В летнем зное

Любовно поля на закате цветут. И птицы, что пели весну, Сквозь лес меня к дому, поверь, отведут. Домой я вернусь. Я дойду.

***

      Солнце, постепенно приближаясь к горизонту, с теплом светит в лицо. Под ногами при каждом шаге шуршит свежая трава, временами подмигивая нежными цветками клевера. Поднимешь голову – и в лицо подует прохладный ветерок. Вглядишься в даль – и бескрайнее поле раскинется до самого неба, до края земли. Вдалеке зеленеет перелесок, над цветами порхают бабочки, пакет с мороженым приятно оттягивает руку. Гриша идёт по зеленому полю, не смотря под ноги, и временами случайно пинает пакет, тихо шуршащий в такт перешëптываниям цветов и колосьев. Разгар июня выдался жарким, но не душным – несильный ветерок часто развевал чёлку, обдавая лицо желанной прохладой. Солнце, конечно, пекло нещадно, но сейчас, почти под вечер, при взгляде в даль поля, сливающуюся с началом неба, отсутствие на голове панамки становилось не таким уж и критичным. Гриша окинул взглядом близлежащую рощу клëнов, рукой проводя по высокой траве. Солнце засветило в глаза. Легкая улыбка сама собой расцвела на губах. Как же, всё-таки, приятно.       После невыносимых 9 месяцев учебы вдохнуть воздух, полный полевой свежести, было схоже с нектаром, который распивали боги на легендарном Олимпе. Годовые экзамены сданы, оценки получены – чего еще можно желать? Огорчало одно: Рахим, его лучший друг, с которым они каждое лето ездили в соседние деревни на великах, ловили головастиков и купались в озере, приедет только в июле, а в начале августа уже уедет в Сочи, где они с родителями пробудут чуть ли не до конца лета. Паршиво.       Рахим был старше Гриши на 3 года и в этом году сдавал экзамены. Некоторые из них уже прошли, и Волжский всё хотел написать другу, спросить про ощущения, но никак не мог найти времени: к телефону Гриша почти не прикасался. Но Рахим не обидится. Он поймёт, при встрече лишь легко посмеётся и расскажет всё в живую. Грише порой кажется, что Рахим вовсе никогда не обижается – настолько легкий у него был характер. Тарханов всегда плыл по течению, не воспринимая потенциальные поводы для обиды как что-то, действительно стоящее его внимания. И по поводу самих экзаменов он не сильно переживал: всё прошлое лето с гордо поднятой головой протягивал коронное "будь что будет" и продолжал гладить кошку, случайно встреченную на улице. Фаталистом Гриша Рахима не считал, он видел: его друг просто наслаждается жизнью, не желая отравлять единственную в своëм роде юность пожирающими переживаниями обо всём на свете. Насчет планов на будущее парень не решил совсем ничего. А ему и не надо – весь Рахим с детства был подобен свободному ветру, который летел туда, куда упадет взгляд. Это отражалось и на его младшем товарище. Пойти ночью купаться? Конечно, пошли! Пробраться на соседский участок и стырить дюжину яблок? Спрашиваешь! Поехать в деревню в 8-ми километрах от нашей, по пути завернуть не туда и несколько часов ездить по незнакомой местности? Подожди, только велик выкачу.       Гриша чувствовал, что без Рахима лето будет ужасно скучным и бесконечно длинным. Остальные ребята из деревни не были такими одновременно задорными и спокойными, как его самый-самый лучший друг. Делать было нечего уже сейчас, хотя каникулы только начались. Но оставаться на всё лето в городе казалось еще более невыносимым. С ребятами из своего класса он особо не дружит, родители с утра до вечера на работе, а в окно каждый день пышет жар душного Волгограда. Поэтому Волжский, недолго думая, и в этот раз попросил папу отвезти его к бабушке с дедушкой – в небольшую деревеньку, на юге которой искрится в лучах солнца прохладное озеро, где они с Рахимом проводят чуть ли не половину каникул. Сейчас оно поблескивало где-то в другой стороне, и Грише подумалось, что, с Рахимом или без, оно будет блестеть все лето. И все лето ему будет одинаково приятно окунуться в прохладную воду, немного поплескаться со знакомыми ребятами, а потом бежать домой, чтобы успеть на обед. Возможно, всё не так уж и плохо.       