единственный кандидат, но Лю Минъянь может подождать. Цингэ обязательно попросит мэймэй подсобить своему возлюбленному во имя искусства, но определённо позже.              Младший лорд провёл рукой по спине старшего, остановив ладонь на уровне змеи. На деле она находилась почти на уровне срединного даньтяня, что оказалось даже забавной деталью. Честно говоря, на фоне придирчивости и лёгкой параноидальности Шень Цинцю, стоит на миг задуматься – и обнаружишь всю странность дозволения кому-то изобразить что-то на его теле. Даже если он может от этого избавиться (спасибо совершенствованию и волшебным рукам Му Цинфана, если очень попросить). Ещё страннее то, что это на спине. Чтобы Шень и подпустил кого-то к спине? Звучит как что-то очень маловероятное.              Цингэ уткнулся носом в чужое плечо, спрятав лицо. Узкие ладони перешли на спину, каким-то невесомым движением гладя, вырисовывая длинными пальцами витиеватые узоры на широкой спине. Ну чем не холст, правда?              А ведь, с другой стороны, их примирение тоже казалось чем-то из разряда невозможного. Что говорить про любого рода отношения. Так почему рисунок чужой рукой у него между лопаток – что-то столь маловероятное? Цингэ не первый и не последний, кому хоть сколько-то доверяет лорд Цинцзин. И, насколько бы обидным это ни казалось, к молодому господину клана Лю ещё не настолько пропитались симпатией. Ну или дело тут вовсе не в симпатии.              В странном порыве бог войны плотнее сгрёб учёного в объятия.        – Чего это ты? – спросил объект сосредоточения любовных чувств воина, зачерпнув воды и пролив её на спину Цингэ, даже и не пытаясь вывернуться из чужих рук.        – Да так… – буркнул младший боевой брат.        – “Я просто, демон его подери, приревновал к дьявол его знает кому!” – мысленно закончил Лю Цингэ. Но не скажет же он это так прямо!?              А учёный его нефритовой зеленью глаз сверлит, словно читая бога войны как открытую книгу.       Молчит минут, эдак, пять. Цингэ уж и не думал, что тот скажет хоть что-то.       А после изрекает:        – Знаешь, сколько в этом мире живёт людей, которых я действительно ценю?              Лю Цингэ глупо моргнул, не поднимая головы.        – А скольких из них ценю настолько, что очень многое за них отдал бы не моргнув и глазом? – Шень Цинцю продолжает путать его.              По спине пробежал холодок. Не очень-то он и хочет услышать этот список. Но противиться мигу откровения не смеет. Уж слишком редко учёный приоткрывает дверь души, закрыть её добровольно – кощунство.        – Совсем немного. Всего трое. – он положил руку Цингэ на затылок, возясь с расхлябанным пучком и вытаскивая из него по пряди. – Ин-эр, – первая прядь упала на спину. – Юэ Цинъюань, – вторая покинула пучок. – и, с недавних пор, ты. – и причёска вовсе распалась, не выдержав столь варварского обращения.              Лю Цингэ вскинул голову, не слишком резко из-за лежащей на ней руки, но очень шокировано. Ожидаемым пунктом оказалась только Нин Инъин. Бог войны искренне ожидал, что прочих двух он не знает вовсе. Но Цинцю продолжает оправдывать статус неразгаданного человека в глазах Цингэ.        – Вы все, всё-таки, не чужие мне люди. – продолжал тот. – почти дочь, названный брат… – Лю Цингэ затаил дыхание, сердце забилось быстрее. – и добрый друг.              Бог войны чуть не подавился, было бы чем! Он вновь упал лбом на плечо учёного. Вышло сильнее, чем он планировал (не то чтобы он планировал).        – Ау! Ты, конечно, твердолобый, но не тренировать же таран на мне! – сетовал Шень, потирая сначала плечо, а после и лоб Цингэ. – Если у тебя, поганец, с головой что-то случится, клянусь, я тебя из хижины таки выпну.              Угроза перестала работать ещё на третий раз, честно говоря. Но лоб правда неприятно саднит, так ещё и Цинцю трёт его безбожно. А мог бы и ци использовать! Так нет, надо же усугубить всё! Ну и мстительность. Либо странное выражение беспокойства.       Истина, вероятно, где-то посередине.              Лю Цингэ перехватил руку учёного за изящное запястье и прильнул к узкой ладони. А то лоб правда болит. Ударился аккурат о кость… Он глянул на краснеющую кожу на плече учёного, как раз на месте их столкновения, и повинно прижался к ней губами.       