Вечно семнадцать

— Мих... Спишь? — вчера Андрей даже уходить не стал, было слишком поздно, когда они опомнились. Так и уснули на одной кровати: Лешка очень бесится, когда его пространство кто-то нарушает. — Мишка... — Сплю, отстань.. — Нам ко второй, да? — К пизде, Андрюш. Спи. Князев закрыл глаза и положил руки под подушку. Наконец-то он выспится. Но есть единственный минус: после вчерашних похождений все тело болит. Училище, Купчино, Сашка, Мост, Ржевка... В общем, всего и сразу. Провалился в царство Морфея парень почти сразу. Усталость давала о себе знать. Летнее теплое солнце заглядывало в окно, пробуждая спящих. Птички насвистывали красивую мелодию. Ленинград тихо просыпался, жизнь начинала кипеть. Все просыпалось. А еще просыпались поэт и панк, опаздывающие на вторую пару. — Блять, я ж тебе говорил! — Да не ной ты, емае, щас все сделаем! Они собрались довольно быстро, что аж страшно стало, откуда в них столько сил. Закинули в сумки все необходимое и вылетели из квартиры, не забыв проверить, закрыли ли двери и окна. На улице было относительно прохладно. Парни бежали к училищу, хоть бы к третьей паре успеть. И так на первую не явились, а сейчас на вторую опаздывают. Навряд ли староста сжалится и не поставит пропуски им обоим. Да даже поодиночке не поставила бы, парни готовы спорить! Нет, вообще, они классно провели время. Вот прям супер. Отдохнули, выпили, покурили... А еще почти всю ночь общались обо всем и ни о чем. Спать легли в пять утра.

***

Сигарета мелькает огоньком сквозь мрак. Дым окутал пространство вокруг парней. Голова полностью пуста, освобождена от мыслей и желания. Лишь мечта. Далекая и, возможно, несбыточная. Красивая и невозможная. — Мих, — позвал Андрей, выпуская дым изо рта. — Сколько время? — Час, наверное. Меньше не будет. Теплый ветер приятно ласкал кожу, теребил одежду и волосы. Где-то вдали был слышен лай собак и зов светлячков. Ночь окутывала с головой, открывала закрома сказки. Горшенев приблизился к Андрею, опаляя горячим дыханием его кожу. — Андрюш... — их губы слились воедино, языки будто играли в любовь. Светлую, чистую и искреннюю любовь. Это было, наверное, самое желанное за последний день. Целовать-целовать-целовать. Прижимать к себе и слушать, как стучит чужое, но уже давно ставшее родным сердце. Свет луны бликами играл на воде. Лужи появились из-за легкого дождя, прошедшего минут десять назад. Их объятия были интимнее, чем секс. Хотелось большего. Хотелось брать его всего, владеть им, любить его, быть рядом с ним. Они же даже не помнили, как редкие встречные взгляды превратились в душесогревающую любовь. — Я тебя люблю, — еле слышно пробормотал Андрей, все сильнее заваливаясь на возлюбленного. — Я тебя тоже... Люблю, — Мишка осторожно поцеловал его в светлые волосы, будто боялся спугнуть.

***

На удивление, парни успели к середине второй пары. Это действительно успех! Такое мало кому под силу. По пути нарвали каких-то цветов и принесли старосте, но та на них лишь укоризненно посмотрела и с явной неохотой пропуск не поставила. Цветы не взяла. Что они делали там? Ничего полезного, собственно. Князев что-то рисовал в своей тетрадке, а Горшок.. Горшок молодец. Сначала даже слушал, что говорил препод, а потом ему это надоело, и он решил, что плеваться кусочками бумаги через стержень ручки в одногруппников очень веселое занятие. Самое обидное, что плевались больше половины, а выперли из кабинета именно Миху. Так еще и Князева с ним, за компанию. — Доигрался, блин, — ругался Андрей, казалось, совершенно незлобно, даже больше хихикая. — Меня Шурик научил, когда в школе были, — сам пытаясь не заржать проговорил он. Давай с тобой, обнявшись стоя, Вдвоем споем все песни Цоя! Да, наизусть, ведь не слабо же. Пусть ты и ебанутая.. Но я-то тоже! — Что делать будем? — Слушай, у тебя ж ручка эта черная с собой? Пошли в туалет, рожу на двери нарисуешь! И Андрей, безмолвно согласившись, пошел. Естественно, все поймут, что рожу рисовали они, сделают выговор, заставят мыть... Но это же будет потом! Зачем сейчас портить удовольствие? Нарисуют вампира какого-нибудь... У Князева в последнее время все рожи походили на Горшковское жало. Вот кого ни нарисуешь, все на одно лицо. На Горшковское. И ничего с этим не сделаешь! Одни да одни. Хоть ты вурдалака рисуешь, хоть принцессу какую, все равно Мишка получается. В этом-то, наверное, и суть вся.

***

— Сочинишь мне песню? — Андрей завороженно смотрел на чужие пальцы, так ловко перебирающие струны, извлекая по истине красивейшие звуки. — Сочиню, — плавно переставляя аккорды, пальцы плясали на струнах, искали нужные ноты, сочиняли мелодию. Скоро, совсем скоро появиться текст. Князев закрыл глаза, вслушиваясь в звуки и чужое бормотание. Это все было до боли правильно, что даже не понятно. Это приятное чувство неги и опустошенности будто дурманило и не отпускало. Мишка нашептывал какие-то аккорды. Наверное, боялся, что ошибется и испортит это настроение, повисшее в воздухе. С ним было приятно все. Буквально. Бегать, курить, выпивать, молчать, разговаривать. Он был родной и любимый. Правильный. И Князев знает, что все так и должно быть. Все правильно. Все хорошо. На подоконнике лежала тетрадь, благополучно исписанная и изрисованная Андреем. В ней опять проскочило лицо Мишки. Но в этот раз специально. Он играл на гитаре и широко открывал рот. Это выглядело смешно и нелепо, но так прекрасно. Он здесь был не как для всех, грозный панк, а домашний, как для Андрея. Его таким мало кто видел, а тем, кто видел, Мишка, видимо, сильно доверял. — Помнишь, эту твою... — и Миха запел. Утро станет сном и будет вечно длится ночь... Мы одни в огромном темном мире! — Кровь закипает в сердце. — Я смогу тебе помочь! Небеса становятся все шире...

***

— Бля, Мих, опять ты получился! — заржал Андрей, показывая пальцем на получившееся нечто. — Да че ты, емае! Хватит ебало мое везде рисовать! — пихаясь, смех подхватил Горшок. — Щас сережку выдерну, гопник херов! — было видно, что ему за такие рисунки Андрея покусать хочется. — Да я-то что! Оно само, чесслово! — скороговоркой проговорил Князь, уворачиваясь от летящей в него тетрадки. И тетрадь, видно, не Мишкина. Почерк красивый, ровный, какие-то конспекты там... И имя на обложке совершенно не Михино. — Ты нахуй у старосты тетрадь пизданул?