И вот парень вышел на усыпанную гравием дорожку, проложенную между двумя частями поля. Впереди виднелся перелесок, за которым и находилась его деревня. Дальнейший путь он мог пройти с закрытыми глазами – в соседнюю деревню Волжский ходил часто из-за наличия в ней магазина. Сейчас он пройдет немного вперед, обогнет небольшую разрушенную постройку, завернет налево у двойной березы и по прямой отправится к своему дому. Возможно, на обратном пути он встретит пастуха, пасущего коз в поле у фермы. Тогда он пойдет быстрее обычного: в последнюю встречу с этими животными они долго преследовали порядком напуганных Гришу и Рахима, пока пастух не повернул стадо в другую сторону.       Вот Волжский уже зашел в перелесок, уже прошел пару метров вперед, уже подошел к заброшке. Взгляд, как и всегда, мельком упал на здание, и Гриша уже хотел было отвести его, но резко остановился.       На стене разрушенного здания кто-то сидел. Гриша повернулся в сторону заброшки всем телом, раскрывая глаза и делая пару шагов вперед в попытке разглядеть человека. Подойдя еще ближе, Волжский понял – это был парень. Немного худой, белобрысый, со слегка обгорелой кожей и задумчиво опущенными веками. Он глядел вдаль – туда, где совсем недавно брёл сам Гриша. На пшеничных волосах, пробиваясь через сень деревьев, играли солнечные лучи. Сам парень немного отклонил корпус тела назад, руками опираясь на старые кирпичи. Волжскому почему-то показалось, что незнакомец не видел ничего, хотя взгляд его был направлен в поле. Вся его фигура выглядела отстранённой, слишком неподходящей для этого места. Глаза – "зеркало души" – казались слишком блëклыми, чтобы понять по ним хоть что-то.       Волжский словно в трансе подходит ещё ближе. Незнакомец не сдвинулся с места, взгляд его всё так же был устремлен в местами редеющую зелень поля. Гриша сам повернул голову туда, всматриваясь в знакомые очертания уходящей дороги и небольшого перелеска.       Сам не зная, почему, Волжский, неожиданно даже для себя, выдал:       – А за полем течëт ручей, в котором в конце июня полно головастиков.       Через пару секунд, осознав произошедшее, Гриша подорвался, сжался и резко повернул голову в сторону незнакомца. В этот раз он заметил его.       Парень смотрел ошарашенно, будто увидел призрака. Хотел что-то сказать, но передумал, продолжая рассматривать "собеседника".       Так они и смотрели друг на друга, еще не чувствуя пронизывающую воздух вокруг неловкость, пока белобрысый парень спустя пару минут молчания не ответил:       – Правда?       Голос. Его голос с непонятным слабым акцентом был похож на тихое шуршание клëна при легком дуновении ветерка, отдавал какой-то осенней меланхолией. Но ведь до осени ещё несколько месяцев жары и купания в озере!       В голове не укладывалось. Отрешенность в мальчишеском голосе ощущалась неправильной, в ней скрывалась некая ошибка, которую Гриша понять не мог. Так ведь не должно быть!       Поборов внутренее возмущение, непонятное даже ему самому, Волжский решил продолжить странный разговор:       – Ага, – неловко. Как же, черт возьми, неловко, – Могу показать.       Чего?       Что он только что сказал?       Опять. Опять он ляпнул какую-то ересь, не подумав! Почему он это предложил? Почему продолжил этот неловкий недоразговор? Почему он вообще так волнуется перед парнишкой, которого видит впервые в жизни?! Хотелось ударить себя по лицу обоими ладонями, а после спрятать свою дурную голову в песок, как, на самом деле, страусы никогда и не делают. Но ради Гриши сделают исключение.       Реакция парня была примерно аналогичной, но в этот раз он быстро собирается и придает своему лицу менее растерянный вид.       А Гриша, к своему горю, обладал привычкой идти до победного. Если играть, то ставить всё, пока не останешься без гроша в кармане. Если позориться, то так, чтобы потом было из дома стыдно выйти. Именно поэтому почти сразу же выдал:       – Меня, кстати, Гриша зовут. Не видел тебя тут раньше, – Волжский подошел к заброшке ещё ближе. – Ты здесь впервые?       