записульки

В кабинете стоит звенящая тишина, только нервное тиканье часов разбавляет его и иной раз можно обратить внимание на звуки оживлённой улицы за окном, но оба человека в комнате не отвлекались на такие мелочи. Иногда тишину прерывает тяжелый и раздраженный вдох, шелест страниц, и звук того, как ручкой выводят буквы на бумаге. Но самый выделяющийся звук был — это то, как Шура сдувал прядки со своего лба, тихо вдыхал, когда резинка в который раз начинала плохо держать волосы, от чего прядки волос выбивались и спадали на лицо, приходилось её затягивать с новой силой. И так повторилось уже бесчисленное количество раз. Сначала Миша старался не обращать на это внимание, как это было обычно. Дальше это стало нервировать, когда Шура в очередной раз отложил книгу, затянул резинку и продолжил чтение, сдувая непослушные прядки волос. Затем, когда подобное повторилось через минут десять — это уже не просто нервировало, а раздражало, что хотелось выкинуть ручку в сторону и уже самому заплести волосы. И последней каплей для терпения Московского стало то, что это опять повторилось. Невский и сам устал постоянно пытаться заплетать себе волосы, которые не хотели держаться в очень кривом хвостике. Он скучал по своим нормальным волосам, которые были более послушные, крепкие и имели здоровый, красивый блеск. И если раньше они может и держались бы, то сейчас, из-за своей ломкости и тонкости, держаться не хотели ни в какую, как бы сильно он не затягивал резинку. Это уже и его самого раздражало, ведь достаточно сильно мешало. Можно было бы их обстричь, но по какой-то причине не сильно хотелось, несмотря на все неудобства. Скрежет стула по полу заставляет вздрогнуть и замереть, с опаской покосившись на Мишу, который тяжело вздохнул и посмотрел на Шуру, нахмурив брови. Он закусывает внутреннюю сторону щеки, весь напрягается и со всем вниманием смотрит на Москву, который и сам следили за дальнейшими действиями Шуры. Однако вместо того, чтобы сказать успокоиться, прекратить шебуршать, суетиться и вертеться, он делает глубокий вдох и подходит ближе, спокойно спрашивая: – куда ты в прошлый раз положил расчёску? – она на тумбочке в соседней комнате. – выходит хрипло, а голос выдаёт всё напряжение. Ленинград следит взглядом за Мишей, который ушел и быстро вернулся с расчёской и ленточкой. – давай сюда резинку, будем заплетать твои волосы во что-то более практичное, нежели хвостик. Шура протягивает ему резинку, а сам замирает. Бесполезное это занятие - заплетать ему волосы, все равно итог один: они вновь растреплются, будут выглядеть неаккуратно, продолжат лезть в глаза и раздражать двух олицетворений. Миша же бережно касается волос оного расчёской, медленно проводит по ним, стараясь распутать пряди так, чтобы не причинить никакого дискомфорта и боли, а то он знает, что если потянуть Шуре за волосы, то те на голове держаться не станут. Сами волосы тонкие и ломкие. Казалось, что одно неверное движение, уж слишком неаккуратное, то те с лёгкостью сломаются, а остатки будут торчать еще более неаккуратно. Однако Москва такого не допустит, ведь касается волос так осторожно, полностью погружаясь в процесс, сосредотачиваясь на том, чтобы не навредить волосам только сильнее. Опыт в заплетании волос у него был большой и обращаться с ними он умел. Ещё в самом детстве был научен заплетать косы и с тех пор этих навыков не растерял, хоть и тогда он заплетал крупные косы, а сейчас главное, чтобы получилась такая, которая не развалится за пару мгновений. Шура молчал, прикрыв глаза. Он знал то, как хорошо Миша отвлекался, когда занимал свои руки кропотливой работой, полностью погружаясь в то, чтобы распутать волосы и заплести их получше, да покрасивей. По крайней мере то, на сколько это вообще было возможно. Занятие это было бесполезным, но Невский и слова против не говорил; слишком ценил эти редкие моменты, когда они оба могут быть спокойны. Столь бережные и несвойственные Мише в последние годы прикосновения к волосам дарили невероятное спокойствие, позволяя расслабляться и чувствовать ту заботу, которой иной раз слишком сильно не хватало. Московский затягивает резиночку на более-менее аккуратной косичке, после чего повязывает на неё ленточку, которая была в принципе не нужна, да и слетит она самой первой. Однако для Москвы, это особый пунктик, который надо обязательно выполнить, если удавалось находить ленточку. Миша на пару мгновений замирает, будто желая что-то еще сделать, смотрит на макушку Шуры, хочет к ней наклониться, поцеловать, как будто это было бы отличным завершением, однако от этих мыслей отмахивается и лишь покрасивей поправляет ленточку. – всё. Надеюсь, что хотя бы час она не будет развязываться, и ты вновь не станешь вертеться. – он проходит на своё место и садиться на стул, смотря на лицо Шуры. Тот кивает, касаясь самыми кончиками пальцев волос, пытаясь понять, насколько та аккуратная и крепкая вышла, после. Когда понял, что Миша мастер своего дела, берёт книгу со стола. – я тоже надеюсь, что они опять не будут мне мешать. Москва хмыкает и вновь берется за заполнение документов, Ленинград же возвращается к чтению, на его губах мелькает легкая, еле заметная улыбка. Кабинет вновь погружается в тишину, которую только иногда что-то нарушает. Однако через полчаса вновь повториться эта ситуация, но Саша будет лишь раздражённо заправлять вылезшие пряди за уши.