Тот лишь фыркнул, насмешливо так, да запустил пальцы в волосы, сгребая и несильно потянув. Бог войны сам не разобрал, что промычал в ответ на это, лишь вибрацию собственного горла почувствовал.       Провёл дорожку из почти кротких поцелуев от плеча, по длинной шее, ненадолго задерживаясь на пульсирующей вене, слыша тихий, довольный вздох, которым захлебнуться был готов, если б мог.              Шень Цинцю подтолкнул Лю Цингэ к краю водоёма, заставляя упереться о влажные камни. Те врезались в расслабившиеся от тёплых вод, пара и столь непривычно нежных худых рук мышцы. Нет, не то чтобы Цинцю никогда не проявлял нежности. Точнее не так, он мог быть несколько ласков по отношению к Цингэ в некоторых действиях, но с такой щемящей нежностью он на него никогда не смотрел и не касался. И богу войны действительно нравились грубость, напор и резкость шисюна в битве цветов, всё ещё находящиеся далеко от грани того, что могло причинить реальную боль. Учится лорд Цинцзин почти ужасающе быстро и уж наизусть помнит каждую эрогенную зону младшего боевого брата, о большей части которых тот и знать не знал, регулярно доводя его до исступления или состояния комка подрагивающей слизи в конце концов.       Но сейчас он чувствует как натурально тает, словно сахар в чае. Сравнение совершенно богомерзкое, Шень Цинцю бы голову за такое оторвал, ибо чай – то святое (для безбожника учёного-то, да). Но ничего лучше или поэтичнее в голову Цингэ не приходило.              Зелёные очи – точно солнце, что ледники топит. На коже вместо цветных засов-царапин-синяков вырисовывает тонкие, стекающие с каплями эфемерные кружева, невесомо ложащиеся на мокрое тело.       Его приподнимают из воды, усаживая на самый-самый край, вот-вот и соскользнёт обратно.              Шень Цинцю наклоняется, прижимается устами к тяжело вздымающейся груди, покрывает поверхность поцелуями, собирает влагу языком. Обхватил сосок, задел зубами, прижал губами, срывая поразительно тихие, как для воина, стоны.       Руками очертил изгиб спины, нажимая не сильно, но будто под кожу забираясь, собрал налипшие волосы, лежащие тяжёлым одеялом, сжал и перекинул через плечо, прочесал по всей длине тонкими, сильными пальцами.       Спустился с дорожкой лёгких поцелуев-клевков, каким-то образом сохраняя плавность и стать в каждом движении, остановился, прижавшись к шёлковому вееру, пуская табун мурашек по коже. С такого ракурса было особенно хорошо видно наколотую змею, что будто своевольно двигалась.       Шень Цинцю коснулся губами внутренней стороны бедра, провёл кончиком языка, почти касаясь основания нефритового жезла, и отстранился, попутно массируя чресла.       Лю Цингэ искренне вздрогнул, когда чужое дыхание коснулось багровой жемчужины, искренне не понимал, куда руки деть, за что ухватиться, а потому до боли в пальцах сжал камни под собой. Горячий язык приник к глазу коня, нажимая, словно внутрь пробраться попытавшись, сдвинулся в сторону, ниже, сменился устами. Шёлковые, как лепестки персика губы не сильно надавили на средину флейты, пока длинный ноготь поддел струну гуциня! И!..              Цингэ кончил.              Да, вот так прозаично.              Жидкое серебро излилось обильно, запачкав дрогнувшему Шеню плечо, щёку и часть волос. Тот на мгновение как-то осоловело посмотрел прямо, медленно моргнул, переводя чуть удивлённый взгляд вверх на бога войны, а потом как-то довольно щурясь, точно художник, удовлетворённый своей картиной (сам по себе представляясь ни черта не смыслящему в искусстве Цингэ великолепнейшим изображением).              Тяжело дышащий, быстро хлопающий ресницами Лю Цингэ смотрел на это всё и чувствовал, как сгорает, багровея всем лицом.       Резко отвернулся, пытаясь скрыть смущение за волосами. Это показалось недостаточным, а потому он уж было дёрнулся, поднял руку, дабы спрятать лицо в изгиб локтя, но не рассчитал и чуть было с плеском не упал в воду, попутно расцарапав себе пол спины. “Чуть было”, потому что вместо этого, Цинцю успел потянуть его на себя, но, видимо, тоже не рассчитал и Лю Цингэ таки упал с плеском в воду. Шень за компанию, промочив таки волосы. Ну, всё равно отмывать пришлось бы…              Вынырнув, воин напоролся на весьма выразительный взгляд, где так и писалось: “Небеса, пошто вы мне такого идиота ниспослали.”              