Собеседник был удивлен таким напором, и, возможно, именно из-за этого не заметил, как волновался Гриша, заламывая пальцы отведенных за спину рук и старательно пряча бегающие во все стороны глаза. Сейчас его точно прогонят и он забудет этот разговор, как страшный сон, спокойно покушает клубничное мороженое и ляжет спать. Ну точно.       Но незнакомец, вопреки всем догадкам Гриши, ответил:       – Да, впервые, – еле заметный акцент в речи, скорее всего, был немецким. Непонятно было одно: что немец, неплохо разговаривающий по-русски, забыл в деревне в Волгоградской области? Странный парень обрастал загадками всё больше, и у Гриши чесались руки. От любопытства и неловкости одновременно.       Но немец, как мысленно начал называть парня Гриша, продолжил:       – У меня тут бабушка живёт. Я к ней приехал, чтобы.., – заминка. Немец странно сжался, загнанно раскрывая глаза, хмуря брови и усиленно рассматривая свои руки, делая пару судорожных вдохов и пытаясь вернуть самообладание, – Чтобы восстановиться...       Волжского напрягла резкая перемена на относительно спокойном и бесстрастном лице собеседника. Опять что-то не сходится. Будто вдруг зашло солнце, закат догорал где-то вдалеке, а поле заволокла стена густого тумана и сгущалась рядом с ними.       Гриша уже хотел было спросить, но понял – не сейчас. По лицу парня было видно: тема личная и болезненная. Прикусив язык и напряженно кивнув, Волжский замолк. Резко стало не просто неловко, стало тесно и душно, словно не удавалось вдохнуть спертый от напряжения воздух.       Но немец, судя по всему, решил ещё поболтать с Гришей, чего тот совсем не ожидал. Он полностью развернулся к Волжскому, немного наклоняясь вперед и уже более заинтересовано спросил:       – А ты много всего тут знаешь?       Парень даже попытался улыбнуться. Но эта улыбка была выдавленной, той самой "дежурной", которую надевают родители, порядком уставшие от своих надоедливых детей. От внимания Гриши это не укрылось, но, стараясь продолжить начатый диалог, он ответил:       – Ага. Каждое лето сюда катаюсь, мы с другом почти везде побывали. Могу тебе показать парочку мест... – Гриша попытался легко улыбнуться, старательно забывая про неловкость. Такая пробивная манера общения была для него в новинку, но сейчас Волжский не думал об этом. Он думал о том, что глаза парня стали немного ярче.       – Вот как... – сказал парень, прикрыв глаза и подняв уголки губ. – Знаешь, мне уже пора домой.       Ветер подул чуть сильнее, зашуршав травой.       – Я могу... проводить тебя? – Гриша звучал неуверенно, он чуть ли не зажмурился от непонятного волнения, но всё же поборол себя.       Парень же удивленно раскрыл глаза, но, подумав, лишь коротко кивнул.       Гриша улыбнулся, кивнул в ответ, развернулся и пошел назад к дороге, ожидая, пока парень спрыгнет с разрушенного здания и поспешит за ним. Волжский был рад завести нового знакомого, да такого интересного, что деревенские мальчишки и рядом не стояли! Но что-то еще привлекало в нем, чего Гриша пока не понимал. Не понимал, почему он решил продолжить разговор, игнорировать неловкость и незаинтересованность собеседника. Погруженный в свои мысли, Волжский не сразу заметил, что за спиной было подозрительно тихо: никто не спускался со стены и, тем более, не догонял его. В следующую секунду Гриша услышал неуверенное:       – Ты не мог бы... подать?       Недоуменно развернувшись, Волжский посмотрел сначала на парня, а потом в ту сторону, куда указывала его рука. И оторопел.       Немного прикрытые травой, к стене были прислонены костыли. Самые обычные, которыми пользовались люди с переломами и другими травмами ног. Гриша не понимал.       Он недоверчиво перевел взгляд на парня, потом на костыли и опять на парня. И тут взгляд зацепил деталь, которую раньше заметить не удалось: у сидящего на стене была странно перевязана левая нога. Она не была в гипсе, она была просто перевязана. Получается, не сломана? А что тогда? Может, это было просто небольшое растяжение? Тогда нужны были бы ему костыли?       