Вечно семнадцать

— Да верну я! — ржал Мишка, убегая от Андрея. Нет, серьезно, зачем ему эта тетрадь? Вообще, изначально он хотел попросить Андрея нарисовать там мужской половой орган на всю страницу, но после того, как его огрели по башке сумкой, Миша передумал. Это было бы слишком просто. Нарисовать какую-нибудь пизду... Зачем? У старосты своя есть, если ей хочется, пусть ноги разведет и в зеркало посмотрит, все там ясно и понятно. Так что этот вариант отпадает тоже. — Слушай, а помнишь песню про СПИД, я тебе пел? Типо, — и Горшенев стал горланить на весь этаж. — Синдром приобретённого иммунодефицита! СПИД! Дотрахались! — рявкнул он и под гулкий смех Князева завалился на друга, начиная шуточно его лупасить. Андрюха же сдаваться просто так не собирался: у него есть свой способ одоления диких Горшков. Нужно пальцами одной руки впиться под ребра, а другой начать щекотать бока, чтобы Миха совсем с ума сошел от таких сочетаний и начал задыхаться от смеха. — Она нас убьет, Мих! — Да похер! Живем один раз! Действительно. Ну а что терять-то, в принципе? И не такое было. Помнится, один раз они одного препода случайно (совершенно случайно!) облили зеленкой, а потом под дикие крики убегали, чтобы им пизды не дали. Ржали, задыхались, но бежали, лишь бы отрабатывать не заставили. И все же, додумать, что с этой тетрадкой сделать, надо. Иначе смысла в ее краже просто нет. Так не интересно. Нужно что-то сделать такое.. Ну вот прям такое! Иначе не по-панковски. Можно, конечно, самому что-то нарисовать, но у Андрея-то точно красивее получится! Или все-таки отдать? Она ж им пропуски поставила... Но цветы не взяла! А точно нужно портить тетрадь? Можно же ее просто к потолку как-нибудь прилепить. На скотч, например. — Андрюх... Давай ее к потолку приклеим? И на удивление, Князев согласился. Даже прикинул, как и когда можно стремянку из кладовой взять. Во время пары, это точно. Желательно во время какой-нибудь живописи, чтобы их одногруппники были в аудитории. Ключи можно стащить из-под носа у спящего охранника, это не так сложно. А дальше как пойдет. — Только сегодня надо. Ну или завтра. — Живопись завтра. Опять какую-нибудь дичь с тобой вытворим, чтобы нас из аудитории выгнали и пойдем за ключами, потом за стремянкой. План был надежен, как швейцарские часы. Это не могло не радовать. Да даже если провалится — хрен с ним, зато весело! Еще и Наташка вместо своих обязанностей старосты будет бегать, искать эту тетрадку. И эта беготня идет всем на руку — можно быстренько сбежать с последней пары. За всеми этими рассуждениями, парни не заметили, как кончилось время преподавателей и ученики-мученики из одного крыла училища шли в другое, опять на занятия. У кого-то это будет последняя, а у кого-то еще одна-две впереди. — У нас сколько сегодня? — Горшенев расписание смотрел только для того, чтобы понять, какие сегодня предметы, а не для того, чтобы количество часов муток считать. — Эта последняя. Куда потом? — Да хер знает. Саня нас навряд-ли с радостными криками встретит. Просто погуляем. — Андрей понимающе хмыкнул и согласился со всем, что сказал друг.

***

Последний предмет они отсидели на удивление спокойно, что не могло не радовать преподавателей. Парни даже пытались что-то писать, но на минуте двадцатой поняли, что никакой пользы от этого не будет и стали просто слушать, временами перешептываясь. Сидели спокойно, да. А как только преподаватель отпустил — вылетели пулей из аудитории, крича легендарное: — Кто последний, тот пидорас! — и со смехом, толкаясь, бежали к выходу, чтобы не получить заветную кличку на ближайшие несколько дней. Солнце заливало огненными лучами Ленинград. Ветер, едва заметный, поглаживал листья и цветы, которые уже распустились. Пахло смолой и отголосками цветочных ароматов. Сегодня особенно спокойно. Город будто утомился от вечной суеты и решил немного отдохнуть, расслабиться. Людей почти не видно. Из транспорта только трамваи да еще другой общественный. Время тянулось медленно, тягуче. Совсем не похоже на то, что было, допустим, вчера: день пролетел не заметно. Эти несколько дней были лучшими. Испытывать радость, счастье, любовь и искренне верить в то, что все будет прекрасно. Это было лучше, чем всегда. И они оба надеятся, что это будет вечно. Ведь им обоим вечно по семнадцать.