Стушевался чутка.        – Вот за какие грехи мне такое наказание? – вопрошал уже вслух Шень, распустив несчастный пучок.        – За все. – буркнул молодой господин Лю.              Учёный фыркнул, убирая волосы с лица бога войны и поцеловав где-то под глазом. Цингэ вообще давно заметил какую-то особую любовь художника к этой несчастной родинке, но сути сей симпатии так и не понял.       Тот, точно окружающая их вода, перетёк на прошлое своё место, потянув Цингэ за руку. Усадил себе на ноги, прижав лопатками к груди. Находясь столь близко, спиной бог войны мог отчётливо проследить чужой пульс, почувствовать дыхание, что обычно с трудом улавливал даже слух совершенствующегося. Гибкие, словно ивовая ветвь, руки объяли поперёк груди, на шее и плече падающими лепестками цветов сливы ощущались поцелуи.       Одна ладонь плавно опускалась вниз по животу, очерчивая кубики пресса, создавая слабое волнение не только в воде, но и в сердце воина, пока другая сжимала открытую воздуху крепкую грудь и ласкала лотосовые цветы.       Цингэ сильнее раздвинул ноги и откинулся назад, когда изящные пальцы с поразительной (то ли от повсеместно размякшего тела, то ли просто частого взаимодействия) лёгкостью проникли в хризантему. Шень Цинцю растягивал мягко, плавно, тягуче и особенно тщательно, пусть в такой дотошности и не было нужды. И бог войны просто позволил себе расслабиться, нежась в теплых водах и изящных руках. Свободная кисть бродила от груди до шеи, плеч, щекотала под челюстью, а Цингэ тихо постанывал, да льнул, охочий до внимания старшего боевого брата.              Когда же меч нашёл свои ножны, сменив фаланги, кажется, четырёх пальцев (байджановец не уловил), Цингэ запрокинул голову, застонав на чистом выдохе, глаза заблестели влагой в приливе удовольствия. Одна ладонь нашла своё место на чужой, более узкой и музыкальной длани, что в это время обводила ключицу, а вторая рука ушла за спину, нащупывая чужой затылок, вплетаясь пальцами в густые и тонкие волосы, что так приятно было расчёсывать по вечерам, разбирая колтуны в порой поразительно непослушных прядях.              Двигался Цинцю медленно, плавно, чувственно, с небольшой амплитудой, но проникнув достаточно глубоко, что у и без того неразговорчивого Цингэ вовсе все слова от всепоглощающей наполненности отняло. Края прозрачных, отблескивающих огнём вод колыхались с каждым толчком, переливаясь тихим плеском и почти щекоча волнами кожу.       Каждое движение рук отдалённо напоминало обвивающего тело удава, сытого и медленного, приятно увесистого.              Путь к сияющим пикам был, вероятно, самый длинный за всё время, однако всецело себя оправдал, когда Шень Цинцю особенно крепко сжал торс Лю Цингэ, а в задний сад излилась горячая живая ртуть, заполняя до самых краёв, заставляя сжиматься подрагивающим от удовольствия нутром вокруг орудия ян, наполняя ещё и каким-то особо тёплым, трепетно нежным чувством. Воин запрокинул голову, выгнулся позвонком, пытаясь плотнее прижаться яшмовыми бёдрами к чужим, судорожно сжал руки, случайно дёрнув змея за волосы (что тот, к его чести, стойко перенёс, хоть жуть как этого не любит), и с громким стоном слива расцвела второй раз за ночь.       Не успел бог войны выровнять дыхание и унять дрожь после оргазма, как услышал: – Мне кажется… – куда-то в изгиб шеи бога войны говорил Шень. – нам пора вернуться в хижину.       Цингэ чувствовал себя лужей, куда он, мать его, пойдёт? Так и лежит на учёном, идеи шевелиться и в мыслях нет.       Откуда-то со стороны лорда Цинцзин послышался очень тяжкий вздох. – На меня вдохновение накатило, а хижина совсем рядом. Неужто оставишь творца страдать?       Бог войны промычал что-то невнятное. Выдохнул. – Если ты готов меня нести, то нет, конечно не заставлю. – прозвучало хрипловатым и теплым от удовольствия голосом.       Капризы ли это? Конечно. Но красота требует жертв, а у Цинцю даже ничего не отвалится, если он подыграет.       Его, ожидаемо, ущипнули.       Цингэ был готов, так что даже не вскрикнул, просто застонал, после посмеиваясь и преисполняясь самодовольством, краем глаза видя полушутливое смирение на чужом лице.       Всё ради искусства, да?