Поток больно жалящих разум вопросов прервал чужой неловкий кашель. Гриша выскочил из своих мыслей, несмело поворачивая голову на парня и надеясь, что никак не задел его своим долгим молчанием.       Волжский подскочил к стене, негнущимися руками схватил костыли, чуть не уронив их, и поднял голову на парня, который пытался слезть со стены. Левая нога его не двигалась.       Руки сами потянулись к чужому телу в попытке подхватить.       – Давай я...       Не успел Гриша закончить предложение, как парень встрепенулся, ощетинился и выплюнул:       – Я сам!..       Взгляд парнишки был не столько злобным, сколько обиженным и даже затравленным. Это застало Волжского врасплох, поэтому он одернул руки и попятился назад.       Парень продолжал слезать со стены (и как только сумел забраться?), ловко пользуясь руками и одной ногой. Через небольшой промежуток времени он твёрдо стоял на земле, опираясь на костыли и засунув валики подмышки. Теперь их глаза были на одном уровне, и Гриша мог спокойно рассмотреть "нового знакомого".       Оказалось, что у белобрысого парня было, хоть и немного худое, но спортивное тело. Достаточно крепкие руки выглядывали из под рукавов серой футболки. Значило ли это, что такая нога была у него не всегда и раньше он мог заниматься спортом?.. Так, не сейчас. Поразмышлять над этим он ещё успеет.       Помимо серой футболки на новом знакомом были просторные бриджи, кеды и носки под ними. Но притягивало не это.       Больше всего затягивали глаза. Они были янтарными. Это не метафора и не преувеличение. У парня правда были янтарные глаза, ещё немного отливавшие мëдом. Гриша завис, рассматривая, пока не понял, что взгляд этих самых глаз направлен на него. Парень напротив немного нахмурился и в пол-оборота стоял по направлению к дороге, которая и вела в их деревню. Ветер тихонько зашуршал пакетом в гришиной руке (о котором сам Гриша уже забыл), напоминая о том, что уже давно пора идти домой. Волжский кивнул, скорее самому себе, чем немцу, и повернул к дороге. Незнакомец же последовал за ним, переставляя костыли. Левая нога до сих пор ни разу не двинулась.       А пока они шли, приближающееся к горизонту солнце окрасило траву персиково-золотыми красками, заходя за редкие облака и придавая им такой же нежный оттенок. На дороге, из усыпанной гравием постепенно превратившейся в простую широкую тропинку, за двумя парнями оставались следы: одни – от старых поношенных кроссовок, другие – от резиновых наконечников костылей. Где-то за спинами в шëпоте перелеска щебетали птицы, возвещая об окончании дня. Вдали уже виднелась ферма, за которой стремилось спрятаться жаркое солнце. Гриша спокойно выдохнул, когда понял, что для выпаса коз уже слишком поздно.       А небо расцветало всё более разными оттенками красного, розового и местами оранжевого; оно тянуло к себе, не давало и шанса отвести взгляд и вздохнуть спокойно. Ветер колыхал траву, временами пробираясь под легкую футболку, мягко оглаживал лицо и улетал дальше – куда-то далеко, в такие незнакомые страны, что хотелось проводить его взглядом.       И вокруг было до того мирно, что разговор завязался сам собой. И, видимо, окружение было настолько расслабляющим, что говорить начал не Гриша.       – У вас всегда тут так... спокойно? – парень повернулся на Волжского, боковым зрением продолжая смотреть под ноги, чтобы случайно не попасть костылём в одну из многих небольших вмятин в неровной дороге.       – Часто. Я бы сказал, что давно привык и не обращаю внимания. Но всё никак привыкнуть не могу... – парень опустил взгляд на дорогу, слабо улыбаясь своим мыслям. И поэтому не заметил, как шедший рядом удивленно поднял на него взгляд. Но разговор продолжался, – Я, кстати, почти сразу заметил. Ты иностранец?       – Я из Германии, из Штутгарта, – дождавшись утвердительного кивка от собеседника, парень продолжил. – Часто бывал в деревне под городом. Там почти так же, как и здесь. Всё похоже...       