Сборник драбблов.

Резкий удар с ноги в живот. БССР складывается вдвое и падает на землю коленями вперёд. Больно. Он мычит от того насколько резок был удар и безжалостен. Голову он вжимает в плечи ни поднимая не то, что головы, а даже взгляда. Юра хотел спрятаться, свернуться калачиком убежать в конце концов! Хотел… Хотел просто к Жене! Хотел прижаться к старшему брату и спрятаться от всего самого плохого в этом мире в его объятиях. Хотел он плакать и тереться лицо об веснушчатое плечо РСФСР, а после промочить ему слезами чуть ли не всю майку, за что будет потом стыдно. Стоять на коленях БССР не собирался. Он не готов был вот так, от одного удара уже валяться на земле, он не хотел ударить в грязь лицом хоть и перед обидчиками, но одноклассниками... Обхватывая живот одной рукой он встал на ноги, стоял не слишком хорошо, чуть-чуть шатался, будто дуновение ветра и он вновь свалится на колени. Раздался смех со стороны одноклассников Юры. Они выглядели как обычные гиены. Но, с учётом того, что они и ударить могли... Заводила, или самый главный из них Юра точно не понял, подошёл к нему ближе. Республика поднял взгляд, не понимал он, что сделает или скажет его одноклассник. Но он совершенно нечего не сказал. Лишь с размаху прописал в лицо Юре. В районе глаза. БССР свалился на землю. И в живот ударили, в глаз с размаху дали... А теперь и головой он ударился об асфальт... Надо было идти с братьями и сёстрами домой... А не вот это всё. Глаза БССР держал закрытыми. Он крепко сжал веки. Всё что он помнил последнее это боль и смех даже какой-то, но не настолько ехидный. Закат мажет масляными красками жирные алые мазки по побледневшему небу. Солнце, золотой диск, давно шаром укатилось за небосвод, оставив за собой золотую полоску, медленно догорающую на горизонте. Юрка сам уже не помнит как, но оказался на заднем дворе школы. Впрочем, не принципиально ему это. Разлепляет склеившиеся кровью ресницы, распахивает веки, обнажая воздушно-голубую радужку. Белок давно заполнили капилляры, а зрачок, черная дыра, сузился до размера атома. Перед собой видит трёх ребят. А нет, их пять. А нет, снова трое — в глазах двоится. Тот, чьё лицо близко к лицу БССР держит того за воротник белой рубашки, взгляд полон презрения. Тот парень, что слева, хмыкает и подходит ближе — точно недоброе задумал. —брось его. На кой этот задохлик нам сдался? Он ведь без брата и шагу сделать не может! Тот, что держал БССР, переводит взгляд на товарищей, затем — снова на Юрку. Взгляд наполняется жалостью, но в конце концов возвращается презрение. —подонок! Отпускает БССР и тот с грохотом падает на асфальт, ударившись затылком. Зазвенело в ушах, загудело в висках. Прямо не дети, а звери. Несмотря на гул в голове, слышны удаляющиеся шаги задир, где-то сзади — тихое пение птиц. Словно прощальная мелодия — хоронят Юру на школьном дворе. Из носа тоненькой струйкой льется кровь. Ни вдохнуть, ни выдохнуть: ребра сводит, выворачивает, ломает. За закатом следуют сумерки. Темное одеяло ночи своими сильными руками обхватило небосвод, всё ещё оставив место прозрачной голубизне вечера; ещё было не так поздно. Где-то догорают последние следы солнца. Догорает и май: от него останется петрикор, сирень и кровь.