Последние слова прозвучали чуть тише и отрешеннее, чем остальная фраза. Гриша вопросительно нахмурился, глядя вперёд.       Ещё кое-что не давало покоя.       – Для немца ты очень хорошо разговариваешь по-русски... – Волжский неловко почесал шею: не получается найти нужные слова.       Благо, собеседник понял, какую мысль хотели до него донести, и ответил на неозвученный вопрос:       – Я немец лишь наполовину. Моя мать русская, у бабушки по её линии я, как раз, тут и живу. Она с детства учила меня русскому, но жил я в Германии, поэтому одинаково хорошо говорю на обоих языках.       Гриша еле сдержал удивлённый свист. До сих пор не верилось, что такой интересный человек встретился ему случайно, на какой-то заброшке рядом с деревней под Волгоградом.       Разговор тем временем стал более естественным и начинал потихоньку затягивать. Парень, имени которого Гриша до сих пор не знал, затягивал сильнее.       – Видишь те домики? – Волжский указал пальцем в сторону фермы, постепенно скрывающейся в догорающем закате. – Это ферма, тут рядом ежедневно пасут коров и коз. Издалека за ними наблюдать очень интересно.       О том, как они с другом позорно убегали от стада этих самых коз, говорить пока не хотелось.       А парень лишь устремил взгляд на ферму и кивнул.       Дальше они шли, наслаждаясь вечерней тишиной. Ветер шептал что-то об облаках и душистых цветах, но Волжский, увлеченный разговором, расслышать не смог. Трава зашуршала под ногами, когда двое выбрались на усыпанную гравием дорогу. Гриша по привычке направился к своей улице, временами поглядывая на небо, так непредсказуемо меняющее свои краски.       – Подожди...       Волжский обернулся и увидел, как его недавний собеседник, опираясь на костыли, стоял у улицы, которую сам Гриша привычно пропустил.       "Ах, точно!" – вспомнил парень, спешно подбегая к знакомому.       – Я живу на этой, – зачем-то уточнил парень, разворачиваясь на костылях в глубину улицы. Волжский же пошел за ним.       – Вон там мой дом, – немец с непривычки хотел указать рукой, но вовремя опомнился и лишь качнул головой в сторону своего участка.       Под ногами хрустели мелкие камушки, на краю дороги зашуршали кусты: возможно, пробежала кошка. Писк комаров начинал слышаться всё чаще, а кожа – неприятно простреливать укусами этих противных насекомых. Наверное, стоило ускориться.       Парни остановились у забора, через щель между ним и калиткой виднелся ухоженный сад. Оттуда же выглядывала яблоня, усыпанная еще зелеными плодами.       Сейчас стоило попрощаться.       – Пока?.. – Гриша поднял ладонь в прощальном жесте, неуверенно поднимая глаза на парня.       – Пока, – кивнул немец, спиной разворачиваясь к Волжскому и собираясь уйти. Но, будто резко что-то вспомнив, повернулся назад.       На лице немца расцвела улыбка – слабоватая, но в этот раз настоящая, даже отдающая теплом, отчего Гриша опешил. Парень напротив смотрел на него, опершись на левый костыль. Янтарные глаза за все пару десятков минут недознакомства ещё никогда не были такими яркими, собирающими в себе все оттенки вспышек закатных цветов. Они блестели медовым цветом, переливаясь в последних лучах солнца.       – Я Вильгельм.       Парень скрылся за хлопнувшей калиткой, а Волжский до сих пор стоял у забора, уставившись в дверь, в то место, где только что был Вильгельм.       И лишь спустя пару минут понял, что всё это время не знал имени парня с волшебными глазами.

***

      Дорога до собственного участка прошла как в тумане. Гриша зашел в дом, сказал что-то деду, положил порядком подтаявшее мороженое в морозилку, выбрав себе одно клубничное. По дороге на кухню бабушка спросила его, почему он так задержался. Волжский ответил, сам уже не помнил, что именно. Он не помнил, как доел мороженое, как умылся перед сном, как поднялся в свою комнату на второй этаж, как лег в кровать. Помнил только, как долго не мог заснуть. Потому что янтарные глаза не шли из головы, а на языке крутилось только одно слово – Вильгельм.